Генриетта-Мария держала в руках письмо с ответом Чарлза и по мере чтения ее начала захлестывать ярость.
   "Не дай им переубедить тебя, - писал Чарлз, - даже под угрозой наказания; во-первых, они не осмелятся употребить силу, а во-вторых, как только они совратят тебя, для них все кончится и они навсегда потеряют интерес к тебе. Если для тебя не имеют веса мои указания, вспомни последние слова покойного отца: "Оставайся предан своей вере и не позволяй пошатнуть себя в ней!" Если ты поступишь иначе, знай, что эти слова - последние, которые ты слышал от своего брата,
   Нежно любящего тебя
   Карла II".
   Против королевы объединилась ее собственная семья! Это было больше, чем она могла вынести. Королева и мать не позволит обращаться с собой таким образом, она решит вопрос о религиозной принадлежности своего сына раз и навсегда. Она и без того слишком долго ждала, но этот день окончательно перевернул ее жизнь.
   Придя к Генри, она страстно обняла его и сказала:
   - Сын мой! Как ни грустно, но я вынуждена поступить с тобой жестоко - меня заставляет сделать это любовь к тебе. Ты должен ясно понимать это.
   - О, мама, - сказал маленький мальчик, и его глаза наполнились слезами, пойми меня, пожалуйста, я же дал слово папе.
   - Пожалуйста, Генри, не говори мне о папе. Бывают дни, когда память о нем приносит больше страданий, чем обычно. Я знала его больше, чем ты, дитя. До твоего рождения мы провели вместе много лет, и горе, которое ты испытываешь из-за потери папы, ничто по сравнению с моим горем.
   - Мама.., тогда.., это из-за него, ты же понимаешь...
   - Ты устал, сын мой, от разговоров на эту тему, - прервала она его. - Бог свидетель, я устала не меньше. Давай не будем больше испытывать терпение друг друга. Иди в свою комнату, а я пришлю к тебе аббата Монтагю.
   - Пожалуйста, мама, не надо. Я ничего не могу поделать... Пойми же наконец меня...
   - Иди, сын мой. Выслушай аббата, а потом дай мне твой окончательный ответ.
   - Я не скажу ничего нового...
   Она мягко оттолкнула его от себя, как обычно в таких случаях, утирая глаза.
   Он пошел в свои покои, и тут же появился аббат. Утомленно слушая наставления духовника, мальчик все сильнее утверждался в нежелании изменять вере, в которой был крещен, и слову, данному отцу.
   - Сердце твоей матери, королевы, будет разбито, - предостерег напоследок аббат. - Я даже боюсь подумать, каково будет ее решение!
   - Я ничего не могу поделать, - ответил мальчик. - У меня может быть только один ответ.
   Аббат ушел от него и направился к Генриетте-Марии, сидевшей со своей младшей дочерью в комнате последней: они шили алтарное покрывало для монастыря в Шайо.
   - Ваше величество, - обратился Монтагю. - Боюсь, что у меня для вас только плохие новости. Мальчик продолжает упорствовать в ереси, все более превращаясь в закоренелого еретика.
   Генриетта-Мария встала, уронив алтарное покрывало на пол. Дочь увидела, как пунцовая краска разливается по лицу матери, как, скрестив руки, она разражается криком:
   - Очень хорошо! Тогда все кончено. Он увидит, что это значит - насмехаться над Богом и над матерью. Идите к нему и скажите, что он никогда больше не увидит моего лица. Идите немедленно и передайте мои слова. Я не в силах больше переносить такие страдания. Я устала. Я направляюсь в Шайо, где буду молиться. Только там я и нахожу в этой жизни покой.
   - Мама, - вскрикнула Генриетта. - Мама, что ты говоришь? Ты не сделаешь этого.
   - Я знаю, что делаю. Никогда более не желаю его видеть! Я хочу забыть, что родила его.
   - Но он поклялся отцу, мама. Он поклялся. Ты же должна это понимать.
