— Он хорошо справляется с возрастающей нагрузкой своих занятий, — сказала Лусилла, когда она и Тараза направились к шахте лифта.
   Тег перенес внимание на Одраде. Когда его глаз скользнул по лицу Шванги, он заметил ее раздражение, которое она и не старалась скрывать.
   «Была ли Лусилла сестрой или дочерью Одраде?» — задумался Тег. Ему внезапно пришло в голову, что таким сходством Бене Джессерит преследовал определенные цели. Да, конечно! Лусилла — Геноносительница!
   Шванги справилась со своим раздражением. Она с любопытством поглядела на Одраде.
   — Я как раз собиралась сесть за обед. Сестра, — сказала Шванги. — Не желаешь ли присоединиться ко мне?
   — Я должна перемолвиться словечком с башаром наедине, — сказала Одраде. — Если все в порядке, то ведь нам можно будет поговорить прямо здесь? Гхола не должен меня видеть.
   Шванги насупилась, не стараясь больше скрывать свое разочарование в Одраде. Эти, на Доме Соборов, соблюдают верность своей стороне. Ни одна… никому не удалить ее с этого командного поста, дающего возможность наблюдать. Оппозиция имеет свои права!
   Ее мысли были ясны даже Тегу. Он отметил, как холодно выпрямилась Шванги, когда их покидала.
   — Плохо, когда Сестра обращается против Сестры, — сказала Одраде.
   Тег подал капитанше охраны знак покинуть помещение. Одраде ведь сказала: НАЕДИНЕ, ЗНАЧИТ, ОСТАЕМСЯ НАЕДИНЕ. Одраде он сказал:
   — Это одна из моих зон. Здесь за нами не могут проследить ни шпионы, ни технические средства.
   — Я так и думала, — сказала Одраде.
   — Но там у нас есть служебная комната, — Тег кивнул налево. — Мебель, даже песьи кресла, если ты предпочитаешь.
   — Терпеть не могу этих песьих кресел, угодливо пытающихся принять твою форму, — сказала она. — Не можем ли мы поговорить здесь? — она взяла Тега за руку. — Может, мы немного пройдемся. У меня все затекло от сидения в этом лайтере.
   — Что тебе предписано мне рассказать? — спросил он, когда они двинулись.
   — Мои жизни-памяти не являются выборочно отфильтрованными, — сказала она. — Я владею ими всеми — естественно, лишь по женской линии.
   — Вот как? — Тег поджал губы. Это было не то вступление, которого он ожидал. Одраде больше похожа на ту, что берет быка за рога.
   — Тараза говорит, ты прочел «Манифест Атридесов». Хорошо. Ты знаешь, что это вызвало растерянность во многих местах.
   — Шванги уже превратила его в средство борьбы против вас, Атридесов.
   Одраде торжественно и серьезно на него поглядела. Как сообщали все доклады, Тег оставался внушительной фигурой, но она знала это и без докладов.
   — Мы оба Атридесы, ты и я, — сказала Одраде.
   Тег стал весь внимание.
   — Твоя мать объяснила это тебе во всех подробностях, — сказала Одраде, — когда ты приехал домой на Лернаус на свои первые школьные каникулы.
   Тег остановился и поглядел на нее. Откуда ей это известно? Насколько он знал, он никогда прежде не встречал некую далекую Дарви Одраде и не беседовал с ней. Может, о нем были особые разговоры на Доме Соборов? Он промолчал, заставляя Одраде самой поддерживать разговор.
   — Я перескажу тебе разговор между мужчиной и моей матерью по рождению, — сказала Одраде. — Они — в постели, мужчина говорит: «Я породил нескольких детей, когда впервые сбежал из тесных уз Бене Джессерит, считая себя в то время независимым, вольным по собственному выбору поступать на службу и воевать, где угодно».
   Тег и не старался скрыть удивления. Его собственные слова! Память ментата подсказала, что Одраде воспроизвела их с точностью механического записывающего устройства. Даже интонация!
