Треск разбиваемого аппарата. Тишина. Шорохи...
   – Это он, наверное, хотел оставить тем, кто придет сюда разбираться... после... – глухо сказал Стивен. – Но... Но был уже не в себе... Вы узнали, Сол? – он повернулся к Яновски. – Вы узнали, чем таким стал его голос? Словно он становился... Что это у вас там?!
   Из подпола, где Мэри-Лу колдовала в останках разгромленной фонолаборатории, раздалась стократно усиленная невнятная речь, какое-то подобие музыки. Ритмичные, мерные удары. Многоголосое пение... Нет, скорее скандирование. Словно хор обреченных пел свой приговор...
   – О-О-О-О-М-М-М! О-о, КО-МО-НОММ!! О-О-О-О, РА-МА-НОМММ!!! А-А-А-АХ! О-О-О-МММ!! О, КОМОНОМММ!
   – Мэри! – завопил, приоткрыв люк в полу, Яновски. – Мэри! Прекратите цирк!!
   – Я просто для примера, – крикнула Мэри-Лу снизу. – Чтобы вы представили...
   – Переключись на наушники! – крикнул Яновски и закрыл люк. Мгновенно наступившая тишина словно подчеркнула странную жуть прозвучавших заклинаний.
   – Что вы уставились на меня? – спросил Яновски.
   – Так, показалось... – невнятно ответил Айк. – У вас... Будто у вас на плече... Черная ночная бабочка, что ли?..
   – Да, – подтвердил Стивен, – и мне показалось...
   Но уточнять не стал.
   – И потом... Там кто-то ходит снаружи...
   – Хватит! Начались глюки... – резко сказал Яновски, беря бразды управления в свои руки. – Айк, выходите в эфир. Уже полночь...
   – Еще сорок минут, – отозвался Айк. – Интересно, Гэррод и Пайпер тоже...
   – Что, собственно, «тоже»? – спросил Яновски.
   – Насчет петушиного крика. Это они что, серьезно?
   – Не знаю, что тебе сказать тут...
   – Ведь они были друзьями раньше, – то ли спросил, то ли просто отметил Стивен. – Пайпер и Сирил Гэррод...
   – Так, Морис на связи, – доложил Айк.
   В динамике раздался, сдобренный легкими помехами, встревоженный голос верного адвоката «Джей-Джей-ти»:
   – Как добрались, ребята? Тут по Ти-Ви идет такая информация, что я всерьез заволновался... Телефонная связь нарушена... Дайте-ка сюда Пайпера!
   – Он погиб, – глухо сказал Яновски. – Он погиб. На ранчо все разнесено. Мы блокированы в доме Гэррода.
   – Так, – отозвался Морис после некоторой паузы. – Господи... Какого характера опасность?
   – Чудовища, – ответил Яновски. – Чудовища. Непонятно, откуда и что это такое...
   – Гэррод? Он...
   – Неизвестно... Дом пуст, лаборатория разгромлена... Слушай меня внимательно. Утром будем уходить. Если пригоните вертолет, то... Но перед этим, прямо сейчас, бросим репортаж на студию. Через «Найтберд». Спутник проходит через полчаса. Пайпер арендовал канал связи...
   – Выслушайте меня тоже, – скороговоркой зачастил Морис. – Пайпер у меня оставил пакет... С записями Гэррода, что ли? На случай гибели. Вы меня слушаете? Какие-то помехи... На случай гибели их обоих. Я думаю, что хотя с Гэрродом...
   – Ты верно думаешь, – усиливая голос, сказал Яновски. – Открывай свой пакет!
   – В банке. Я говорю, пакет в банке, в сейфе!.. Раньше утра...
   – Буди директора и вскрывай пакет! Здесь дела почище, чем на фронте. А они что-то такое обо всем этом знали, что-то предвидели эти старые университетские друзья... Черт! Что там такое?!
   – Это с антенной, – сказал Айк.
