— Бедняжка, — скрипнул зубами мальчишка. — Ее я тоже поставлю Амальрику в счет. В моем лесу живет, значит, моя. Значит, я должен о ней позаботиться. Что бы ты там ни говорил, я упьюсь этой местью. Она станет смыслом моей жизни, когда я буду обладать всей положенной мне силой.

ГЛАВА 15
ДРАКОНЬИ ХОЛМЫ

   — Санди, — недовольно сказал Сверчок, — у тебя маниакальная страсть связываться не с теми людьми. Мальчишка черен, как отчаяние.
   — Разумеется, я догадался, — ответил ему Санди. — Иначе стала бы небезызвестная тебе Чиа так с ним носиться.
   — Возня Чиа с ним понятна, — не отступался дракон. — А вот почему ты решил принять у нее эстафету? Или тебе мало было Райана?
   — Это другой случай, Сверчок. Райан, положим, меня использовал. У него для этого было достаточно ума, а мне решительно не хватало опыта. Я не мог оставить мальчишку там, чтобы он дальше озлоблялся, не говоря уже о том, что местная нечисть запросто могла его растерзать. Послушай, Сверчок, если уж Зло непременно должно быть, пусть оно будет под контролем.
   — Санди, ты хочешь перебежать дорожку самому Люитену? Ты путаешь ему всю диалектику и слишком много на себя берешь. По закону сказки вы должны противостоять. Если же ты нарушаешь закон, сюжет может обернуться наихудшим для тебя образом, и я вижу опасность, исходящую от этого мальчика. Зло остается Злом, даже если оно движимо хорошими побуждениями. Его удел — приносить страдание. Он подставит тебя, Санди, даже если сделает это невольно.
   — Сверчок, — сказал Санди, — есть вопросы, которые я буду решать сам. Рэй должен покинуть Черный Замок, чтобы увидеть, что в мире есть не только голод, ненависть, презрение и право силы. А теперь я хочу прекратить этот разговор, потому что он закончил подзаряжаться и уже идет.
   — Наскребешь ты с ним неприятностей на свой хребет, — буркнул дракон, чтобы оставить за собой последнее слово. — Ну, садитесь, что ли.
 
   Драконьи Холмы представляли собою довольно-таки изгаженное место. Однообразное серое пространство, с высоты драконьего полета казавшееся тесно уставленным разновысокими кочками, во всех направлениях изрытыми норами. И всюду — драконы, вползавшие и выползавшие из своих обиталищ, взлетающие и садящиеся с пронзительным свистом, кружащие низко над землей и парами танцующие высоко в небе. Лязг от бронированных шкур стоял невообразимый; местами в низинах, где скапливалось особенно большое количество особей, не было видно ни зги из-за выпускаемого множеством глоток удушливого белого дыма, от которого Рэй с непривычки раскашлялся.
   — Предупреждаю обоих, — развернулся к седокам Сверчок. — Я вас сюда привел, я за вас отвечаю. От меня прошу не отходить ни на шаг, и ни в коем случае не задерживаться здесь дольше, чем это необходимо.
   — Боишься? — спросил Санди.
   — Каждая минута вашего пребывания здесь укорачивает вашу жизнь.
   — Что можно, собственно, сказать о любой минуте жизни.
   — Не остри, умник. Ты слыхал когда-нибудь о проклятии драконьего золота? Ни один герой, убивший дракона и завладевший его сокровищами, не прожил достаточно долгую жизнь. Наше золото, места нашего обитания, вода, земля, воздух-все заражено этим проклятием. Места смерти и разложения драконов становятся зонами экологического бедствия. Да, друг мой, я не знал этого раньше, иначе не позволил бы тебе проводить со мной столько времени. Проклятие это связано с тем волшебством, которому мы обязаны своей силой, долголетием и способностью летать. Ведь я говорил тебе, что мы наполовину машины. Со времени нашей первой встречи, когда ты интересовался анатомией драконов, я успел выяснить, что у нас внутри. Мы существуем благодаря энергии распада атомного ядра, а вместо желудка у нас — реактор. В принципе, — Сверчок застенчиво улыбнулся, — если бы не вкусовые пупырышки, я мог бы и дровами питаться. А в результате всего этого метаболизма выделяются такие маленькие частички, так называемое излучение, которые разрушают организм живого смертного существа, попавшего под их действие.