   — Еще? — спросила она, поскольку он продолжал неотрывно на нее смотреть. — Очень хорошо. Мужчина говорит: «Это было, конечно, до того, как меня отправили в школу ментатов. Как же это мне открыло глаза! Я никогда, ни на секунду не был вне пределов видимости Ордена! Я никогда не был свободным».
   — Даже, когда я произносил те слова, сказал Тег.
   — Верно, — держа его под руку, она стиснула его локоть, увлекая дальше по залу. — Все дети, отцом которых ты был, принадлежали Бене Джессерит. Орден не позволит, чтобы наш генотип использовался, как угодно случаю.
   — Пусть мое тело хоть к Шайтану сгинет, но их драгоценный генотип останется на попечении Ордена, — сказал он.
   — На моем попечении, — сказала Одраде. — Я — одна из твоих дочерей.
   И опять он заставил ее остановиться.
   — Я думаю, ты знаешь, кто моя мать, — сказала она. Она подняла руку, призывая его к молчанию, когда он попытался ответить. — В именах нет необходимости.
   Тег внимательно разглядывал лицо Одраде, узнавая знакомые черты. Сильнейшее сходство между матерью и дочерью, но кто же тогда Лусилла?
   Словно услышав его вопрос, Одраде сказала:
   — Лусилла из параллельной линии выведения. Просто замечательно, чего можно достигнуть верно проведенным скрещиванием?
   Тег откашлялся. Он не чувствовал эмоциональной привязанности к этой заново обретенной дочери. Ее слова и другие важные сигналы поведения — вот что требовало его первоочередного внимания.
   — Это не случайный разговор, — сказал он. — Это все, что ты должна мне открыть? По-моему, Верховная Мать сказала…
   — Есть и кое-что еще, — сказала Одраде. — Манифест. И я — его автор. Я написала его по распоряжению Таразы и следовала ее подробным инструкциям.
   Тег окинул глазом огромное помещение, удостоверяясь, что их никто не подслушивает. Он проговорил, понизив голос:
   — Тлейлаксанцы распространяют его, где только могут.
   — Именно на это мы и надеялись.
   — Зачем ты мне это рассказываешь? Тараза сказала, что ты должна будешь подготовить меня к…
   — Придет время, когда ты поймешь нашу цель. Желание Таразы — с этого времени ты принимаешь собственные решения и действительно становишься свободным в своих действиях.
   Еще не замолчав, Одраде увидела стеклянный блеск ментата в его глазах.
   Тег глубоко вздохнул. «Взаимозависимости и ключевые бревна!» Чутьем ментата он уловил модель огромного размера, уже за пределами накопленных им данных. Он и на секунду не мог поверить, что Одраде пошла на такую откровенность из-за какой-то кровной привязанности. В ней была фундаментальная, догматичная и ритуальная сущность, воспитанная тренировками Бене Джессерит. Одраде, дочь из его прошлого, была полной Преподобной Матерью с грандиозными силами мышечного и нервного контроля и полная жизнями-памятями по женской линии! Она была одной из особенных! Она знала такие уловки жестокости, о которых очень немногие когда-либо вообще подозревали. И все равно, это сходство, эта сущность оставались, а ментат всегда такое видит. Чего она хочет?
   «Подтверждения моего отцовства? У нее, наверняка, уже есть все подтверждения, которые она только может иметь».
   Наблюдая сейчас, как она терпеливо ждет, когда его мысли придут к какому-либо решению, Тег вспомнил, что часто и вполне правдиво говорилось, что Преподобные Матери больше уже не вполне члены человеческой расы, они движутся где-то вне главного течения, может, параллельно к нему, может быть периодически ныряя в него ради своих собственных целей, но они навсегда отстранены от человечества. Они самоотстранились. Это опознавательный знак Преподобной Матери — ощущение сверхличности, которое делает их ближе к давно умершему Тирану, чем к тому человеческому стаду, из которого они вышли.