   – Ясно, что с антенной, – зло отозвался Яновски. – Кто-то снаружи курочит антенну... Осторожнее, Стив!..
   Прижавшись к стене у косяка, Стивен сбросил запор и ногой в тяжелом армейском ботинке толкнул дверь. Потом в приоткрывшийся просвет высадил струю пламени из ручного огнемета. И с карабином наперевес вышел. Вышел и Айк, сжимая гранату.
   – О, господи, – сказал Стивен.
* * *
   – Не понимаю, зачем его... вытащили сюда. И как им удалось взломать... – Айк поднялся с колен, не отводя взгляда от скорчившегося трупа Пайпера.
   – Им это удалось изнутри. И мешок тоже... изнутри распорот. Точнее, он его, похоже, просто разорвал. Зубами. Смотри, у него во рту...
   – Господи, – снова сказал Стивен. – Вас подстраховать, ребята? – окликнул их из проема двери Яновски. – Здесь у меня... – он встревоженно обернулся внутрь дома. Хриплые, каркающие звуки, лязг какой-то доносились из-за его спины. Локтем сценарист поправлял неудачно накинутый на плечо ремень винчестера, а носом, мученически морщась, столь же неудачно посаженные очки.
   Стивен не вовремя подумал, что близорукость порой может быть счастьем. По крайней мере, Сол не понимал, над чем они с Айком склонились. Он повертел в руках разорванный «индивидуальный мешок» и прикрыл чудовищно изменившиеся, уже дважды сжигавшиеся останки шефа.
   – Осторожнее, – успел крикнуть ему Яновски. – Там что-то с люком...
   Айк вбежал первым и успел помочь Солу поднять непонятно заклинившуюся крышку люка, сотрясаемую глухими ударами, сквозь которые доносилось нечленораздельное, нечеловечески громкое завывание.
   – Что там происходит? – заорал Стивен, пытаясь захлопнуть за собою дверь. – С Мэри?..
   И тут крышка едва не слетела с петель, откинулась. Все на мгновение затихло. Только полузадушенный, рычащий стон-клекот медленно сочился из подпола.
   – Дайте фонарь, – уверенно приказал Яновски Айку и, выставив ствол винчестера вперед, сделал шаг к лестнице...
   – Мэри-Лу?
   Невероятной длины, черные, голенастые какие-то руки плавно вынырнули навстречу ему из подземелья и со странной, издевательской нежностью захлестнули его плечи, слегка подняв над землей... А вслед за руками поднялся торс их хозяина – выполненная то ли из обгорелого камня, то ли из металла, смахивающая на изваяние с острова Пасхи, чудовищная, в полтора-два натуральных размера, карикатура на Мэри-Лу. Разорванные, дымящиеся остатки свитера болтались на плечах ожившего истукана. По искаженному чувственной гримасой лику исступленно молотил прикладом захваченный врасплох Сол. Винчестер, снятый с предохранителя, саданул в потолок, чудом никого не покалечив. Этот выстрел привел в чувство Стивена, и он выпустил в чудовище пол-обоймы своего карабина. Пули рикошетили от хитиновой – или какой там еще – брони, с визгом пошли крушить мебель, обивку стен, аппаратуру на столах. Но, как ни странно, какое-то действие они произвели: обугленный демон заслонился от выстрелов, словно от ударов хлыста, выпустил несчастного сценариста, как-то по-человечески всхлипнул и согнулся. Этим успел воспользоваться растерявшийся было Айк: он молниеносно захлопнул невероятно тяжелую крышку и, надо сказать, поспел с этим вовремя.
   Некоторое время они молча громоздили на захлопнутый лаз все тяжелое, что только могли сдвинуть с места в комнате, затем Яновски свалился без сознания... Айк стал над ним на колени, Стивен отыскал и протянул ему аптечку.
   Глухие всхлипы, стоны и проклятия неслись из-под крышки люка, придавленной пирамидой разношерстной мебели и утвари. Временами эта пирамида начинала пошатываться.