   — Ты должен непременно рассказать мне об этом подробнее, — попросил его Санди. — Я никогда не слышал ни о чем подобном.
   — Быстро делай то, за чем пришел, — посоветовал ему дракон, снижаясь над лощиной, расположенной на самом краю пустоши, где не было видно пока ни одного дракона. — Ну, вызывайте.
   Санди и Рэй спрыгнули с дракона, Сверчок лег на землю и обвил их покровительственным полукругом гибкого длинного тела, оба человека зачерпнули из мешка по горсти свистков.
   — Поехали, — распорядился Санди, и Рэй, зажмурившись, что есть силы дунул в первый. Могучим порывом ультразвука его швырнуло на горячий драконий бок, но он, очумело покрутив головой, тут же пришел в себя и взялся за следующий. Санди, убедившись, что питомец неплохо справляется, присоединил к делу и свои усилия.
   На Драконьих Холмах возник и ширился переполох. Свисток, настроенный на волну приема одного дракона, не был, разумеется, слышен остальным, но когда пятьдесят крупных, почтенных драконов беспокойно завозились в своих норах и, повинуясь приказу, поползли к выходам, недовольно щурясь на свет и громыхая броней, это не могло остаться незамеченным.
   По одной громоздкие туши шлепались рядом с волшебником, его драконом и его спутником, недоуменно разглядывая невиданно дерзкого пришельца и принимая причудливые и живописные позы, напоминающие слегка уменьшенные горные массивы. Их броня была позеленевшей, шишковатой, местами сильно исцарапанной, и носила следы долгого, насыщенного Приключениями века. Они не были очень уж недовольны, но, признаться, были весьма ошарашены.
   — Что угодно от нас Белому волшебнику? — спросил наконец один, видимо, по молчаливому уговору признанный старшим. — Зачем ему власть сразу над полусотней наших братьев? И справится ли он с бременем этой власти?
   — Я пришел не заявлять право на власть, — отозвался Санди, взглядом напомнив Рэю его обещание молчать. — Я предлагаю сделку. В обмен на два месяца службы — вашу свободу. Ваши свистки.
   Драконы запереглядывались.
   — Зачем нам платить за то, что у нас уже есть? — продолжил старый софист. — Мы уже свободны, живем со своим народом, копим свои богатства. Отлучись мы, и кто-нибудь немедленно займет наши пещеры и завладеет нашими сокровищами. Волшебник, нам проще и выгоднее сейчас убить тебя и завладеть ключами свободы, чем поступать к тебе на службу и доверять твоему слову.
   — В отличие от твоих слов, моим доверять можно, — возразил Санди. — Ты видишь мой цвет. Насчет сокровищ и нор ты блефуешь. Твоей свободе всего четыре года, старый дракон. Твой свисток находился в Черном Замке среди прочих, а значит — ты пришелец и новичок на Драконьих Холмах. Нет у тебя здесь ни кладов, ни престижа, кроме как среди таких же, как ты сам, ни уважения диких сородичей. У тебя нет при себе твоего свистка, ключа твоей свободы, а значит любой, в чьих руках он окажется, обретет власть над тобой, и он уже не будет спрашивать, хочешь ли ты, чтобы тебя отпустили. Ты изгой среди диких. Получив же свободу, ты сможешь заняться устройством своего гнезда, накоплением своего клада. Беспрепятственно. Что такое шестьдесят дней по сравнению с долгой предыдущей жизнью в рабстве питомника и бессрочной свободой?