   Манипулирование. Вот их примета. Манипулирование всем и вся.
   — Я должен стать глазами Бене Джессерит, — сказал Тег. — Тараза хочет, чтобы я принимал за всех вас человеческие решения.
   Явно довольная, Одраде стиснула его руку.
   — Какой же у меня отец!
   — У тебя действительно есть отец? — спросил он и пересказал ей то, что подумал сейчас о Бене Джессерит, о том, как они отстранились от человечества.
   — Вне человечества, — сказала она. — До чего же занятная идея. А Навигаторы Союза тоже вне своего исходного человеческого?
   Он поразмыслил над этим. Навигаторы Союза имели сильные отклонения от человечества в его обычной форме. Рожденные в космосе, проводящие свои жизни в чанах меланжевого газа, — искажающих исходную форму, — они вытягиваются, у них перестраиваются конечности и внутренние органы. Но молодой Навигатор, будучи в этрусе и до погружения в чан, способен скрещиваться с нормальной женщиной. Это уже демонстрировалось. Они становились не-людьми, но не так, как Бене Джессерит.
   — Навигаторы — не родня вам по мышлению, — сказал он.
   — Они думают по-человечески. Проведение корабля сквозь космос, даже обладание ясновидением для прозрения безопасного пути — все равно, модель их мышления такова, что ее может воспринять человек.
   — Ты не воспринимаешь нашу модель?
   — Воспринимаю насколько могу, но где-то в вашем развитии вы вышли за пределы исходной человеческой модели. Наверное, вы даже можете достаточно хорошо представлять проявления совести, чтобы казаться людьми. Вот и ты сейчас, так держишь меня под руку, как будто ты и в самом деле моя дочь.
   — Я твоя дочь, но я удивлена, что ты так мало думаешь о нас.
   — Совсем наоборот, я стою перед тобой в благоговении.
   — Перед своей собственной дочерью?
   — Перед любой Преподобной Матерью.
   — По-твоему, мы существуем только для того, чтобы манипулировать меньшими творениями?
   — По-моему, вы больше по-настоящему не ощущаете себя людьми. Есть в вас какой-то пробел, нехватка чего-то, что-то устранено. Вы больше не из нас.
   — Спасибо, — сказала Одраде. — Тараза говорила мне, что ты не заколеблешься говорить правдиво, но я и сама знала это.
   — К чему вы меня приготовили?
   — Ты узнаешь, когда это произойдет… Вот и все, что я могу сказать… И все, что мне дозволено сказать.
   «Опять манипулирование, — подумал он. — Черт их побери!»
   Одраде кашлянула. Она, вроде, собиралась еще что-то сказать, но промолчала, и молча пошла с Тегом в обратный путь.
   Хотя она и заранее знала, что наверняка скажет Тег, его слова ее ранили. Ей хотелось сказать ему, что она — одна из тех, кто до сих пор чувствует себя человеком, но его суждение об Ордене нельзя было отрицать.
   «Мы приучены отвергать любовь. Мы можем изобразить ее, но каждая из нас способна прервать представление в любой момент».
   Позади них послышались звуки. Они остановились и обернулись. Лусилла и Тараза выходили из шахты лифта, небрежно обсуждая свои наблюдения за гхолой.
   — Ты абсолютно права, обращаясь с ним, как с одной из нас, — сказала Тараза.
   Тег слышал, но не делал никаких выводов, пока они ждали приближения двух женщин.
   «Он знает, — подумала Одраде. — Он не спросил меня о моей матери по рождению. Там не было уз, не было настоящего кодирования. Да, он знает».