   – Довольно серьезно она... оно его... – сказал Айк. – Кровь не удается толком остановить. – Внутреннее, боюсь, сильное кровотечение... Морфий я ему все-таки... Тебя, я вижу, тоже шваркнуло. Дай посмотреть руку.
   – Ничего страшного, не когтем... У этой... У этого чучела не кожа, а наждак, – морщась и сжимая кровящую левую ладонь, отозвался Стивен. – Еще нет часа ночи, а нас уже только двое... И связь нарушена.
   – Ты неважно выглядишь... Пару часов побудь с Солом. Я попробую восстановить связь. Потом поменяемся. А лучше – отключись на полчаса.
   – Я не могу отключиться – амфетамин... Попробую разобраться с этим, – Стивен кивнул на разбросанные по полу полуобугленные бумаги.
   Стенания и крики в подземелье полузатихли. Голос, их производивший, стал почти человеческим. Уже не бешеные удары – жалкое поскребывание исходило откуда-то снизу.
   – О-т-к-р-о-й-т-е... О-т-к-р-о-й-т-е, р-е-б-я-т-а... – это был голос Мэри-Лу, только голос сорванный, утративший все интонации, голос с глухим отчаяньем, без всякой надежды, бесконечно, как-то по-детски тянувший:
   – О-т-к-р-о-й-т-е-е-е-е...
   Стивен стал укладывать пребывавшего в беспамятстве Яновски как можно дальше от страшного лаза, а Айк, наоборот, подтянул к люку ручной пулемет и стал осторожно окликать того, внизу:
   – Эй! – крикнул он, – Эй! Мэри, – ты можешь ответить?.. Ты там одна?..
   – Это... – голос Мэри-Лу стал приобретать слабые интонации, но оставался внутренне выгоревшим, погасшим. – Это к-какой-то припадок... приступ... Помогите мне. Хотя... Хотя не выпускайте лучше меня отсюда...
   Стив не мог представить, чтобы этим голосом канючил хитиновый дьявол, притаившийся для нового броска, нет, это был голос смертельно испуганной, покалеченной женщины, скорчившейся там, внизу, в смрадной темноте на каменных ступенях...
   – Слушай, – продолжал Айк, – ты уверена, что с тобой там было... Что ты там ... одна?
   Всхлип.
   – Я сейчас ломом приподниму крышку, а ты покажись. Но только без фокусов. Ты понимаешь? Стив будет страховать с огнеметом.
   – Я, я хочу отдать вам кое-что...
   Скрип петель, кряхтение двух рослых мужчин, борющихся с ими же сооруженной баррикадой. Черная щель разверзлась перед ними. И потом в эту щель высунулась обыкновенная, поцарапанная и измазанная сажей, с обломанными ногтями женская рука и выкинула к ногам мужчин магнитофонную компакт-кассету.
   – Берите, – торопливо, уже совершенно своим только очень испуганным голосом, крикнула снизу Мэри-Лу. – Я... я работала с этим, когда... когда все вдруг...
   Она еще что-то торопливо объясняла, но двое мужчин, уже почти не слушая ее, в ужасе смотрели, как, отталкивая эту человеческую, почти детскую руку, другая, суставчатая и когтистая, но явно тому же хозяину принадлежащая, потянулась за кассетой, а первая, человеческая, беспомощная, стала пытаться эту лапу оттолкнуть...
   Выкрикивая что-то вроде: «Фу! Кыш...», Айк кованными башмаками стал загонять, заталкивать страшные руки в подземелье, а Стивен отбросил кассету в угол и выдернул из просвета лом. Щель закрылась. Крики и стоны внизу становились все неразборчивей. В крышку опять стали бить. Сильнее и сильнее. Потом все стихло...
   Стивен поднял кассету и спрятал в карман. Потом сел прямо на пол и обхватил голову руками.