   - Мне понятно только, что он хочет посмеяться надо мной. Я его заставлю раскаяться! Он пожалеет об этом! Аббат! Передайте ему мои слова. Неблагодарный мальчишка! Он мне больше не сын!
   Генриетта-Мария стремглав выбежала из комнаты. Дочь медленно подняла с пола алтарное покрывало, села на табуретку и закрыла лицо руками. Будет ли конец несчастьям, которые преследуют ее семью?
   ***
   Через некоторое время она поднялась. Нужно пойти к Генри. Бедный Генри! Он так мечтал вернуться к своим родным!
   Она прошла в покои брата: с ним разговаривал Монтагю, и лицо Генри было белым; казалось, он подавлен, но оставался недоверчивым. Очевидно, он не понимал, что ему говорит этот человек, потому что не мог поверить, что мать может отказаться от него.
   - Подумайте только, что все это будет означать, - говорил Монтагю. - Если ваша мать отвернется от вас, как вы будете жить? Как вы будете питаться? Чем будете платить слугам?
   - Не знаю, - жалобно сказал Генри. - Я не понимаю.
   - Тогда ступайте к королеве и скажите ей, что будете хорошим сыном, и она найдет способ успокоить ваше сердце.
   - Боюсь, сэр, - сказал Генри, - и, хотя голос его дрожал, губы были твердо сжаты, - боюсь, этот способ окажется бездейственным, потому что мое сердце не сможет успокоиться, если окажутся нарушены заветы моей религии и слово, данное отцу.
   Пришел Джеймс и, услышав последнюю новость, изумился.
   - Но мама не способна сделать это! - воскликнул он. - Пойду навещу ее. Это, должно быть, какая-то ошибка.
   И он торопливо вышел из комнаты. Генриетта положила руку на плечо Генри.
   - Не унывай, братец, - попросила она. - Это наверняка недоразумение. Ты ведь слышал, что сказал Джеймс?
   Но вскоре Джеймс вернулся.
   - Мать в ярости, - сказал он. - Она заявила, что отныне не желает общаться с сыновьями иначе как через Монтагю.
   - А потом она нас обоих бросит, Джеймс, - сказал Генри. - О, Джеймс, я почти жалею о том, что мне разрешили приехать во Францию. В Кэрисбруке я чувствовал себя счастливее, чем здесь.
   - Я бы хотела хоть что-то сделать, - сказала Генриетта. - Я не верю, что мама имела в виду именно это. Она была не в духе, но это пройдет. Пойди к ней, Генри, поговори. Она должна вот-вот отправиться в Шайо на мессу. Поговори с ней, прежде чем она уедет.
   Джеймс подумал, что будь их мать менее набожной, с ней было бы намного проще.
   Итак, Генри подстерег мать, упал перед ней на колени, умоляя не отворачиваться от него, но она лишь сердито оттолкнула его и ушла, не сказав ни слова.
   ***
   Мальчик был в растерянности, не зная, что делать. Джеймс взял его за руку, и они вместе пошли на службу в часовню сэра Ричарда Брауна, предназначавшуюся для английских принцев.
   - Ее гнев пройдет, - сказал ему Джеймс. - Не переживай, брат.
   Но когда после службы Генри вернулся в свои покои, он обнаружил, что все его слуги исчезли. Не нашлось ему места и за столом.
   В совершенном отчаянии он бросился на постель и дал волю слезам. Мать, к которой он стремился все годы изгнания, отказалась от него и заявила, что не желает его больше видеть.
   Он бродил по дворцовым паркам, не представляя, что ему делать.
   Так прошел день, в течение которого он решил продумать план действий на завтра. Но едва он вошел во дворец, к нему подбежала его маленькая сестра.
   - Генри, что ты собираешься делать? - спросила она.
   - Не знаю. Думаю, мне надо уехать. Но куда, не представляю.
   - И ты будешь сопротивляться воле матери?