   Одраде закрыла глаза, и память с поразительной силой воспроизвела перед ней живописное полотно. Эта картина висела на стене утренней комнаты Таразы. Благодаря мастерству икшианцев, чудеснейшая герметичная рама и покрытие из невидимого глазу плаза полностью сохраняли картину. Одраде часто останавливалась перед картиной, каждый раз с ощущением, что стоит лишь протянуть руку — и действительно коснешься древнего холста, столь хитроумно сохраненного икшианцами.
   «Домики в Кордевилле».
   Это название, данное картине самим художником, как и имя художника, сохранилось на начищенной табличке: Винсент Ван Гог.
   Эта вещь была датирована временем столь древним, от которого лишь редкие остатки — такие, как эта картина — уцелели, донося физическое впечатление о тех эпохах. Прежде она старалась вообразить путешествия, совершенные этой картиной, ту цепь случайностей, которые привели ее, неповрежденной, в комнату Таразы.
   При реставрации и консервации картины икшианцы проявили себя во всем блеске. Зритель мог коснуться темное пятна в нижнем левом углу рамы. И немедленно до глубины души поражала истинная гениальность еще и икшианца, отреставрировавшего и спасшего гениальную работу. Имя этого икшианца было на раме: Мартин Буро. Это пятнышко, едва его коснешься пальцем, становится проекцией чувств — блаженство побега от той технологии, что произвела и Икшианскую Пробу. Буро восстановил не только картину, но и душу художника — зритель, приложивший палец, познавал, с каким чувством наносил Ван Гог каждый мазок. Все было поймано в этих мазках кисти, запечатлено с помощью человеческих движений.
   Одраде так много раз, полностью поглощенная, простаивала перед этой картиной, что у нее возникало чувство, будто она могла бы сама ее заново воспроизвести.
   Сейчас, на фоне обвинений Тега, Одраде припомнила, что она испытывала перед картиной, и сразу же поняла, почему память воспроизвела этот образ, почему картина до сих пор ее очаровывала. На короткое время она всегда чувствовала себя полностью человеческой, осознавала домики, как места обитания настоящих людей, осознавала неимоверную полноту живой цепи человечества, которое остановилось перед личностью сумасшедшего Винсента Ван Гога, остановилось, чтобы запечатлеть себя.
   Тараза и Лусилла остановились приблизительно в двух шагах от Тега и Одраде. От Таразы попахивало чесноком.
   — Мы чуть задержались, чтоб перекусить, — сказала Тараза. — Вы ничего не хотите?
   Это был самый что ни на есть неправильный вопрос. Одраде высвободила руку из руки Тега. Она быстро повернулась и вытерла глаза манжеткой. Опять поглядев на Тега, она увидела удивление на его лице. «Да-да», — подумала она, — «эти слезы настоящие!»
   — Мне думается, мы здесь сделали все, что могли, — сказала Тараза. — Тебе пора двигаться на Ракис, Дар.
   — Давным-давно пора, — ответила Одраде.



~ ~ ~




   Жизнь не может найти разумных доводов для подкрепления этому, может быть источником пристойного взаимоуважения, если только каждый из нас не полон решимости вдохнуть в нее эти качества.

Ченоэ: «Беседы с Лито II».




 
   Хедли Туек, Верховный жрец Разделенного Бога, испытывал все возраставший гнев на Стироса. Стирос, сам слишком старый, чтобы надеяться занять скамью Верховного Жреца, имел сыновей, внуков, многочисленных племянников, и перенес свои личные амбиции на свою семью. Циничный человек этот Стирос. Он представлял могущественное направление в жречестве, так называемое «научное сообщество», влияние которого было лукаво и навязчиво. Их отклонения были опасно близки к ереси.
   Туек напомнил себе, что не раз уже бывали прискорбные и несчастные случаи — Верховный Жрец пропадал в пустыне Стироса и его единомышленников хватит на то, чтобы сотворить подобный несчастный случай.
   В Кине был полдень. Стирос только что удалился в явном расстройстве. Стирос хотел, чтобы Туек отправился в пустыню и лично понаблюдал там за очередной вылазкой Шиэны. Питая подозрение насчет этого приглашения, Туек его отклонил.
