Иван Всеволодович Кошкин
За ценой не постоим

   Моим родителям —
   с любовью и благодарностью.

От автора

   Сражение за Скирмановский плацдарм привлекло мое внимание случайно. В мемуарах Михаила Ефимовича Катукова ему посвящена отдельная глава «Удар по выступу», но из нее нельзя составить полное впечатление о масштабе операции и ее результатах. Насколько мне известно, до сих пор не вышло ни одного специального исследования, посвященного Скирмановской операции. В этом нет ничего удивительного – всего через день после успешного окончания советского наступления началась вторая стадия «Тайфуна». Грозные события последующих недель заслонили маленькую победу местного значения, но важность этой операции для 1-й гвардейской танковой бригады и ее командира трудно переоценить. Кроме того, сражение за Скирмановский плацдарм интересно еще и тем, что потери противника по нашим документам не так уж сильно расходятся с потерями, которые подтверждают немцы.
 
   Эта повесть ни в коем случае не претендует на точную реконструкцию битвы. Я лишь надеюсь, что мой рассказ пробудит в читателях интерес к истории нашей страны.
   Не могу не сказать о людях, без которых книга, наверное, не была бы написана, и уж, во всяком случае, оказалась бы куда менее достоверной. Я глубоко признателен Дмитрию Шеину за предоставленные копии дел Центрального архива Министерства обороны Российской Федерации и за его постоянную поддержку. Неоценима помощь, которую оказали Михаил Денисов, Дмитрий Козырев и Виктор Крестинин, взявшие на себя роль добровольных литературных редакторов этой книги. Роман Алымов и Алексей Леонтьев, восстанавливавшие и водившие Т-34, поделились своими знаниями об этом танке. Денис Салахов консультировал меня по вопросам действий советских диверсионных групп. Рустам Азербаев дал важную информацию о жизни образованных слоев казахского общества до революции и в 20—30-е годы.
 
   Немецкое наступление, сокрушившее в начале октября Западный фронт, открыло дорогу на Москву. Казалось, уже никто не сможет остановить танковые дивизии, рвущиеся к столице СССР. Советское командование лихорадочно стягивало к Москве войска – из-под Ленинграда, из Сибири, из Средней Азии неслись эшелоны со свежими дивизиями. Но для того, чтобы сформировать новый фронт, требовалось время. Необходимо было любой ценой задержать врага, и в бой пошли последние резервы. Курсанты и десантники, артиллеристы и разведчики, вновь сформированные танковые бригады тонкой линией перекрыли дальние подступы к Москве. Вдоль дорог, по которым двигались механизированные соединения немцев, развернулись отчаянные бои, в которых решалась судьба страны. Советская авиация, невзирая на потери, наносила удар за ударом по колоннам противника. А с тыла на гитлеровцев давили окруженные армии. Без связи, без боеприпасов и горючего они отчаянно пытались прорваться из котлов. И пусть большинству окруженных не суждено было выйти из кольца, их безнадежные атаки сковали врага, не дав обрушиться всеми силами на слабые пока еще заслоны заново выстраиваемого фронта.
   Те, кто сражался и погибал в тусклых осенних полях и лесах дальнего Подмосковья, не знали, что их жертва не была напрасной. За их спиной прямо с колес занимали позиции дивизии, которым предстояло вынести на своих плечах всю тяжесть Московской битвы…

Восемь часов политрука Трифонова

   Снег шел всю ночь, накрывая землю белым одеялом, сырой холод пробирал до костей, и к полуночи Волков приказал развести костры. Светомаскировка летела к чертям, но иначе рота могла просто потерять боеспособность, и лейтенант выбрал из двух зол меньшее. Накануне двое бойцов начали глухо надрывно кашлять и жаловаться на жар. Санинструктор роты сержант Пашина доложила, что средств от простуды она не имеет, и Волков приказал ей сопроводить больных на батальонный пункт медицинской помощи. Обратно Пашина вернулась одна, на вопрос командира доложила, что оба бойца отправлены в медсанбат с воспалением легких. В медпункте сержанту выдали какой-то противопростудный порошок, но, по словам санинструктора, лечить им можно было разве что совесть врача. Промозглая сырость нанесла роте первые потери. Вода в окопах стояла по колено, мокрые ватники и шинели не спасали от холода, и когда на землю упали первые хлопья, лейтенант велел разжечь костры, закрыв их со всех сторон плащ-палатками. Грелись отделениями, чтобы не оголять окопов, заползая в неуклюжие шатры со своей, советской стороны, следили, чтобы пламя не разгоралось слишком ярко, не освещало нависшие ветви берез.
 