   - Придется, Генриетта.
   - О, Генри, брат мой! О, моя мама! Что мне сделать, как поступить? Никогда мне теперь не быть счастливой.
   - Так ты тоже боишься ее? Она так добра к тебе потому, что ты католичка. Будь иначе, она и к тебе проявляла бы жестокость.
   Генриетта заплакала. Брат поцеловал ее.
   - Я хочу пойти к себе, - сказал он. - Постараюсь отдохнуть. Возможно, утром я что-нибудь придумаю.
   Девочка кивнула и нежно поцеловала его. Вернувшись в покои. Генри обнаружил голую, без простыней, кровать и комнату, лишенную всякой обстановки.
   Его личный слуга так и нашел его: сидящего в пустой комнате и растерянно уставившегося в одну точку. Слуга сообщил, что лошади выведены из конюшни и что им обоим лучше исчезнуть, поскольку ему, человеку из прислуги, нечего рассчитывать на хорошее отношение королевы после того, как он отказался оставить принца Генри.
   - Что мне делать! Я не знаю, что мне делать, - закричал мальчик.
   Но тут появился Джеймс с хорошими новостями.
   - Не беспокойся, брат, - сказал он. - Все будет в порядке. Ты что же, думал, что Чарлз забудет о тебе? Он не хуже тебя знает, какой фурией способна стать мать, когда речь идет об обращении в ее веру. Внизу тебя ждет маркиз Ормондский, он от Чарлза, с лошадьми и указанием переправить тебя в Кельн к королю.
   - Чарлз! - сказал Генри и заплакал. - Я поеду к Чарлзу!
   - Чарлз бы тебя ни за что не бросил, - крикнул Джеймс. - Он ожидал такого поворота событий. Он написал тебе. Немножко сурово, но это потому, что знал ты никогда не обретешь душевный покой, если нарушишь слово, данное отцу. Он пожелал тебе стойкости в борьбе с матерью и горд, что ты так и не сдался. И никогда не думай, что он способен бросить тебя. Выше нос, брат! Ты найдешь больше понимания у короля, твоего брата, нежели у монахов из иезуитского колледжа, куда мама хотела определить тебя.
   И той же ночью, после нежного прощания с братом Джеймсом и сестрой Генриеттой, Генри, изгнанник милостью своей матери, отправился в Кельн, чтобы присоединиться к другому изгнаннику.
   Глава 6
   Анна Австрийская любила смотреть, как танцует ее сын - он делал это так грациозно и изящно! Ей нравилось устраивать частные вечеринки в своих апартаментах в Лувре, на которые приглашались немногие представители родовитейших семейств Франции. Сама она присутствовала на этих вечерах в домашнем платье, волосы упрятаны под чепец, что должно было подчеркнуть интимную обстановку вечера. В одном углу огромной залы сидели скрипачи, а в другом - она, окруженная друзьями. В центре залы танцевали молодые люди, пока она болтала с близкими людьми, в обязанности которых входило сообщать ей новые скандальные сплетни или восхищаться бесчисленными достоинствами ее сына.
   На эти танцевальные вечера она часто приглашала и Генриетту-Марию с дочерью.
   - Какая прелестная малышка, - говорила она. - Чем взрослее, тем очаровательнее. Сколько ей сейчас лет?
   - Одиннадцать, - ответила Генриетта-Мария. - Да, она повзрослела. Трудно в это поверить, но прошло уже одиннадцать лет с того ужасного дня, когда...
   Анна торопливо прервала:
   - Людовик с таким удовольствием танцует. Что значит молодость! Людовик вообще никогда не устает. Такого ребенка, как он, не было на свете, категорически заключила Анна и, хихикнув, добавила:
   - Пожалуй, я начну верить, что Аполлон овладел мною во сне и это его сын!
   - Скоро придется думать о его женитьбе, - сказала Генриетта-Мария.