   – Вот что, Стив, – глухо сказал Айк. – Во что бы то ни стало попробуй с этим разобраться. Я беру на себя Сола и связь. Дежурю, одним словом... В три попробуем смениться.
   Почти ничего не говоря друг другу, они устроили бесчувственное тело Яновски на переоборудованной в лежанку широкой скамье и занялись каждый своим: Айк – аппаратурой, а Стивен – уцелевшими бумагами. Он стал раскладывать их, пытаясь найти хоть что-то, написанное обычным, понятным простому смертному, языком.
   Осмысленный текст нашелся не сразу – посреди засаленной и исписанной непонятной наукой тетради («Книга Лукавого» – было означено на обложке фломастером, вкривь и вкось. Часть страниц обгорела).
* * *
   «...Ибо человека, как и всякой другой твари земной, не что иное, как наполнение некой формы. И порождает эту форму не протоплазма, неудержимо множащаяся через поток биохимических реакций и алхимию нуклеиновых кислот, белков, липидов и других комбинаций химических элементов. Нет. То, что мы считаем основой клеток, живой плоти, да и всего бытия нашего бренного тела, – это не что иное как наполнитель, точнее, некий безвредный сожитель, наполняющий отпечатанную в пространстве-времени нишу, к которой он приспособился, от которой зависит, но изменить природу, которой не может, да и, наверное, не собирается.
   Всякий, кто задумывался над тем, как неизбежно стремится живое вещество в самых разных условиях воплотиться в очень узкий набор образов, – независимо от того, миллион лет занимает это воплощение в ходе эволюции или считанные минуты в ходе индивидуального развития какой-нибудь ничтожной козявки, – кто размышлял над тем, с какой тупостью повторяет Всевышний одни и те же конструктивные решения в самых разных эпохах и царствах живого мира, должен был бы прийти к этой простой мысли. Я же пришел к ней, разглядывая отпечатки древних рыб, сохранившие на миллионы лет мельчайшие детали анатомии этих тварей. А ведь известняк, в который воплотились эти формы, не что иное есть, как продукт тупой, неразмышляющей жизни мириадов мизерных существ, никакого отношения к формируемому ими образу не имевших. Как не имеют к нашему образу отношения и миллионы примитивных биохимических фабрик, его наполняющих. Сказки о последовательностях нуклеотидных триплетов, якобы хранящих все детали прихотливой конструкции тел тварей и трав земных – только уловка. Ни на что большее, чем на приспособление ко вне ее законов существующей форме, вся эта генетическая машинерия не рассчитана – и в этом никем не понятая еще причина провала всех попыток создать теорию биологических форм...»
   Стивен отложил разваливающуюся пачку обгоревших листков и потер набрякшие веки. «Платон, – сказал он себе. – Платон в изложении физика, Платона не читавшего... Физика, занявшегося вдруг биологической мистикой...» Потом стал читать дальше.
   «...Но во что же впечатаны эти формы, нас порождающие, и что порождает их самих? Вот первый из вопросов, которыми я задался в те дни. И решение его представилось мне детски, элементарно простым. То, что мы почитаем за ничто, единственно и способно породить нечто! Вакуум, пространство-время с нулевым потенциалом энергии – вот единственный и вполне естественный субстрат воплощения информации, которая сама по себе не есть ни материя, ни энергия, но – единственный смысл и причина существования жизни и ее форм...»
   Свет замигал и потускнел. Звук генератора стал изменяться. Стивен подтянул винтовку поближе к себе.
   – Айк! – крикнул он. – Айк, все в порядке?..
   – А что здесь может быть в порядке, шеф? – уныло отозвался Айк из генераторной-кладовки. – Мне кажется, – добавил он, возвращаясь в комнату и вытирая руки ветошью. – Мне кажется, что с Мэри-Лу продолжается... С ней там продолжает что-то происходить. Подстрахуй меня, пока я проверю, что там снаружи с антенной и проводкой...