   Сто глаз разглядывали его с высокомерным, но снисходительным любопытством. Санди ощутил острую благодарность Сверчку за совет иметь дело со старыми драконами. Они много видели и не во всем полагались на право силы. Они умели ценить ум и словесную игру. Они уже пережили свою вспыльчивость, свойственную юному возрасту.
   И они уже познали века скуки.
   — Прошу также оценить мою добрую волю, — продолжил Санди. — Мне было бы безопаснее уйти со свистками в Тримальхиар, вызывать вас по одному и ставить перед фактом рабства. Я же пришел к вам. Если мои условия вас не устраивают, я верну свистки в Черный Замок, и пусть они достанутся тому, кто не будет столь щепетилен. Свистков там много, я попробую другие, возможно, что кому-то этот договор покажется более привлекательным. И тогда кто-то другой обретет свободу на вечные времена.
   — Ты не коснулся одного моего аргумента, — напомнил старый дракон. — Что, если ты не уйдешь с этого места?
   — Не коснулся потому, что он того не стоил, — сказал Санди, позволяя Силе двумя белыми крыльями раскинуться за своими плечами.
   — Ты недостаточно могуч.
   Тихий ропоток переговоров среди драконьей вольницы погас.
   — Недостаток Могущества, волшебник, мы могли бы компенсировать количеством, — задумчиво произнес дракон.
   — Попробуй, — предложил Санди, обращая взгляд в драконьи глаза, то есть делая то, что отчаянно не рекомендуют все волшебные сказки. Он чувствовал себя достаточно сильным, чтобы пренебречь этим запретом. А кроме того, он заподозрил, что дракон опять скатился к блефу: драконы никогда в жизни не доверяли друг другу настолько, чтобы действовать сообща. Этому племени совершенно несвойственно поддерживать друг друга, и их естественные взаимные чувства — это неприязнь и подозрительность. Никто из них, видевших его Силу, добровольно не подставится под удар. Они не способны поддержать друг друга и спланировать маневр более чем для одной особи. Даже если они и навалятся на него всей кучей, ему удастся несколькими ударами проложить себе дорогу в их кишащей и без толку толкающейся массе. А там легкий и быстрый Сверчок, имея на спине сразу двух волшебников, запросто оторвется от преследователей. Один дракон опаснее стаи драконов. Но доводить до драки не хотелось: ведь тогда придется весь план перетряхивать заново.
   — Твоя компания больше говорит о твоем Могуществе, чем твои слова, заметил дракон. — Признаться, я еще не видел такой чудной пары. Почему бы и нет? Речь идет о строительстве Тримальхиара, верно?
   — Разумеется.
   — Тогда я лечу. Отсчет шестидесяти дней начнется с этой минуты?
   Санди кивнул.
   — Разбейтесь на пятерки, — приказал он. — И взлетайте по моему сигналу. Рэй, можешь говорить. Прошу тебя, рассчитай их по пять.
   Рэй отсчитывал пятерки, Санди давал отмашку, и бронированные тяжелые эскадрильи со свистом и гулом взмывали в небо.
   — Ничего не понимаю, мэтр, — крикнул мальчик, — хоть убей, их пятьдесят одна штука!
   — Так то ж Сверчок! Он не в счет.
   — Сам знаю! — страшно обиделся Рэй. — Эй, ты, кажется, брал только старые свистки? А это кто приблудился?
   Все пятьдесят законных драконов уже кружили в небе, а на земле с донельзя сконфуженным видом остался совсем небольшой дракончик, переливавшийся в своей еще неокрепшей броне из циркония всеми цветами спектра.
   — А что? — захныкал он. — И посмотреть уже нельзя? Вы все куда-то отправились, мне тоже интересно…
   — «Заяц» увязался! — догадался Рэй. — Этого не звали, он сам пришел. Эй, ты, а у тебя есть свисток?