   - Мы постоянно думаем о его женитьбе. Это будет самая грандиозная свадьба на свете. Но кто, кто достоин стать супругой Людовика, вот в чем проблема, дорогая сестра!
   - Это должна быть лучшая из невест, - с жаром сказала Генриетта-Мария. Только лучшая и никакая другая.
   Анна лукаво посмотрела на невестку. Если бы не трагические события в Англии, если бы молодому брату Генриетты был гарантирован трон, не было бы никаких препятствий для сына жениться на дочери английской королевы. Разумеется, при согласии на то самого Людовика.
   Анна решила высказать свои мысли вслух.
   - Людовик сам сделает выбор, в этом я не сомневаюсь. Помню, взяла его однажды с собой в монастырь кармелиток, и, когда он оказался в комнате для посетителей и монахини заговорили с ним, он даже не обратил на них внимания, заинтересовавшись задвижкой от двери. Он начал с ней играть, не замечая ничего другого. Мне пришлось отчитать его: "Оставь задвижку, Людовик!" Но он нахмурился и сказал: "Это хорошая задвижка. Королю нравится эта задвижка". Я говорю: "Славное поведение для короля - демонстрировать дамам свое дурное настроение и не отвечать им ни слова!" И вдруг лицо у него наливается краской, он топает ногой и кричит, да как кричит: "Не скажу ни слова, потому что хочу играть с задвижкой. Но однажды я скажу, и очень громко, что я думаю!" О, какой дерзкий мальчик он был! Да, Людовик пойдет своим путем, уж будь уверена.
   И действительно он шел собственным путем. На частных вечеринках в покоях Анны Генриетта-Мария с трудом сдерживала радость, наблюдая, как растет и укрепляется дружба между ее дочерью и королем Франции.
   Камердинер одевал Людовика для очередной вечеринки в материнских покоях.
   Людовик был тих, одеваясь и улыбаясь своим мыслям, он не замечал привлекательного молодого человека в зеркале перед собой. В костюме из серебристого и черного бархата, расшитого золотыми лилиями, он выглядел как юный бог. Да он и ощущал себя богом. Вчера с ним произошло приключение, и произошло оно благодаря случайному стечению обстоятельств, как ему казалось. Дело было прошлой ночью, и виновницей его оказалась мадам де Бовэ, которая и раньше странным образом очаровывала его. Теперь он понял чем. Он в тот вечер танцевал с нею. Вечер был теплый, и что-то в ее облике заставило его сказать: "Мадам, мне хотелось бы знать вас лучше, чем теперь". Она рассмеялась и, пододвинувшись ближе, произнесла: "Я расцениваю это как приказ. Могу я прийти в ваши покои или вы в мои, сир?" Странно, но он вдруг начал заикаться как какой-нибудь нервный мальчик - это он-то, король! Она засмеялась необычным горловым смехом, от которого его сердце стало биться еще сильнее. "Я приду к вам, - сказала она. - Я буду в передней, когда стража уйдет спать и все успокоится".
   Он помнил все очень смутно, поскольку был совершенно невинен. Так воспитывали его мать и Мазарини: они не хотели, чтобы он с подростковых лет давал повод для скандальных слухов, как это в свое время произошло с его дедом, Генрихом IV. Он был изумлен, что такое могло произойти. Она была взрослой, лет двадцати или больше, имела всего один глаз, но отличалась пышностью форм. И при мысли, что она могла бы сказать ему, его сердце забилось еще сильнее.
   Так он и ждал ее в прихожей, приняв все необходимые меры предосторожности. Видел ли его кто-нибудь из гвардейцев, несущих охрану? Вероятно, да. Но, чуточку приглядевшись, они могли понять, что он не хочет, чтобы его видели, а воля Людовика XIV всегда была законом.
   Теперь он вспоминал, как придумывал слова, которые скажет ей, но нужные слова не приходили в голову. На ней не было ничего, кроме мантии, которая соскользнула с плеч при появлении. Он задыхался; это напомнило ему момент, когда он в первый раз глубоко погрузился в воду, учась плавать. И тогда, и теперь он был до предела возбужден и напуган.