   Обойдя взводы, Волков вернулся к себе на КП. Трофейные часы, добытые полтора месяца назад в его первом на этой войне бою, показывали три часа ночи, и лейтенант решил, что должен хоть немного поспать. Командный пункт роты представлял собой три окопа, вырытые на небольшой возвышенности в полукилометре от переднего края. Отсюда Волков мог видеть позиции первого и второго взводов, занимавших район примерно в полтора километра по фронту. Здесь же располагался второй эшелон обороны, в составе третьего взвода и пулеметного отделения. Часовой, засевший в стрелковой ячейке, к счастью, не спал и хрипло крикнул: «Стой, кто идет?», недвусмысленно лязгнув затвором. Назвав пароль, выслушав отзыв и похвалив за бдительность бойца, совсем мальчишку, из пополнения, комроты подошел к окопу, где с вечера изволили отдыхать его политрук. На высоком месте вода в ямах не собирается, и политрук роты Колька Трифонов спал, можно сказать, с комфортом. Вместе со связными и телефонистом он с вечера натаскал на дно окопа лапника, и теперь все трое дрыхли, тесно прижавшись друг к другу. Зимние шинели, надетые поверх ватников, а также невесть где спертый огромный кусок брезента, сложенный вдвое, давали неплохую защиту от холода, во всяком случае, дружный храп звучал вполне себе бодро, без малейшего признака нездоровья. Лейтенант нагнулся и осторожно встряхнул политработника за плечо.
   – Колька… Ко-о-лька.
   Политрук что-то пробормотал и попытался повернуться на бок. Волков собрал в горсть снега и хладнокровно приложил ладонь к широкому Колькиному лицу. Трифонов открыл глаза и с тихой ненавистью произнес:
   – Зараза ты, Сашка, такой сон похерил.
   – Вставай, морда рязанская. Все же видно, что ты не воевал как следует, дрыхнешь, что барсук, – проворчал командир. – Спать нужно осторожно.
   – А чего такое-то? – Политрук аккуратно выпростался из-под брезента и неловко вылез из окопа. – Черт, заколодел весь.
   – Руки-ноги разомни, – посоветовал Волков, снимая с руки часы. – На, держи, разбуди меня через два с половиной часа. С ног падаю, если и сегодня не посплю – ни хрена командовать не смогу.
   Трифонов энергично помахал руками, несколько раз сжал и разжал кулаки, затем принял у ротного часы и с видимым удовольствием застегнул их на левом запястье.
   – «Омега», – ухмыльнулся он, натягивая поверх браслета трехпалую рукавицу. – Слушай, Сашка, а подари их мне?
   – Обойдешься. – Шинель, которую лейтенант с вечера для легкости оставил в окопе, совершенно задубела. – Вот, мать ее, еще сломаю сейчас… Значит, смотри сюда, я разрешил бойцам погреться, ты на них не наскакивай, там Денис и Андрей Васильевич присматривают. Пройди по взводам, как раз секреты должны смениться…
   – А так все спокойно? – спросил политрук, поднимая с земли карабин и разматывая тряпки, закрывавшие затвор и дуло от снега.
   Он осмотрел затвор и вскинул карабин на плечо – Трифонов трепетно заботился обо всем, что стреляет, и в этом вопросе небрежения не терпел.
   – Вроде да, но вы посматривайте, – пробормотал лейтенант, устраиваясь между храпящими бойцами. – Так не забудь, разбуди…
   Волков заснул прежде, чем успел договорить. Трифонов покачал головой и, нагнувшись, накрыл командира брезентом по шапку. Лейтенант был на ногах больше суток и нуждался в отдыхе, пожалуй, больше, чем кто-либо другой.
 