   — Есть, — гордо ответил малыш. — Я родилась свободной. Он у меня в ухе. Я с вами хочу, мне здесь скучно.
   Сверчок внимательно посмотрел на любопытную драконичку.
   — Возьмите малышку с собой, — попросил он. — Ей будет интересно, а вреда она не принесет, я прослежу. Мне кажется, драконам в юности полезно немного пообщаться с Белыми волшебниками. Это расширяет кругозор и формирует мировоззрение.
   — Как тебя зовут, крошка? — спросил Рэй, бесстрашно останавливаясь возле самой морды возвышавшейся над ним «крошки».
   — Радуга, — представилась драконичка с видом хитрым и одновременно простодушным. Санди она почему-то напомнила Солли.
   — Будешь моя, — решил Рэй и вскарабкался ей на шею. Санди не стал вмешиваться.
 
   — Ох, какая! — Сверчок зажмурился. — Аж в глазах зарябило. Усыпи ее перед полетом, еще напугается.
   — Птеродактилям слова не давали, — огрызнулась Солли, о которой шла речь. — Не придумали еще ту нечисть, что способна нагнать на меня страху.
   Сверчок фыркнул и уткнулся мордой в задымившуюся от его жаркого смеха землю.
   — Береги девочку, волшебник, — сказала Осинка, стоя в разумном отдалении от огнедышащего дракона. — Это сущий клад для Волшебной Страны.
   Дриада выглядела поздоровее, чем в прошлый раз. Санди заподозрил, что Солли каким-то образом отдала ей часть энергии, и встревоженно посмотрел на дочь: она была еще слишком мала для подобных манипуляций и не умела контролировать себя. Но Солли выглядела ничуть не менее бодрой и агрессивной, чем обычно. Он благодарно распрощался с дриадой и вместе с дочерью забрался на Сверчка. Глаза Солли сверкали от предвкушения первого в жизни полета на драконе, и потом, когда они неслись высоко над землей, в самой гуще железного клина, устремленного на запад, к ожидающему их Белому городу, в ней происходила та необратимая перемена, после которой, собственно, волшебник и становится волшебником и теряет страх и комплексы, наслаждаясь головокружительным чувством власти. Было еще не известно, обладает ли Солли собственным Могуществом, но чувство Могущества, жажду его и упоение им она познала вполне.

ГЛАВА 16
МАССА ПОВСЕДНЕВНЫХ МЕЛОЧЕЙ

   Тримальхиар плавился от жары. Цветники и огороды разрастались, как в джунглях, горожане истово искали тень. Строительство не прекращалось, потому что Александр Клайгель спешил завершить высотные работы в два месяца. Все пенолитовые взбивалки были запущены на полную мощность, гномы под предводительством Рууда денно и нощно отливали блоки, весь световой день над городом висели драконы, поднимавшие стройматериалы на головокружительную высоту, и стропальщики, принимавшие грузы, казались с земли хрупкими, эфемерными и до безумия бесстрашными. Тримальхиар взметнулся ввысь. Его башни, соединенные арочными мостиками, его резные минареты, его каменное кружево радостно тревожили сердца. Пенолит, вобравший в себя энергию источников города и близкое к волшебству мастерство гномов, испускал, должно быть, какое-то излучение добра, внушавшее горожанам чувство душевного подъема. В Тримальхиаре люди меньше ссорились и чаще улыбались. И было заметно, как похорошели измученные до того женщины, как окрепли и выросли дети, какая уверенность и даже лихость появились в движениях и речах мужчин. Тримальхиар не солгал. А к своему волшебнику горожане прониклись благоговейной любовью. По слухам, он сказал: «Раз нужны драконы — будут драконы».