   - Так, значит, мне выпала честь научить ваше величество этому сладкому греху? Он, заикаясь, бормотал:
   - Мадам.., мадам... А она сказала:
   - Но вы же прекрасны. Мне предстоит соединиться с богом. Никогда и в мыслях не держала, что мне выпадет такое.
   Он был смущен, зато она - нет. Она была добрейшей и нежнейшей из всех в этом мире.
   А потом они лежали рядом, пока не пришел рассвет, и он сказал, что ей лучше покинуть его, но они будут встречаться еще. Так он уткнулся головой в подушку, сбитый с толку, смущенный и околдованный.
   Он стал взрослым. Мальчик-король стал мужчиной.
   Весь этот день он провел в мечтах о могуществе и утехах. Он не мог не знать, что любая красивая женщина, на которую он обратит внимание, будет, без сомнения, готова принять участие в приключении, подобном тому, что ему подарила прошлой ночь-то мадам де Бовэ...
   Это было волнующее открытие.
   С этими мыслями он и готовился к танцам, которые мать устраивала в своих апартаментах.
   Когда он появился там, все встали и преклонили перед ним колени, все, исключая двух королев, сидевших друг подле друга. Он приветствовал их и поцеловал сперва руку матери, затем руку тетки.
   - Мой милый, ты сегодня ослепителен, - сказала мать. - Эти покои еще минуту назад казались такими тусклыми, а ты вошел, и словно солнце осветило нас всех.
   - Ваша мать выражает вслух то, о чем думают все присутствующие здесь, сир, - добавила Генриетта-Мария.
   Она не спускала глаз с дочери. Ах, дорогая, думала она, тебе бы чуточку пополнеть! Ну нельзя же быть такой тоненькой! И как бы я хотела иметь больше денег для того, чтобы одеть тебя! Какое счастье, что мадемуазель удалена от двора, и теперь эта райская птичка не может, как обычно, ставить нас в глупое положение от нашего безденежья!
   Она взглянула на невестку, на ее парчовое домашнее платье и чепец. Это был неофициальный прием. Генриетта-Мария вообще сомневалась, получат ли они с дочерью приглашение на настоящий бал или маскарад, они не пользовались расположением двора.
   Людовик оглядел собравшихся. При его появлении заиграли скрипки, но никто не танцевал, ожидая, пока король откроет вечер. Согласно этикету, он должен был танцевать с дамой, занимавшей самое высокое положение. Поскольку ни одна из королев танцевать не собиралась, следовало пригласить на первый танец маленькую кузину.
   Но Людовик, казалось, не собирался танцевать. Скрипки по-прежнему продолжали играть, а он стоял, улыбаясь своим мыслям. Он думал: "Если бы здесь была она, я бы подошел и пригласил ее на первый танец. Мне наплевать, что она не дама высокого положения, меня не интересуют титулы и звания. Меня волнует лишь то, что было между нами прошлой ночью. Это то, что я не забуду до конца жизни. Я дам ей богатство, когда это будет в моей власти, я дам ей титулы и все, что она пожелает. Потому что никто не смог бы быть более добрым, так чтобы, не замечая моей неопытности, сделать из простого мальчишки за одну ночь мужчину. О, восторг этой неожиданной встречи! Снова сегодня вечером? Почему он должен танцевать этот глупый танец? Он не хочет танцевать. Он хочет одного лежать с ней в темноте... Разве не все, что он желает, должно исполняться?
   Ее не было здесь, его милой, его мадам Бовэ. Возможно, и хорошо, что не было, так как он едва ли смог бы скрыть свою благодарную любовь к ней. Теперь он понял - и волна благодарности захлестнула его - что именно по этой причине ее нет здесь: она не хотела, чтобы он выдал себя! Она это понимала. Она была столь же нежна, сколь и мудра, она была скромнейшей и в тоже время самой сладостной женщиной на свете.