   Последовал странный спор, полный едких намеков, смутных ссылок на поведение Шиэны и словесных нападок на Бене Джессерит. Стирос, всегда полный подозрений насчет Ордена, сразу же невзлюбил новую настоятельницу Оплота Бене Джессерит на Ракисе, эту… как же ее звать? Ах, да, Одраде. Странное имя, но ведь Сестры часто принимают странные имена. Такова их привилегия. Сам Бог никогда не выступал против благодетельной основы Бене Джессерит. Против отдельных Сестер — да, но ведь Орден в целом был сопричастен к Святому видению Божию.
   Туеку не нравилось, как Стирос говорит о Шиэне. Туек, в конце концов, цинично заставил Стироса остыть, заговорив с ним так, как подобает говорить в Святая Святых, пред высоким алтарем и образами Разделенного Бога. Призматические передатчики лучей отбрасывали тонкие клинья яркого света сквозь блуждающий аромат тлеющего меланжа на двойную линию высоких колонн, ведущих к алтарю. Туек знал, что сказанное в такой обстановке восходит непосредственно к Богу.
   — Господь действует через нашу нынешнюю Сиону, — сказал Туек Стиросу, и заметил смятение на лице старого советника. — Шиэна — живое воплощение Сионы, того человеческого инструмента, что способствовал переводу Его в Разделение.
   Стирос впал в ярость, наговорив такого, что не осмелился бы повторить перед полным Советом. Он слишком полагался на свои давние отношения с Туеком.
   — Говорю тебе, она окружена взрослыми, полными намерений присягнуть ей и…
   — И Богу! — Туек не мог дозволить такому слову быть пропущенным.
   Наклоняясь вплотную к Верховному Жрецу, Стирос проскрежетал:
   — Она в центре образовательной системы, доставляющей все, чего ни пожелает ее воображение, мы не отказываем ей ни в чем!
   — Нам и не следует!
   Словно Туек ничего и не сказал, Стирос заявил:
   — Я там снабдил ее записями из Дар-эс-Балата!
   — Я — Книга Судьбы, — напевно процитировал Туек собственные слова Бога из хранилища в Дар-эс-Балате.
   — Именно! И она вслушивается в каждое слово!
   — Почему это тебя тревожит? — самым спокойным тоном осведомился Туек?
   — Мы не проверяем ее знания, она проверяет наши!
   — Значит, Господь того хочет.
   Туек, ждал, пока старый советник, на лице которого отразился лютый гнев, выдвинет новые доводы. Возможности для таких доводов были, конечно же огромными. Туек этого и не отрицал. Все дело в том, как что истолковывать. Вот почему толкование всегда должно принадлежать исключительно Верховному Жрецу. Несмотря на их взгляд на историю (а может быть из-за), жречество очень много знало о том, как Бог обосновался на Ракисе. Они обладали самим Дар-эс-Балатом со всем содержимым — самой ранней из всех известных не-палат. Тысячелетиями, пока Шаи-Хулуд превращал зеленевшую планету Арракис в пустыню Ракис, Дар-эс-Балат ждал под песками. Из этого святого хранилища жречество получило собственный голос Бога, Его отпечатанные слова и даже его голографические изображения. Они знают, что пустынная поверхность Ракиса воспроизводит первоначальный облик планеты — самое начало — когда она была единственным известным источником святого спайса.
   — Она спрашивает о семье Бога, — сказал Стирос. — С чего бы ей спрашивать о…
   — Она испытывает нас. Представляем ли мы Им Их надлежащие места? От Преподобной Матери Джессики к ее сыну, Муад Дибу, и к его сыну Лито Второму — святая Троица небесная.
   — Лито Третий, — пробормотал Стирос. — Как насчет того Лито, что умер от рук сардаукаров? Как насчет него?