   Санди не правил своим городом. Ему некогда было вникать в административные и правовые дела, да и особенно не хотелось. Для этого был создан городской магистрат, разместившийся в Ратуше, решавший насущные вопросы и ведавший городской казной. Сам Александр Клайгель предпочел почетную должность Мастера-Строителя Тримальхиара, и, разумеется, никто не забыл, что он — принц Белого трона. Ему положено было заниматься разными волшебными делами, и народ быстро понял, что докучать повседневными хлопотами ему не стоит. Сейчас, конечно, все строительство со всеми его драконами и белым пенолитом висело на нем, но когда — а теперь уже скоро — Тримальхиар прихорошится, он мечтал погрузиться в книги из замковой библиотеки, чтобы самому научиться делать волшебные механизмы вроде машины Перехода, разобраться в тайнах драконьего метаболизма и… кто знает, может быть, взять да и отправиться в путешествие за моря, поискать на свою голову новых Приключений. Грозным напоминанием на периферии его сознания все еще маячил Люитен, но после дела с драконами, после появления в его жизни Рэя и особенно Солли Санди научился относиться к этому персонажу своей сказки более или менее равнодушно.
 
   Сэсс, разумеется, удивилась, когда он появился на пороге дома с дочерью на руках и незнакомым хмурым подростком диковатого вида, но Солли тут же превратила встречу в бурю восторгов и шквал поцелуев, и Сэсс хватило лишь на то, чтобы поздороваться и отправить путешественников в ванную. Судя по выражению ее лица, она очень сомневалась, что Санди удастся загнать этого покрытого многолетней грязью звереныша в воду. Но Рэй был не столь дик, как казался. Очутившись в ванной, он очень быстро и тщательно вымылся, не забыв при этом ни шеи, ни ушей, как то часто случается с мальчишками, и вполне заслужил одобрение Сэсс, из всех чужих детей предпочитавшей красивых и послушных. Он не позволил ей прикоснуться к своим волосам, а, собрав их в пучок, решительно хватанул ножом и, зная толк в ворожбе, старательно сжег все до единого волоска на заднем дворе. И еще он решительно отказался надеть общепринятый по этой жаре в Тримальхиаре наряд — белые холщовые брюки и сорочку, предпочтя свою старую и рваную одежду из кожи, в которой почти задыхался. Дело, как предположил Санди, было в цвете.
   — Над тобою же будут смеяться, — попыталась увещевать его Сэсс.
   — Покажите мне того, кто посмеет хотя бы улыбнуться в мою сторону, — твердо заявил Рэй и положил руку на рукоять своего ножа. За его спиной Санди сделал Сэсс знак не настаивать.
   Но Сэсс не могла позволить, чтобы ребенок, живущий в ее доме, был плохо одет. Она расстаралась, достала где-то отрез черного шелка (Санди заподозрил, что ради этого был вскрыт заветный сундучок с подарками Люитена, но он не имел к нему никакого доступа, а потому не знал наверняка), просидела ночь, и наутро Рэю была предложена пара брюк и туника без рукавов, позволившая обнаружить на его левом бицепсе замысловатую татуировку в виде грифона, терзающего единорога. Солли была очарована.
   — Это ты сам сделал?
   И, получив утвердительный ответ, отныне смотрела на него глазами, полными искреннего обожания.
   В Тримальхиаре дикость, необузданный нрав и чернота Рэя бросались в глаза куда сильнее, нежели в мертвом лесу вокруг Черного Замка. Идя по улицам города рядом с Санди, он перехватывал направленные на себя недоуменные, враждебные и настороженные взгляды и возвращал их едва ли не злобно. Санди от души посочувствовал ему: мальчишка, как магнит, тянул на себя негативные эмоции, и похоже было на то, что в Тримальхиаре он не будет пользоваться любовью. Для обывателей он был слишком экстравагантен. И эта его демонстративно выставленная напоказ татуировка, недвусмысленно говорящая о его принадлежности к Темным Силам! На молчаливое неодобрение он отвечал молчаливым же презрением, но рука его на протяжении всей прогулки стискивала рукоять ножа, и Санди прекрасно понимал, что стоит кому-то задеть Рэя, — может произойти непоправимое. Он явно был камнем, брошенным в тримальхиарскую благодать. Это почему-то напомнило ему Бычий Брод и подростка, боявшегося, что его сожгут.