   Он оглядел ассамблею. Он не будет танцевать с этой маленькой, худенькой кузиной. У него нет желания беседовать с этим ребенком сегодня вечером. Его обретенная мужественность овладела им. Сегодня вечером он был влюблен в женщин - всех зрелых женщин, понимавших толк в "сладостном грехе". И он предложил руку герцогине де Меркер, старшей племяннице кардинала Мазарини, молодой, красивой матроне.
   У Анны захватило дух. "Существовала одна вещь, всегда выводившая ее из состояния безразличия: нарушение этикета.
   Это было невозможно! Людовик проигнорировал принцессу Генриетту. Королева встала и подошла к сыну.
   - Мой дорогой, - прошептала она, - ты забываешься. Твоя кузина Генриетта здесь...
   Король нахмурился: теперь он выглядел точь-в-точь как тот маленький мальчик, игравший щеколдой в монастыре кармелиток.
   - Сегодня вечером, - сказал он, - я не желаю танцевать с крохотными девочками.
   Генриетта-Мария почувствовала, что сейчас потеряет сознание. Король пренебрег ее дочерью! Хорошо, Генриетта была еще молода, и она была такой худенькой - бедное, бедное дитя, конечно же, она ест недостаточно. Но потом, возможно, он сможет полюбить ее. А что делать сейчас? Это была настоящая катастрофа.
   Она неуверенно встала и подошла к Анне Австрийской.
   - Должна сказать вам, ваше величество, - сказала она. - Моя дочь не может танцевать сегодня. У нее боли в ногах. Для нее было бы очень нелегко танцевать сегодня. Я уверена, что его величество в курсе этого, и посему пригласил на танец герцогиню.
   Анна ответила:
   - Если принцесса не может танцевать, королю не следует танцевать сегодня.
   Природная доброта, казалось, оставила короля. Воцарилась зловещая тишина. Все глаза были устремлены на королевскую троицу. Генриетта-Мария лихорадочно думала: сцена должна быть прекращена любой ценой! Иначе все это может закончиться их отлучением от двора.
   Она твердо сказала:
   - Моя дочь будет танцевать. Ну же, Генриетта!
   Генриетта, красная от стыда и совершенно несчастная, подчинилась матери.
   В первое мгновение король не шевельнулся, чтобы взять ее руку. Почему он, король, должен выслушивать распоряжения, в данном случае, с кем ему танцевать? Он больше не мальчик. Мадам Бовэ поняла это. Теперь это должен понять весь двор и весь мир тоже.
   Он посмотрел на маленькую девочку рядом с ним. Он видел, как задрожали ее губы, прочел страдание в глазах. Он ощутил боль унижения в ее душе, и ему стало стыдно. Он ведет себя как испорченный мальчишка, а не как мужчина, которым он стал прошлой ночью.
   Взяв руку своей кузины, он стал танцевать. Он не разговаривал с ней, но, видя, как она пытается сдержать слезы, легко пожал ей руку. Ему хотелось сказать: "Это не потому, что я не хочу танцевать с тобой, Генриетта. Это только из-за того, что я совершенно не настроен общаться с детьми".
   Но он ничего не сказал, танец продолжался. Этой ночью принцесса Генриетта заснула в слезах.
   ***
   Генриетта с матерью стояли в величественном Соборе Парижской Богоматери. Мать объяснила ей, что присутствовать здесь большая честь. Хотя надежд на восстановление королевской династии в Англии было очень немного, их все же пригласили на коронацию французского короля.
   Надежд было мало, но Чарлз скитался по Европе, нигде долго не задерживаясь, пытаясь использовать любой, самый маленький шанс получить помощь от влиятельных монархов, имевших причины не любить лорда-протектора Англии. И всюду планы, планы, планы... Казалось, они никогда не станут реальностью. Тогда он вновь возвращался к игре в кости и своим женщинам. До Франции доносились слухи, что беспутство скитающегося английского двора приобретает беспримерный характер.