   — Осторожнее, Стирос, — предостерег Туек. — Ты знаешь, что мой прапрадед провозгласил в ответ на этот вопрос с этой самой скамьи. Наш Разделенный Бог был воплощенной частью и Его, пребывающего на небесах, став посредником земной власти. Эта часть его осталась безымянной, каковой всегда должна быть Истинная Суть Бога!
   — Да ну?
   Туек расслышал ужасный цинизм в голосе старика. Слова Стироса как будто дрожали в насыщенном ароматами воздухе, требуя сурового возмездия.
   — Тогда, почему она спрашивает, как Лито превратился в Разделенного Бога? — осведомился Стирос.
   Сомневается ли Стирос в святой метаморфозе? Туек пришел в ужас. Он сказал:
   — В свое время она нас просветит.
   — Наши хилые объяснения должны наполнять ее разочарованием, — съязвил Стирос.
   — Ты заходишь слишком далеко, Стирос!
   — Да неужели? Ты не находишь просвещающим то, что она спрашивает, как это песчаная форель поглотила большинство вод Ракиса и заново сотворила пустыню?
   Туек постарался скрыть нараставший гнев. Стирос и в самом деле представлял опасное направление в жречестве, но его тон и слова поднимали вопросы, на которые Верховным Жрецом был дан ответ давным-давно. Метаморфоза Лито II породила бессчетную песчаную форель, каждая из которых была наделена частицей Его. От песчаной форели к Разделенному Богу — известная последовательность, которой поклоняются. Сомневаться в ней — значит отрицать Бога.
   — Ты сидишь здесь и ничего не делаешь! — обвинил Стирос, — мы — пешки в…
   — Довольно! — Туек достаточно наслушался цинизма этого старика. Со всем подчеркнутым достоинством своего сана, Туек произнес слова Бога:
   — «Твой Владыка очень хорошо знает, что у тебя на сердце. Достаточно тебе заглянуть к себе в душу, чтобы она выступила против тебя обвинительницей. Мне нет надобности в свидетелях. Ты не прислушиваешься к своей душе, но прислушиваешься вместо этого к своим гневу и ярости».
   Стирос удалился в испуге и смятении.
   В тягостном размышлении, Туек облачился в самое подходящее парадное облачение — белое, с золотом и пурпурным — и отправился навестить Шиэну.
   Шиэна была в саду на крыше центрального жреческого комплекса, вместе с Канией и еще двумя — молодой жрицей по имени Балдик, личной служанкой Туека, и жрицей-послушницей по имени Кипуна, которая вела себя, по мнению Туека, слишком подражая Преподобным Матерям. Орден имеет здесь, конечно, своих шпионов, но Туек не любил, когда это бросалось в глаза. Кипуна занималась, в основном, физической подготовкой Шиэны, и между девочкой и жрицей-послушницей установилось взаимопонимание, возбуждавшее ревность Кании. Даже Каниа, однако, не могла перечить приказаниям Шиэны.
   Все четверо стояли рядом с каменной скамьей, почти в тени вентиляционной башни. Кипуна держала правую руку Шиэны, манипулируя пальцами девочки. Шиэна все подрастает, отметил Туек. Уже шесть лет она была на его попечении. Ему было видно, как под ее одеянием начинают проступать едва развивающиеся груди. Не было ни ветерка на крыше, и воздух тяжело входил в легкие Туека.
   Туек оглядел сад — лишний раз убедиться в прилежном исполнении его распоряжения о мерах безопасности. Никогда не знаешь, откуда может грянуть опасность. Четверо из личной охраны Туека, хорошо вооруженные, но скрывавшие оружие, располагались по четырем углам крыши. Парапет, окружавший сад, был высоким, как раз, чтобы высовывались лишь головы охранников. Единственным более высоким сооружением, чем эта жреческая башня, была первая ветроловушка Кина, приблизительно в тысяче метров к западу.