   Рэй предпочел находиться рядом с ним, в обществе драконов и гномов, там, где непосредственно шли восстановительные работы. Он мог часами вникать в устройство механизмов, и Рольф, более других пользовавшийся его вниманием, хмурясь и довольно нехотя хвалил его.
   — Мозги и руки замечательные, — сказал он Санди. — Но страсть — не строителя. Он Черный, принц.
   — Проводили тест на пенолите? — догадался Санди.
   Рууд кивнул.
   — Как антрацит. Где вы только нашли такого?!
   — В самом деле, — добавил Рольф, — лучше бы вам было его прогнать. Он впитывает знания, как губка воду. Он может стать опасен. Вы так беззаботно раскрываете ему секреты Тримальхиара…
   — А ты? — Санди обернулся к Ренти, более других гномов близкого ему по натуре. — Тоже посоветуешь прогнать мальчишку?
   Ренти поднял на него виноватые глаза.
   — У него другое восприятие красоты, принц, — сказал он. — Но оно у него есть. Модерн, инферно. А в наслаждении красотой его душа неистова. И сам он воплощает какую-то чуждую Тримальхиару красоту.
   Санди вспомнил, как, впервые увидев Сэсс, Рэй вполголоса спросил:
   «Это твоя женщина?» — и когда Санди ответил утвердительно, кивнул: «Красивая». Он ведь помнил жертвоприношение, и Санди несколько раз ловил его устремленный на Сэсс взгляд, задумчивый и по-своему выразительный, однако абсолютно неподдающийся истолкованию. Женская красота его определенно волновала, но вот в характере этого волнения можно было ошибиться.
   — Он мне нужен, — сказал Санди гномам, и Рольф с Руудом пожали плечами, словно снимая с себя ответственность. С ними ему почему-то не хотелось говорить о Рэе. Ему нужен был более интеллектуальный собеседник. Например, Джейн.
 
   Они стояли у окна в здании портовой конторы, и легкая занавеска почти скрывала их очертания. Санди тревожно наблюдал за Джейн, зондировавшей ауру Рэя, остававшегося снаружи и сидевшего на пристани, опершись спиной о кнехт. Ее опыту и суждениям он доверял более, чем чьим-либо, потому что ее шкала ценностей практически совпадала с его собственной. Наконец она закончила и обернулась к нему.
   — Санди, — спросила она, — ты в полной мере осознаешь, кого ты притащил в Тримальхиар?
   — Я знаю, что он — Черный.
   — Это не простая чернота. Это принц. Воплощение нового Зла. О масштабе его говорить пока рано, полное представление можно получить не раньше, чем ему исполнится восемнадцать. Но, исходя из того, что ты рассказал мне о его воспитании и способностях, я заключаю, что он опасен.
   — А мы с тобою разве не опасны?
   — Опасны все, наделенные Могуществом, но мы с тобою не используем его во зло. Санди, Черный принц — это война. Ты делаешь ошибку, вводя его в свой город, в свою семью. Привязываясь к нему. Тем тяжелее тебе будет потом, когда вы окажетесь по разные стороны.
   — Джейн, — сказал Санди, — я не успею оказаться с ним по разные стороны.
   — Значит ты оставишь нам порожденные тобою проблемы. Санди, человек, который выиграл войну, достоин почестей и славы, но тысячекратно достоин их тот, кто войну предотвратил. Однажды ты сделал это… с Райаном, и за то тебя славит Волшебная Страна. Неужели сегодня ты выпестуешь и вырастишь волка?
   — Что ты предлагаешь с ним сделать? Отослать обратно в Черный Замок копить яд и ненависть?
   Джейн помолчала.