   Вглядываясь в туман, надвинувшийся на дом и окончательно проглотивший все вокруг, Стивен подумал, что если бы они имели дело с обычными «коммандо», им уже давно пришлось бы плохо. Как только Айк закончил свой ремонт, они отступили в дом.
   – Мерещится... – невнятно сказал Айк. – Какие-то фигуры в тумане... Впрочем, поспите все-таки немного, шеф. У меня такое ощущение, что к утру будет... будет.
   Стивен подумал, что с этим советом лучше все-таки согласиться. Он отыскал спальный мешок, немного повозился, устраивая на полу у стены подобие лежанки, обработал антисептиком пораненную руку – серый налет у ногтей не смывался – не раздеваясь, лег, набросив на себя плед.
   «Господи, не пальнуть бы в кого спросонья!» – подумал он, нащупывая винчестер. Ныли не только мышцы. Буквально каждый нерв просил об отдыхе, но сон не шел.
   Конечно, бессмысленно понять причину безумия, исходя из объяснений самого сумасшедшего, а в том, что Сирил Джонс Гэррод был таковым, Стивен теперь почти не сомневался, – однако Книгу Лукавого тянуло читать дальше. Тем более, что ужасно не хотелось гасить свет, хотя бы и такой тусклый и прерывистый. Он снова стал осторожно расклеивать и перебирать страницы несгоревшей рукописи.
   «...Ниже я привожу свои расчеты. Они довольно тривиальны. Не я первый описал вакуум как море виртуальных частиц. Не я первый описал законы их превращений. Но я первый понял, что мир вакуума – это квантовый мир. Я всего лишь записал основные правила, которым будут подчиняться превращения сложных макроскопических структур, порождаемых флюктуациями вакуума в четырех измерениях. И результаты моих расчетов первоначально были тривиальны. Собственно, все основные явления жизни – и развитие, и самоумножение, и постоянное усложнение, и саморазвитие, и последующее самоуничтожение ее основных форм – хорошо выводились как следствия нескольких простых, даже не физических, а скорее философских принципов – симметрия, необходимость, сохранение нескольких инвариантов. Только одна сложность омрачала красоту всей теории. Маленькая заковыка, породившая необходимость в том, чтобы переосмыслить всю основу нашего бытия. Дело в том, что ни одно решение, ни один из полученных результатов не был единственным, их всегда было два! Всякое бытие, всякая форма, которую может обрести живое, имеет, оказывается, две ипостаси. Но самое невероятное последовало дальше. Те образы, что мы видим перед собой, и те, которые мы сами принимаем, ничуть не похожи ни на один из этих двух теоретических вариантов. Я долго, невероятно долго и путано пытался осмыслить это несоответствие безупречной теории и простой очевидности. Пока все не стало просто и поразительно ясно: то, что есть наблюдаемые нами реальные формы живых существ – это гибриды, суперпозиция двух идеальных решений. И не будь этого их, как мне казалось ранее, совершенного инертного наполнителя, этой всепроникающей биохимической каши, которая энергией своего метаболизма, потоком примитивной информации стабилизирует это промежуточное состояние, каждая из живых форм неминуемо и мгновенно скатилась бы к одному из двух своих воплощений. Но откуда это стремление к промежуточности, к недопущению окончательного чистого решения? Все различие...»
   Телефон на тумбочке зазвонил. Странно, что в обстановке ужасного разгрома, царившего в комнате, этот старомодный аппарат продолжал с достоинством занимать свое место на специальной, очень неудобной тумбочке у стены с расколоченным бра и перекособочившимися олеографиями прошлого века. Стивен поднял трубку.
   – Открой, – сказал давно знакомый голос. – Открой, ты же меня узнал?.. У вас тут все законопачено, а мне страшно в этом лесу...
   Бог его знает, почему он не удивился. Просто взвесил в руке винчестер и, положив трубку на тумбочку, уже шагнул к двери, но, не пройдя и шага, стал как вкопанный и рассмеялся горьким смехом. «Вот они как... Уже залезли в мое “личное дело”. В то “личное дело”, что хранится у человека под черепными костями... Ну почему же все-таки... Нет, нечисть остается нечистью. И говорит с нами только голосами мертвых...»
   Он снова поднял трубку. Конечно, мертвый телефон молчал, как дверная ручка. Но он все равно заговорил, словно пытаясь использовать хоть этот дикий, нечестный шанс сказать хоть полслова туда. Откуда не прилетают сгоревшие «Ди-Си».
   – Не надо, девочка, – сказал он в глухую трубку. – Не надо бояться леса. Папа учил тебя не бояться леса... Ты помнишь?..
   – Но я все равно... Мне все равно страшно и холодно... Открой, папа... Это такой лес... – сказал ему голос дочери. Очень хорошей девочки, которая никогда не забудет отца, не уйдет с нечесанными искателями мудрости, не станет хриплой, оплывшей алкоголичкой. Которой всегда будет без трех дней двенадцать лет...
   Точнее, он сам сказал себе это. И тут же, словно черт из коробки, наглой и визгливой пародией взвыл голос из подпола:
   – Ну, открой! Ну, открой же ей! Ей плохо, ей страшно, твоей девочке!!!! Ну, открой, открой, открой...
   Облившись холодным потом, Стивен сделал шаг к огнемету... А ведьмино отродье там, внизу, уже с нечеловеческой силой раскачивало крышку люка и, хрипя и запинаясь, умоляло, упрашивало, заклинало: «Отвори, о-т-в-о-р-и...»
   «До рассвета люк не выдержит», – не столько предположил, сколько констатировал он сам для себя довольно спокойно, но зло. И поднял глаза: на пороге кладовки с посеревшим лицом стоял Айк. Взгляд у него был какой-то неживой.
   – Что у тебя? – спросил он.
   – Мне позвонили... Видишь? – Стивен положил трубку на рычаг.
   – А-а-а... Всего лишь... – Айк повернулся и, как-то неловко пошатнувшись, шагнул вглубь подсобки.
   В подвале опять наступило временное затишье, лишь что-то вроде изуродованной молитвы доносилось оттуда. Стивен снова взял в руки бумаги Гэррода.
   «...Все различие между вариантами воплощения для каждого создания состоит в их энергетическом и информационном уровне. Насколько позволил мне судить предварительный анализ тех особенностей, которыми, по теории, должны были отличаться эти уровни, низший из них, вероятно, слишком некомфортен для живой протоплазмы. Он слишком богат крутыми энергетическими градиентами, быстрыми трансформациями внутренней среды; это своего рода „информационный ад“ для нее. Неудивительно, что огромная внутренняя работа мириадов биологических молекул направлена на дестабилизацию этого решения. Но для того, чтобы достигнуть другого чистого решения – более высоко расположенного в координатах энергии и информации, – у живого бульона просто не хватит мощности, и обретаемая живым организмом форма „зависает“ между двумя разными вариантами, а многие показатели внутреннего ее состояния беспрерывно колеблются, часть времени пребывая в информационном аду, а часть – в противоположном состоянии. Не в раю ли?..
   Кстати, только тогда, когда я условно употребил эти, принадлежащие скорее морали и религии категории «рай» и «ад», мне пришло в голову: не здесь ли, не в этих ли двух вариантах реализации всякой жизни и всякой идеи и коренятся наши исходные идеи добра и зла. Дьявола и Бога? Чем станет по отношению к нашей колеблющейся, промежуточной плоти ее собственное воплощение в низшем информационном уровне? А в высшем? Не рассказал ли я сам себе старую историю милейшего доктора Джекила и мерзкого мистера Хайда на языке анализа систем? Ладно, посмотрим, как выглядят эти персонажи в мире одноклеточных...»
   Двенадцать страниц математического бреда. Несколько вконец обуглившихся листков. Глаза слипаются. Спать.
   Ветер в стонущем лесу. Крысиное шуршание по закоулкам разоренного дома. Громыхание, непонятные шумы и глухие проклятия из подпола. Заснешь тут...
   Сгорбившись и растирая руками лицо, подошел Айк.
   – Шеф, вы звали? Все у вас в норме?
   – Тебе показалось. Как там Сол?
   – Я не хотел сразу говорить... Кажется, все. Вам не придется дежурить, шеф. Он еще долго протянул с такими ранами...
   – В сознание он не приходил?
   – Нет...
   – Так, наверное, и лучше. Надо... Ну, наверное, надо его перенести в фургон и там закрыть. Здесь всякая нечисть, крысы... А нам, к тому же, объясняться с властями. Пошли.
* * *
   Они старались не поворачиваться спиной к туману. А там лес, уже не скрываясь, жил своей жизнью, призрачные огни вставали между стволов, дурные голоса окликали их... Несколько раз что-то непонятное задевало по лицам. Словно не желая показать, что они боятся, Стивен и Айк задержались у двери.
   – Ну, получается что-нибудь? – спросил Айк.
   – По крайней мере, не пусто. И у меня есть чувство... Ощущение, что я что-то из этого вытащу, – ответил Стивен, разминая левое предплечье и стараясь вычистить из-под ногтей серый налет.
   – Интуиция у тебя есть... Ладно, я пока держусь...
   Они снова, в которой уже раз, забаррикадировали дверь и укрепили пирамиду наваленного на люк хлама. Затем Айк поднялся на чердак-антресоль – прикинуть обстановку, а Стивен соорудил импровизированный фон с эмблемой «Джей-Джей-Ти», врубил подсветку и зачитал в видеокамеру короткое резюме происшедшего и понятого. Потом выключил камеру и взялся за разбор наследства Сирила Дж. Гэррода.
   Он надел наушники и взялся за магнитофонные кассеты, помеченные «Дневник». Почти сразу стало ясно, что прослушивать их из конца в конец – занятие бесполезное. Почти со всех пленок сыпалась дробь компьютерной числовой записи – должно быть, преобразованные данные каких-то экспериментов. Наскоро погоняв туда-сюда большую часть записей на кассете, помеченной небрежным красным крестом, Стивен вдруг наткнулся на тот самый голос – голос Сирила Дж. Гэррода. Голос был тороплив и местами неразборчив.
   «Нет времени, – торопливо диктовал хрипловатый стариковский баритон. – Нет времени на записи в журнале. Результаты... События приобретают дурной оборот... Начнем с главного: теперь совершенно ясно, что разделение уровней... уровней э-э-э... воплощения одушевленной материи может быть достигнуто сообщением э-э-э... Объекту превращения некой информации. Да-да, не энергии, а именно информации. Это, кстати, открывает интереснейший подход... Э-э-э... подход, основанный на принятии принципа эквивалентности этих двух понятий... Впрочем, ладно! Нет времени. Так вот, еще тогда, когда гадали мы с тобой, дорогой мой Игрек, еще тогда мы породили этот термин – СЛОВО ВЛАСТИ. Пожалуй, это как раз про нее и сказано, про эту трансформирующую информацию. Тут важно... О... ч-черт! Куда это...»
   Щелчок, шуршание ленты...
   «Так вот, – продолжал голос. – Сначала важно выделить два момента – информация по природе своего э-э-э... носителя может сильно варьировать: свет, звук, код ДНК... Лишь бы она была воспринимаема объектом. Биологической системой... Второе...»
   Опять грохот «за кадром». Кажется, хлопок выстрела...
   «Так вот, еще пару слов о форме информации. Мы стали экспериментировать с самой дешевой формой информации, со звуковой. Прекрасно отработаны формы записи, воспроизведения звука, хранения звукозаписей —
   чего ж еще искать... И потом... И потом, сказано ведь: СЛОВО ВЛАСТИ...