   26 октября батальон, совершив форсированный шестидесятикилометровый марш из Каширы под Тулу, влился в боевой состав 290-й стрелковой дивизии. Дивизия, изрядно потрепанная предыдущими боями, занимала рубеж Солосовка – Смирное, в трех километрах к югу от Ясной Поляны. Такой марш показался бы тяжелым даже летом. Теперь же по раскисшим проселкам, в сапогах, на которые налипло по пуду грязи, бойцы шли на пределе человеческих возможностей. Полевые кухни отстали безвозвратно, патронных двуколок не было – боеприпасы, пулеметы и минометы тащили на себе. С первых же километров люди стали избавляться от лишнего, по их мнению, груза. За утерю оружия ждал трибунал, поэтому выбрасывали каски, саперные лопатки, противогазы. Комбат, капитан Ковалев, предупредил, что за недостачу военного имущества ответят старшины, и разбазаривание амуниции удалось пресечь. Последние десять километров марша батальон тянулся исключительно на воле командиров. Трифонов запомнил, как один из бойцов первого взвода вдруг сел прямо в грязь на обочине, люди шли мимо, но тут к отставшему подбежал комвзвода, младший лейтенант Берестов, и крикнул: «Иван, голубчик, помоги!» Огромный красноармеец по фамилии то ли Громов, то ли Шумный, родом откуда-то из-за Урала, вышел из строя, они вдвоем вздернули человека на ноги и поволокли за взводом, пока тот не пошел сам. В пяти километрах от назначенного рубежа Ковалев спешился и повел свою кобылу в поводу – лошадь начала шататься.
 
   К счастью, рубеж уже был подготовлен к обороне – строительный батальон закончил работы за час до подхода дивизии. Ковалев, в общем, остался доволен позицией, лишь первой роте пришлось поработать. Комбат посчитал, что станковые пулеметы не имеют надлежащих секторов обстрела, и приказал отрыть новые окопы. Дивизии здорово досталось в предыдущих боях, собственно, лишь батальон Ковалева можно было назвать полностью укомплектованным. Да и то станковых пулеметов имелось в наличии лишь четыре, из них один – скорострельный Дегтярев[1], капризный, как солистка Большого театра. Четыре батальонных миномета – почти артиллерия, вот только на каждый приходилось едва по двадцать выстрелов. Были еще ротные, но их мины, и без того едва сильнее ручной гранаты, в такой грязи становились почти бесполезными…
 
   Участок, доставшийся батальону, как назло оказался идеально танкоопасным направлением, поэтому комполка усилил Ковалева взводом противотанковых ружей и взводом сорокапяток. Восемь ПТРД[2], две сорокапятки[3] и три отделения истребителей танков со связками гранат и бутылками КС[4] – вот и все, что комбат мог противопоставить немецким танкам. В том, что танки будут, не сомневался никто – остатки частей, выходивших из окружения через позиции батальона, рассказывали о неимоверных железных полчищах. Судя по рассказам, каждый из разбитых полков столкнулся не менее чем с сотней вражеских машин с автоматчиками на броне. И хотя капитан Ковалев, прискакавший проверить, как идут дела у первой роты, сказал Волкову, что не слишком верит в рассказы окруженцев, Трифонов чувствовал, что комбат напряжен до предела. В свои двадцать семь лет капитану еще не доводилось участвовать в настоящем деле, предстоящий бой должен был стать для него первым. Теоретически Ковалев был подготовлен прекрасно и к своим обязанностям относился серьезно, с полной отдачей. Батальону был назначен участок в шесть километров – в три раза больше, чем положено по Уставу для такой местности, и комбат сделал все, чтобы подготовить рубеж к обороне. Неизвестно, что творилось у капитана в душе, но внешне он оставался спокойным и деловитым, даже шинель свою, забрызганную на марше грязью, ухитрился когда-то почистить. Осмотрев позиции первого взвода, комбат остался доволен, указал, где следует оборудовать позиции для противотанковых ружей, которые придут к вечеру, одобрил решение Волкова не растягивать взводы в нитку, а оборудовать три узла обороны. Во взводе Медведева Ковалев посоветовал оборудовать запасные позиции для станкового пулемета на концах неглубокой балки, чтобы иметь возможность поддержать фланкирующим огнем оба взвода. Когда комбат ускакал, Трифонов стал свидетелем престранной сцены: младший лейтенант Берестов долго смотрел вслед капитану, затем повернулся и каким-то помолодевшим голосом сказал Волкову: «Вот это – командир! А вы, товарищ лейтенант, посмотрите на себя – не лейтенант эр-ка-ка-а, а босяк шалманный». Ватные штаны и куртка ротного были действительно заляпаны грязью до неприличия, и все же политрук внутренне напрягся, ожидая неминуемой вспышки. Но лейтенант просто велел Берестову заниматься своими делами и оборудовать позиции, как было приказано.
 
   С Берестовым вообще была связана какая-то тайна. Своей подтянутостью, выправкой и несомненным военным опытом он производил впечатление кадрового командира, но нельзя же быть кадровым младшим лейтенантом в сорок три года! Одно время Трифонов думал, что взводный был понижен в звании, но потом политрук узнал, что младшего лейтенанта Андрей Васильевич получил буквально за неделю до формирования батальона, причем минуя школу младших командиров, прямо из старших сержантов. В который раз Трифонов дал себе слово разобраться с личным делом непонятного командира взвода, хотя в глубине души понимал, что, скорее всего, до этого просто не дойдут руки. Хуже всего было то, что, судя по всему, и Волков, и командир второго взвода старшина Медведев, и некоторые бойцы были прекрасно осведомлены о прошлом Берестова, да что там, даже комиссар батальона Гольдберг знал странного младшего лейтенанта. Кажется, они вместе выходили из окружения, там была какая-то совершенно невероятная история, за которую батальонный комиссар был награжден орденом Красной Звезды, Волков и Медведев получили по «Отваге», а остальные бойцы – «За боевые заслуги».
   Трифонов понимал, что за две недели, прошедшие с формирования батальона, наверное, просто физически невозможно узнать как следует бойцов и командиров своей роты, но от этого легче не становилось. Молодой политрук чувствовал, что как политработник он потерпел полный провал. Отношения с комроты у него установились скорее просто приятельские, не больше. С воспитательной работой среди бойцов тоже получалось не очень. Лезть в душу Трифонов не умел да и вообще считал это неправильным, в то время как бойцы раскрывать перед политруком эти самые души отнюдь не спешили. Но хуже всего было то, что обстановка явно требовала от него действия. Фронт подходил к Москве, они терпели очередное поражение, боевой дух людей был ниже некуда. Трифонов чувствовал это: страх, безразличие, в лучшем случае угрюмую обреченность. Что с этим делать, как встряхнуть бойцов, как заставить осознать, что здесь – последняя черта, что дальше отступать нельзя? Все, чему учили в Ивановском военно-политическом, сразу оказалось бесполезным, их готовили к другой войне. В какой-то момент Николай понял, что просто боится говорить с бойцами, потому что ответов на вопросы, которые ему зададут, у молодого политработника нет. Как вышло, что немец стоит здесь, в двух шагах от Тулы, что отданы Украина, Белоруссия, Прибалтика, что гордая крепость революции, Ленинград, осажден, дерется в кольце? Кто виноват в этом? Почему оказались не готовы, из-за чьей измены, чьего предательства? В приказе 270[5] говорилось о фактах позорной трусости некоторых командармов, но Трифонов чувствовал, что этого недостаточно. Пусть даже один из десяти окажется предателем, но неужели его измены окажется достаточно, чтобы перечеркнуть мужество остальных? Под Ельней он слышал, как красноармейцы и некоторые командиры, уже столкнувшиеся с врагом, говорили о том, что у немцев сила, что они прут тьмой танков, что от самолетов не продохнуть. Это тоже ничего не объясняло – советский народ пятнадцать лет строил армию, авиацию, промышленность. Если у немцев танков больше, придется признать, что они работали лучше, чем советские рабочие. Выступление товарища Сталина только добавило сомнений: как можно было полагаться на договор, заключенный с фашистским режимом? О каком миролюбии в глазах народов может идти речь, если ценой этого стали чудовищные потери? Если Красная Армия разбила лучшие дивизии, то кто стоит сейчас у ворот Москвы? Вопросы жгли душу, разъедали его веру, и спросить совет было не у кого.
   Трифонов остановился, чтобы обменяться парой слов с часовым, и двинулся вниз, по следам командира. Сначала первый взвод и бронебойщики, узнать, сменили ли людей в секретах, затем второй взвод, проверить позиции станкового пулемета, потом обратно, и в третий взвод. Карабин за плечами, наган в кобуре, две гранаты в сумке; у него есть оружие и он среди своих – этого вполне достаточно. Политрук Николай Трофимов поднял воротник шинели и зашагал с холма.
 
   Первый взвод занимал окопы двумя отделениями, бойцы сидели в ячейках через одну. Командир взвода, пригнувшись, обходил позиции по ходам сообщения, Берестов был без шинели, в стальном шлеме поверх шапки с поднятыми ушами, на поясе штык-нож и гранатная сумка, за плечами – самозарядная винтовка Токарева. Подойдя к политруку, младший лейтенант вскинул руку к шлему и вполголоса, но четко отрапортовал:
   – Товарищ политрук, по донесениям секретов, противник себя не обнаружил. Согласно приказу командира роты отправил третье отделение и бронебойщиков греться.
   – А сами? – Трифонов спрыгнул в неглубокий ход сообщения. – Обходите окопы?
   – Смотрю, чтобы никто не заснул, – пожал плечами Берестов. – А то и замерзнуть недолго. Я приказал бойцам постоянно напрягать мышцы, двигать плечами и ногами.
   – Все-таки нужно было построить землянки, я говорил об этом ротному…
   – Нужно было закончить с оборудованием позиции, – спокойно ответил младший лейтенант. – Насколько я понимаю, комбат ждал атаки с минуты на минуту. Если же начать копать сейчас, мы мало того что вымотаем бойцов еще больше, так еще и обозначим себя. Снегопад стихает, желтый песок на белом виден очень хорошо.
   Трифонов вздохнул. Он специально упомянул землянки, надеясь, что командир взвода оценит заботу политрука о бойцах, но, похоже, у Берестова было свое мнение.
   – К тому же, – продолжал командир взвода, – сейчас не так уж холодно, сыро вот только. Но, в общем, терпимо. Спросите как-нибудь Сашу… я хотел сказать, лейтенанта Волкова, каково им было в Карелии.
   Трифонов знал, каково было лейтенанту Волкову в Карелии, лейтенант Волков сам рассказал ему об этом. Странным образом это не прибавило политруку уверенности, Николай просто не представлял, чем он может помочь и как будет КОНТРОЛИРОВАТЬ такого командира. Некоторое время политработник и комвзвода молчали, и чтобы развеять сложившуюся неловкость, Трифонов спросил:
   – Кстати, я вижу, у вас самозарядка.
   – В общем, да, – ответил Берестов. – Эс-вэ-тэ сорок.
   В голосе младшего лейтенанта проскользнула насмешка: да, действительно, у меня самозарядная винтовка, очень тонкое наблюдение.
   – Говорят, они ненадежные. – Николай чувствовал, что разговор уходит куда-то не туда.
   – Все зависит от того, как относиться к оружию, – ирония в ответе была уже явственной. – Сдуру можно и «трехлинейку» убить.
 
   Трифонов никак не мог понять, в чем тут дело. Младший лейтенант был вежлив, отвечал четко и по делу, но политруку казалось, что между ним и непонятным комвзвода кто-то поставил лист толстого стекла. Каждое слово Берестова было к месту, но разговора не получалось, от этого хотелось сделать какую-нибудь глупость, например, выдернуть гревшихся бойцов из их шатра и загнать в окопы, или проверить комвзвода-1 на знание Боевого устава пехоты. Такие мысли следовало гнать прочь, и Николай усилием воли подавил растущее раздражение. Волков считал Берестова хорошим командиром, в сложившейся обстановке это и только это имело значение. Если младший лейтенант испытывает какую-то неприязнь к политруку Трифонову, – что ж, его личное дело, главное, чтобы комвзвода исполнял свои обязанности, а Николай будет исполнять свои. Если, конечно, поймет, что он должен делать в сложившейся обстановке.
   – Такой снег, думаю, сегодня не сунутся, – заметил Трифонов. – Не их погода. Знаете, я иногда даже радуюсь и холоду, и грязи этой непролазной. Им-то хуже, они к этому непривычны.
   – В самом деле? – в голосе Берестова проявились новые эмоции. – Да-да, конечно. Немец-де городской, немец боится грязи и мороза, надо только подождать немного, а потом пойти и руками их собрать.
   Впервые командиру первого взвода изменила его обычная невозмутимость, и Николай решил ухватиться за эту ниточку и потянуть сильнее.
   – А разве не так? – усмехнулся он.
   Но Берестов уже взял себя в руки.
   – Вам, как политработнику, конечно, виднее, – сухо ответил младший лейтенант. – Возможно, вышло какое-то постановление – считать немцев ни к чему не способными дураками, которых нужно только поморозить немного и в грязи повозить. Может быть, мне не докладывали.
   – А вы считаете, что это не так? – живо спросил Трифонов.
   – Я считаю своего противника умелым и подготовленным солдатом, – резко ответил Берестов. – А вот такие шапкозакидательские настроения полагаю вредными.
   – Почему же шапкозакидательские? – Сейчас главное было не переиграть, комвзвода-1 явно высказывал то, что у него наболело.
   – Потому что врага нужно побеждать силой оружия, а не морозом и грязью, – сказал младший лейтенант. – А с вашим подходом, к примеру, я могу вообще отправить бойцов строить блиндажи и секреты отозвать. Погода-то собачья, наверняка они не сунутся!
   Он замолчал, понимая, что наговорил лишнего.
   – Поздравляю, – сказал наконец Берестов. – Отдаю вам должное – вы очень хорошо все это провернули. Что вы мне теперь припишете – восхваление противника?
   – Вы что-то путаете, Андрей Васильевич. – Трифонов не мог отказать себе в этой маленькой мести. – Я ничего не проворачивал. Я всего лишь высказал свое мнение и выслушал ваше. И никакого восхваления противника я в ваших словах не вижу.
   – Тогда зачем был весь этот разговор?
   На западе загрохотало, командир и политрук посмотрели в темное поле.
   – Километров пятнадцать, – пробормотал Трифонов.
   – Ближе, – сказал Берестов, – воздух влажный.
   – Значит, завтра? – Политрук надеялся, что его голос звучит уверенно.
   Младший лейтенант помолчал, прикидывая, похоже, стоит ли откровенничать с политработником. Затем, решив, наверное, что осторожничать уже поздно, покачал головой:
   – Скорее всего, завтра, если, конечно, нас не обойдут.
   – А могут? – Трифонов прислушивался к грохоту канонады, на западе разгорался нешуточный бой.
   – Да, – вздохнул Берестов. – Они умеют воевать, не делают ошибок. Они воюют по правилам. Простого соблюдения устава зачастую достаточно…
   Он махнул рукой и замолчал. Николай молча кивнул и вылез из хода сообщения, решив, что на сегодня хватит. Берестов – свой, в этом молодой политрук был теперь уверен на все сто, а тайна… Если у них будет время, странный младший лейтенант сам расскажет о себе. Трифонов поправил воротник шинели и уже собирался идти во второй взвод, когда комвзвода-1 окликнул его:
   – Товарищ политрук…
   Трифонов обернулся. Берестов, похоже, был в затруднении, но, прежде чем политрук успел спросить «В чем дело?», младший лейтенант решился:
   – Товарищ политрук, позвольте дать вам один совет… Нет, относительно политработы вам лучше обратиться к Валентину Иосифовичу… Батальонному комиссару Гольдбергу. Я о другом… Я понимаю, вы хотели поднять дух людей, но… Не надо рассказывать бойцам анекдоты. Ладно, прошу прощения, вряд ли я имею право давать советы старшему по званию…
   Николай почувствовал, что у него горят уши – сегодня днем он помогал пулеметчикам копать окопы и действительно травил при этом байки. На взгляд Трифонова, анекдоты были смешными, по крайней мере, бойцы смеялись…
   – Знаете, это, возможно, покажется смешным, но точно то же я говорил лейтенанту Волкову в учебном лагере три месяца назад… Не будьте с бойцами запанибрата.
   Он отдал честь, повернулся и пошел дальше вдоль линии окопов. Политрук пожал плечами и направился во второй взвод. До позиций Медведева было метров пятьсот, и Трифонов имел время для того, чтобы обдумать разговор с Берестовым. На западе полыхнуло, с опозданием донесся гул – там шел бой, настоящий бой, били тяжелые орудия, противник спешил, не ослабляя натиск даже ночью. Октябрь шел к концу, а зима в этом году обещала быть ранней, что бы там ни говорил младший лейтенант, немцы наверняка стремятся взять Москву до наступления настоящих холодов…