   Генриетта ловила каждую весточку о нем, мечтая вновь увидеть любимое лицо. Каждый день она просыпалась с надеждой услышать какие-то новости о нем. В любом случае, бездельничая со своими друзьями, он, по крайней мере, не подвергал свою жизнь опасности.
   В какой-то момент она нашла утешение своей разлуке с братом в волнующем общении с царственным кузеном. Но недавно все изменилось. Теперь она и ее мать большую часть времени проводили в уединении в Пале-Рояле, Шайо или Коломбо, прелестном домике около Сены, приобретенном Генриеттой-Марией для уединенной жизни. Там приятно было проводить жаркие летние месяцы. Жизнь протекала спокойно и тихо. Генриетта много училась, и ее образованность далеко вышла за рамки того, что требуется для леди ее ранга. Кроме как учиться, делать было нечего. Она еще больше похудела и по-прежнему росла слишком быстро, кроме того, она обнаружила у себя легкое искривление позвоночника. Сказать об атом открытии матери она не решалась: ей не хотелось добавлять новые заботя к бесчисленным горестям и печалям образцовой страдалицы. Генриетта знала, что мать хочет видеть ее полной, с румяными щеками и округлыми формами. Ей, дочери изгнанного из родной страны семейства, оставалась одна дорога - выгодно выйти замуж, но для этого следовало стать цветущей и прелестной, что сейчас казалось ей совершенно недосягаемым.
   Иногда на нее находила страсть к работе, и тогда ее наставники и отец Сиприен не могли на нее нахвалиться. Ее знания росли, а ум оттачивался. В перерывах между занятиями она играла на лютне и клавикордах, а также практиковалась в пении. Она стала значительно лучше танцевать, используя "каждый случай, чтобы потанцевать одной или со служанками. Она хотела достичь совершенства, как это удалось Людовику. Ее стройность делала ее в танце особенно грациозной и изящной, а небольшой эффект позвоночника она научилась скрывать платьями, и только самые доверенные из служанок знали об этом недостатке.
   Она во всем стремилась угодить матери, мечтая, что со временем станет самым блестящим умом двора; вот она сыплет остроумными репликами, и вот уже сам Людовик от души хохочет над аттической солью ее шуток. Эхо была чудесная мечта Она часто бывала с матерью в Шайо, и там ей удавалось развлечь королеву, пока та дожидалась настоятельницу монастыря и ее монахинь - дщерей Марииных. Те в один голос отмечали очарование, изящество и скромность девочки.
   И вот теперь пришло приглашение принять участие в коронации. Генриетта-Мария была вне себя от радости.
   - Выходит, про нас не забыли, - восклицала она. - Понимают они это или нет, но это было бы грубейшим нарушением этикета, не пригласить таких близких родственников!
   Но Генриетта была уверена в том, в чем сомневалась мать, а именно: Людовик хотел видеть их на коронации, он, король, при всей надменности и высокомерии, больше всех при дворе переживал за них. Генриетта помнила, как он танцевал с ней и хмурился от неловкости за невольно нанесенное унижение. Ему было стыдно за свой поступок, и нетрудно было предположить, что он постарается загладить свою вину. Людовик принадлежал к тому типу мальчишек, которые, даже если им очень чего-то хотелось, даже если придворные подхалимы убеждали в безупречности его поведения, хотел тем не менее поступать так, как это правильно и его глазах.
   Он был виноват перед маленькой кузиной и, чтобы загладить свой поступок, пригласил ее с матерью на коронацию. Вот и все, больше ничего, Генриетта была убеждена в этом.
   Теперь в числе других они сопровождали Людовика в собор.
   В шесть утра два епископа, а также каноннки-монахи прошли во дворец архиепископа, где расположился Людовик, и поднялись в спальню короля. Регент хора постучал в дверь серебряным жезлом.