   — Помнишь, — с трудом сказала она, — я как-то сказала тебе, что могу представить ситуацию, когда оправдала бы убийство. Мы чертовски близки к такой ситуации.
   — Опомнись, — Санди встряхнул ее за руку. — Это ребенок.
   — Это Зло. Это голод, страдания и война.
   — Джейн, — сказал Санди, — убийство ребенка несовместимо с нашей белизной. Если один из нас сделает это, следующим шагом будет самоубийство, потому что жить с этим нельзя.
   — Это так, — глухо отозвалась Джейн. — Это проклятье совести. Одно дело — убить злодея, совершившего свое злодеяние, и совсем другое — убить того, кто только гипотетически может его совершить. Санди, пойми, после прошлой твоей победы Зло только затаилось, потому что сейчас его некому возглавить. Но оно непременно созреет где-то, и этот нарыв прорвется. Это закон Волшебной Страны. И именно этот мальчик, или он уже перестанет быть мальчиком, будет вознесен на гребне этой волны. И тогда ситуация будет куда хуже, чем сейчас, пока он представляет еще смутную, неопределенную угрозу. Санди, если бы это была только моя подозрительность! Посмотри, Тримальхиар его не принимает! Люди инстинктивно чувствуют, что он враг.
   — А теперь посмотри ты, — Санди крепко взял ее за рукав и развернул к окну. — Посмотри, и может быть, ты поймешь, где настоящая жестокость.
   Мальчишки, которых в порту всегда было множество, играли на пристани в футбол. Точнее, это была какая-то игра без правил, с драками и хватанием мяча руками, доставлявшая уйму удовольствия, невзирая на разбитые колени, ободранные руки и то, что мяч поминутно падал в воду, и кому-нибудь приходилось нырять за ним. И Санди, и Джейн было прекрасно видно, что Рэй, сидя в одиночестве у своего кнехта, тем не менее косит глазом в ту сторону. Он был ловчее и сильнее любого из них, и мог бы показать себя в этой достойной его забаве. Но бесовская гордость не позволяла ему проситься в игру, а мальчишки, тоже явно поглядывавшие в его сторону, и не собирались его звать.
   — Заэкранируйся, — попросил Санди, — и погляди на него непредвзято. Не обращая внимания на его роль в сюжете. Без призмы Люитена, через которую он норовит прогнать нас всех. Что ты скажешь?
   Джейн прищурилась.
   — Вот девичья гроза будет, — сказала она со смешком. — Посмотри, профиль какой чеканный… Ох, это еще что за явление!
   На пристани появилось коренастенькое рыжеволосое создание, деловито огляделось и направилось прямиком к скучавшему мальчишке, ловко пробираясь среди портовой сутолоки.
   — Сэсс же ее обыщется! — встревожилась Джейн, но Санди удержал ее за рукав.
   Солли подошла к Рэю, они переговорили, Рэй вынул из ножен Лист. Джейн дико посмотрела на своего друга, но тот лишь улыбнулся. Рэй очертил ножом круг и принялся обучать Солли знаменитой игре в «ножички», не выказывая при этом ни малейшего превосходства из-за сумасшедшей разницы в возрасте. Теперь уже он демонстративно не обращал внимания на мальчишек, позабывших про свой футбол ввиду его виртуозного владения Листом и истекавших слюной от зависти.
   — Пока он с Солли, я не боюсь за дочь, — пояснил Санди. — Пока он в Тримальхиаре, я не боюсь за Тримальхиар.
   — Хотела бы я услышать от тебя то же лет через десять.
   — Жестокость порождает только жестокость, Джейн, и ничего кроме нее. Но любовь порождает любовь. Если вы сейчас его оттолкнете, я могу его уже не спасти.
   — Санди, что ты хочешь сделать из него? Шизофреника, не знающего, какое из его лиц истинное?
   — А если он станет тем орешком, на котором Люитен обломает себе зубы? Джейн, я не позволю причинить ему вред.