   Несмотря на явные свидетельства, что все его приказы о мерах безопасности выполняются, Туек почувствовал опасность. Не Бог ли его предостерегает? Мысли Туека до сих пор бередил цинизм Стироса. Правильно ли позволять Стиросу так много воли?
   Шиэна увидела приближающегося Туека и прервала странное упражнение по разработке пальцев, которое она исполняла под руководством Кипуны. С видом всепонимающего терпения девочка безмолвно застыла и устремила взгляд на Верховного Жреца, заставив своих спутниц повернуться посмотреть туда же, куда и она.
   Для Шиэны Туек не был кем-то, внушавшим страх. Она, скорее, даже любила старика, несмотря на то, что некоторые его вопросы были такими путаными. А его ответы! По полной случайности она открыла тот вопрос, который больше всего досаждал Туеку: «Почему?»
   Некоторые из присутствовавших жрецов истолковали этот вопрос вслух как: «Почему вы в это верите?»
   Шиэна немедленно ухватилась за это, и впоследствии ее пробы Туека и других приобрели неизменную форму: «Почему в это верят?»
   Туек остановился приблизительно в двух шагах от Шиэны и поклонился.
   — Доброе утро, Шиэна, — он нервно дергал шеей над воротником своего облачения. Солнце припекало плечи, и он подивился, почему девочка так любит сюда подниматься.
   Шиэна неотрывно глядела на Туека испытующим взглядом. Она знала, что этот взгляд смущает его.
   Туек откашлялся. Когда Шиэна вот так глядела на него, он всегда гадал: «Не Бог ли это глядит на меня ее глазами?»
   Заговорила Каниа:
   — Шиэна сегодня все спрашивает про Рыбословш.
   Самым елейным голосом Туек ответил:
   — Собственная Святая Армия Бога.
   — Вся армия из женщин? — спросила Шиэна. Она говорила так, словно не могла в это поверить. Для тех, кто находился в самом низу ракианского общества, Рыбословши были названием из древней истории, развеянным во Времена Голода.
   «Она испытывает меня», — подумал Туек. Рыбословши. Современные носительницы этого названия — всего лишь небольшая торгово-шпионская делегация на Ракисе, состоящая из мужчин и женщин. Их древние корни не имели больше никакого значения для нынешней деятельности, руководимой, в основном. Иксом.
   — В армии Рыбословш всегда были советники-мужчины, — сказал Туек. Он внимательно приглядывался, как отреагирует на это Шиэна.
   — И еще всегда были Данканы Айдахо, — сказала Каниа.
   — Да, да, конечно, Данканы Айдахо, — Туек постарался не выдать своего недовольства. Всегда эта женщина суется! Туеку не нравилось, когда ему напоминали об этом аспекте исторического присутствия Бога на Ракисе. Возобновляемые гхолы и их положение в Святой Армии как бы давали некую индульгенцию Бене Тлейлаксу. Но никак не уйдешь от факта, что Рыбословши охраняли Данканов от любого вреда — действуя, разумеется, по приказанию Бога. Данканы были святыми, никакого в этом сомнения, но святыми особого рода. Бог сам повествует, что лично убил нескольких Данканов, явно переправляя их прямо в рай.
   — Кипуна рассказывала мне о Бене Джессерит, — сказала Шиэна.
   Как же мечется ум этой девочки!
   Туек откашлялся, сознавая свое собственное противоречивое отношение к Преподобным Матерям. Почтение требовалось к тем, которые были «возлюбленными Бога», таким, как святая Ченоэ или святая Хви Нори, Невеста Божия — тайная Преподобная Мать. Почитая эти особые обстоятельства, жречество испытывало крайне угнетающую ответственность перед Бене Джессерит, которая материально выражалась, в основном, в продаже Ордену меланжа по смехотворно низким ценам, по сравнению с теми, что заламывал Тлейлакс. Шиэна, самым простодушным голосом, проговорила: