Инга с Лизой вошли во двор и тут же увидели Алексея, нервно расхаживающего взад-вперед возле крыльца.
   – О, папочка твой сегодня как рано вернулся, – Инга, обращаясь к Лизе, весело воскликнула, стараясь за нарочитой веселостью в голосе скрыть внезапно охватившее ее волнение. Это волнение тут же выплеснулось на щеки нежным румянцем и отозвалось учащенной «барабанной дробью» в сердце. Инга нервным движением поправила волосы и с опаской покосилась на Лизу: проницательная девочка могла тут же понять, что ее старшая подруга разволновалась не на шутку. Но Лиза, забыв об Инге, уже обрадовано бросилась к отцу с объятиями. И девушка не сдержала улыбки: Лизка в последнее время стала не такая замкнутая, похоже, она уже не обижается на своего папочку за то, что тот уделяет ей мало времени, и не стесняется открыто проявлять свою радость.
   – Добрый вечер, Алексей, – Инга подошла к Чернову, обнявшего дочь, и с застенчивой улыбкой поздоровалась.
   – Добрый, – он хмуро кивнул и, отстранившись от обнявшей его за талию Лизы, присел перед дочерью на корточки. Глядя дочке в глаза, он, морща лоб, с упрашивающей интонацией в голосе (слава богу, сменил свой приказной тон в отношении дочери) попросил:
   – Лиза, иди сейчас в дом, папочка придет позже. Ему надо очень поговорить с Ингой с глазу на глаз.
   Лиза оглянулась на старшую подругу, посмотрела снова на отца и, поджав недовольно губы, все же кивнула.
   – Вот и хорошо, принцесса… – Алексей выпрямился и легонько подтолкнул дочь ладонью по направлению к двери:
   – Иди. Я скоро приду.
   После того, как дочь скрылась в доме, он наклонился и поднял со ступенек какой-то журнал.
   – Читайте! – Алексей почти насильно сунул новый, но уже весьма помятый журнал Инге в руки. Девушка растерянно подняла глаза на Алексея, удивленная и обеспокоенная его непонятным раздражением и тем, что он обратился к ней на «Вы».
   – Читайте, читайте! – Алексей нетерпеливо поторопил ее и сунул в рот сигарету. Инга, еще не понимая причины его злости, но уже почему-то чувствуя себя виноватой перед ним, перевела взгляд на журнал. И при первых же прочитанных строчках заметно переменилась в лице. Алексей, наблюдавший за ней из-под лобья, громко хмыкнул, и чиркнул зажигалкой.
   Инга прочитала статью в первый раз, почти не улавливая смысла. Кажется, что-то пишут про Лёку и ее саму… Потом еще раз прочитала статью более медленно, внимательно, от усердия шевеля губами, проговаривая про себя каждое слово. Алексей все то время, пока она читала статью и рассматривала фотографии, нервно ходил взад-вперед, стряхивая пепел с сигареты после каждой затяжки.
   Когда Инга, дочитав, подняла глаза, Алексей стоял уже прямо перед ней.
   – Ну? Как тебе нравится?
   Она не нашла, что ответить, пожала плечами и положила журнал на ступеньку крыльца.
   – Это правда? Правда – что там написано? – Алексей тихо, но слишком внятно спросил и сунул в рот новую сигарету. Девушка снова не ответила, неопределенно пожала плечами и отвела взгляд.
   – Значит, правда! – Алексей неожиданно схватил пальцами Ингу за подбородок и приподнял ее лицо, так, что теперь Инга смотрела ему в глаза – потемневшие от гнева, ставшие такими зелеными, как крыжовник. Но как ни велико было ее желание отвести глаза, она выдержала его тяжелый взгляд.
   – Ты меня обманула… – так же тихо, страшно тихо и спокойно, он проговорил и сильно сжал пальцами ее подбородок, но, опомнившись, разжал пальцы и опустил руку. Его надежда, нелепая надежда на то, что статья окажется фальсификацией, «уткой», а фотографии – коллажем, не оправдалась. Эта девица хоть бы что-то попыталась сказать в свое оправдание, сделала бы недоуменное лицо, попробовала отрицать. Он, конечно, ей бы не поверил, но все равно это было бы лучше, чем просто ее холодное молчание, с которым она приняла публикацию.
   Инга потерла пальцами подбородок и так же тихо и внятно, как Алексей, ответила:
   – В этой статье перетряхнули то, что сейчас уже не актуально…
   – Да черт возьми! Какая разница – актуально или не актуально! Актуально, раз это напечатали! – его тщательно сдерживаемое раздражение, накопившись, снесло плотину, хлынув неуправляемым потоком. Алексей выплюнул так и не зажженную сигарету и в сердцах затоптал ее. – Ты… меня… обманула. Об-ма-ну-ла.
   Внятно, по слогам, он попытался донести до Инги смысл своего негодования. Никто не смеет обманывать Чернова! Никто! Тем более эта девица, которая в очередной раз выставила его дураком перед самим собой. Он действительно чувствовал себя сейчас обманутым. Он отдал ей свои чувства, словно принес в ладонях драгоценные капли воды умирающему в пустыне от жажды. Он влил в нее по каплям эти свои чувства, как спасительную влагу. Он доверчиво поделился с нею своими эмоциями. А теперь выяснилось, что упали зерна не на плодородную почву, а на бесплодный песок пустыни.
   – Я… тебя… не… об-ма-ну-ла, – она так же четко, по слогам, попыталась возразить ему. Ее чувства к нему – не обман. Это – настоящее. Это – ростки, которые неожиданно проросли на мертвой, как казалось раньше, почве.
   – А это что?! – он указал пальцем на валяющийся на ступеньках журнал. – Ты… имела связь с этой девушкой? Зачем я тебе, скажи? Ты ведь…
   Он не произнес вслух слово «лесбиянка», хотя оно уже готово было сорваться с его губ.
   – Ты – спишь с бабами! Тебе интересны подобные проститутки! Шлюхи, которые спят с тобой ради твоих денег…
   – Не смей ее называть так! – Инга тут же взорвалась, кинувшись на защиту Лёки. Близко приблизившись к Алексею, она, шипя, как кошка, и тыча пальцем ему в грудь, снова повторила:
   – Не смей ее так называть. Ты ничего не знаешь об этой девушке, и у тебя нет никаких прав называть такими словами ее или меня. Ты вообще мало, что обо мне знаешь, поэтому…
   – Вот именно! Ты верно сказала: я мало о тебе знаю!
   – А как же твоя служба безопасности? – Инга скептически ухмыльнулась. – Неужели ты, прежде чем допустить меня к своей дочери, не навел обо мне справки через свою службу безопасности? Как это Чернов поступил так опрометчиво? А вдруг я – террористка, наемная убийца или шпионка?
   – Ты – богатенькая столичная дамочка, тусовщица, пресытившаяся своими капризами и приехавшая сюда в поиске новых приключений, вот кто ты! – Алексей забыл о своем основном правиле – в спорах не переходить на личности. Но сейчас его обида, нанесенная этим глянцевым журнальчиком, так откровенно поведавшем об интимных тайнах понравившейся девушки стотысячной аудитории, заслоняла глаза. Ему хотелось сказать Инге что-нибудь обидное, чтобы увидеть в ее серых глазах не холодный вызов, а слабость, обиду. Слезы, черт возьми, обычные женские слезы.
   – Интересная характеристика, возьму ее себе на заметку, когда в следующий раз буду кому-либо представляться! Служба безопасности такую составила или ты сам проявил чудеса психологии? – Инга фыркнула и высокомерно вздернула подбородок. – Странно только, что с подобной характеристикой ты допустил меня к Лизе!
   – Вот именно! Допустил тебя к Лизе! Слишком опрометчиво я поступил, ты верно сказала. Ну что ж, я исправляю свою… оплошность, – Алексей проговорил ровным тоном, со старательно сдерживаемыми эмоциями. И, вздернув с вызовом тоже, как и она, подбородок, по словам отчеканил:
   – Чтобы я больше не видел тебя с моей дочерью!
   – Чернов, ты серьезно?.. – Инга все же не была готова к подобному «вердикту» и в первое мгновение растерялась. Алексей с удовлетворением отметил растерянность в ее глазах, сменившую вызов, и еле сдержал торжествующую улыбку.
   – Да, я серьезно. Чтобы ты больше не смела подходить к моей дочери!
   – Чернов, ты поступаешь глупо…
   – Никто не смеет говорить Чернову, что он поступает глупо! Тем более ты! – вот этого он уже снести не мог и перешел с шепота на крик. – Я тебе ясно сказал?!
   – Яснее и быть не может! Разбирайся сам со своими проблемами! – Инга тоже не сдержалась и в запальчивости выкрикнула, не беспокоясь, что может быть услышана посторонними. – А я больше ни к тебе, ни к твоей дочери не подойду ни на шаг, раз ты теперь чураешься от меня, как от прокаженной! Всего доброго, Чернов! Желаю счастья в работе и личной жизни!
   Она с излишней беззаботностью махнула рукой и заметила Лизу, которая высунула любопытную и одновременно растерянную мордочку в проем приоткрытой двери. На секунду взгляды Инги и Лизы встретились. Инга первая опустила глаза.
   – Своей дочери сам все объяснишь, – она коротко указала Алексею рукой на дверь, за которой тут же спряталась Лиза. И ушла.
 
   Инга бродила вдоль кромки моря до тех пор, пока чернильная темнота не поглотила полностью очертания предметов. На юге темнеет рано и стремительно, будто ночь одним движением набрасывает черное покрывало на город.
   Разувшись и закатав штанины летних брючек, девушка осторожно ступала по мокрой гальке, и набегающие на берег ленивые волны утихомиренного, почти уснувшего моря, ласково трогали ее оголенные ноги. «…Не переживай… Не переживай…» – слышалось ей в сочувственном и успокаивающем шепоте ночного прибоя.
   Инга немного поднялась вверх по галечному берегу – туда, куда уже не доставали волны, и села на еще не остывшую от дневного солнца гальку. Обхватив колени руками, она задумчиво уткнулась в них подбородком. Думать ни о чем не хотелось. Если думать – всплывет слишком много мыслей, которые разбередят душу до ненужных слез, раздуют обиду до невероятных размеров. И хуже всего будет, если она начнет жалеть себя. Она не любила, когда ее жалели другие, и уж совсем скверно становилось, если начинала жалеть себя сама.
   … Слишком, слишком она привязалась и к Лизавете, и к Алексею. И даже не думала о том, что ее отпуск рано или поздно закончится, и ей надо будет возвращаться в Москву, оставляя здесь свои привязанности. Не от этого ли хотела уберечь ее бабушка в своих символических снах, когда просила не «лезть в чужой сад». Чего уж теперь гадать… Да и Маша была тоже в чем-то права, когда заявила ей, что она – «московская» – вскоре уедет, а привыкшие к ней уже люди останутся здесь – в своей провинциальной обычной жизни.
   Инга выбрала камешек и с силой метнула его в море, вложив в этот бросок все свои эмоции. Лизка тоже так метала камешки, когда обижалась на папочку… Эх, Чернов, если ты так и дальше будешь обижать барышень, скоро на этом пляже не останется гальки, она вся окажется в море… Эта мысль вызвала легкую улыбку. Инга взяла еще один камешек, но в этот момент в ее сумочке затренькал мобильный.
   – Алло? – она ответила на вызов, не глянув на экранчик, но, услышав голос брата, обрадовано улыбнулась:
   – Привет, Вадим! Как дела?
   – Да нормально, – брат отделался расплывчатым ответом, но в его голосе проскользнула взволнованная интонация, выдавшая, что брат чем-то встревожен.
   – Вадим, что случилось? – Инга не стала церемониться и спросила в лоб. Лучше уж прямые ответы, пусть и неприятные, чем долгое хождение вокруг да около.
   – Да ничего особого… Ты как? Как тебе отдыхается? – брат, видимо, придерживался иного мнения – лучше начинать издалека, чем сразу же огорошивать неприятными вещами.
   – Вадим, отдыхается мне… неплохо. Говори сразу, что случилось!
   – Понимаешь, тут один журнал вышел…
   – Видела я его уже, – Инга вздохнула, с облегчением переводя дыхание. Если все неприятности, о которых ей хотел сообщить брат, ограничиваются этой публикацией, то это хорошо. Лишь бы с ним, Лариской и ребенком все было в порядке.
   – Видела? – Вадим тоже с облегчением перевел дыхание: отпала необходимость долго, смущаясь и запинаясь, объяснять сестре суть своего беспокойства. – Там о тебе и Лёке написано. Я сегодня купил этот журнал, увидев Лёкин портрет на обложке, думал, для тебя будет сюрприз. Но когда прочитал… В общем, первым делом я журнал выбросил. И решил тебе ничего не говорить. Но потом подумал, что вдруг кто-то чужой тебе это покажет… Я хотел, чтобы ты была подготовленная.
   – Спасибо, родной, – она натянуто улыбнулась. – Этот журнал мне уже показали… другие люди. Натворили дел…
   – Что случилось? – теперь уже забеспокоился он.
   – Ничего! Ничего! – Инга бодро ответила и неожиданно расплакалась. Она долго сдерживала готовые прорваться слезы, бродила по берегу, швыряла в море гальку и чувствовала себя такой «железной кнопкой», которая не станет плакать от нанесенных ей обид. Но вот сейчас сломалась, услышав родной и заботливый голос брата. Звонок от Вадима одним махом разрушил клетку, в которую она так старательно упрятала свои эмоции и обиды, и вот сейчас она, сжимая в руке телефон, всхлипывая, как девочка, плакала, мечтая сию минуту оказаться дома. Она бы уткнулась Вадьке в плечо и от души бы поревела.
   – Инга, что все же случилось? Тебя так сильно расстроила эта статья? – Вадим после недолгой паузы, вызванной растерянностью перед ее неожиданными слезами, суетливо забормотал. – Инга, что произошло?
   – Ничего, все нормально, Вадька, – она вытерла кулаком слезы и улыбнулась. – Не важно. Не бери в голову. Наверное, небольшая ностальгия… Вспомнила, как мы в тот день ходили на концерт Лёки все вместе. Помнишь? Эти фотографии уже потом кто-то сделал… После концерта, тайно. Ладно, не хочу больше об этом. Все в прошлом. Как Лариса?
   – Да ничего! – Вадим, немного успокоенный ее словами, ответил уже с другими интонациями. – Еще пока не выписали, но на днях, возможно… А малыша еще какое-то время подержат в больнице, сама понимаешь… Ты когда приедешь?
   – Скоро, Вадька, скоро, – Инга решила, что, пожалуй, уже пора возвращаться домой. Отдыха как такового не получается… Только вот с Лизой перед отъездом попрощаться все же хочется.
   – Это хорошо, а то мы по тебе уже соскучились, – брат обрадовано рассмеялся и, попросив ее не расстраиваться, пообещал позвонить завтра и отключился.
   Инга убрала телефон в сумочку и, поднявшись на ноги, отряхнула брючки и отправилась домой.
 
   В самый разгар романтичного ужина раздался звонок мобильного телефона. Тая решила проигнорировать звонок но, бросив взгляд на экранчик и увидев высветившуюся фамилию «Чернов», тут же ответила на вызов.
   – Да, Алексей?
   – Тайка, какого хрена, какого хрена, спрашивается, ты мне это приволокла?!
   Не поздоровавшись, Алексей тут же набросился на нее с упреками. Тая, не ожидавшая такого ответа, побледнела и не сразу нашла, что ответить. Сергей – муж Таи – бросил на жену обеспокоенный взгляд и недовольно нахмурился. Ему был слышен доносившийся из трубки голос Чернова, и тот тон, каким Алексей сейчас разговаривал с его женой, ему не понравился.
   – Ну… Мы с тобой об этом разговаривали… Помнишь? – Тая немного пришла в себя и, запинаясь, ответила.
   – С водой все понятно. Ну а журнал какого ты мне сунула? Что ты этим хотела сказать?! Мол, Чернов, ты – дурак, смотри, с кем связался? Я не ожидал от тебя подобных сюрпризов! Не понимаю тебя.
   – Я тебя тоже, – бледное лицо Таи теперь уже заливала краска. Сергей, не сводивший с нее обеспокоенного взгляда, сделал предупреждающий жест, желая взять трубку и самому «поговорить» с Черновым. Но Тая покачала головой и спросила в трубку:
   – О каком журнале, Алексей, ты спрашиваешь? Вместо того, чтобы с ходу-разбегу звонить и орать, портя людям настроение, лучше объясни.
   – Я говорю о том журнале, который ты положила мне в пакет вместе с бутылкой и конвертом.
   – Я никакого журнала тебе не подкладывала! Я передала тебе только воду и письмо. Спроси у Пустоваловой, что там за журнал оказался… Она тебе этот пакет относила, – Тая, уже придя в себя, твердо отчеканила. И Алексей, стушевавшись, недоверчиво переспросил:
   – Так это не ты… подарила мне этот журнал?
   – Не я уж точно. А что тебя в нем так обеспокоило? – женское любопытство взяло верх.
   – Не важно… Ерунда всякая. Извини. Правда, извини.
   – Извиняю, Чернов, – Таисия вздохнула и хотела спросить, все ли Алексей понял в ее письме, но ее опередил муж, выхвативший-таки у нее трубку:
   – Здорово, Чернов! А у нас с супругой сейчас, так сказать, ужин романтический, а ты своим неромантическим звонком нам все портишь, – Сергей засмеялся, смехом сглаживая некую грубость своего ответа.
   – Здорово. Извини, я не прав. День, понимаешь, не сложился… Правда извини, – Алексей чувствовал большую неловкость. – Ты еще раз извинись за меня перед Таей, я, не подумав, так на нее «наехал»…
   – Этике телефонных разговоров тебе надо учиться, Чернов, – Сергей позволил себе подобную вольность. С Алексеем Черновым у него были хорошие отношения, тем более что тот иногда обращался к нему, как к «своему» стоматологу, водил к нему и Лизу.
   – Ладно, поищу курсы, – Алексей отшутился и попросил передать Тае спасибо за «посылку». – Она знает, о чем я. И еще раз извини. Приятного вечера!
   – Чернов тебе извинения передает и «спасибо» за какую-то передачу. Сказал, что ты знаешь, о чем речь, – Сергей, отключив вызов, протянул Тае ее телефончик.
   – Знаю, – Тая вздохнула и убрала телефон подальше в сумку.

XVI

   Билетов не оказалось. Инга, расстроившись, отошла от кассы, сжимая в руке так и не пригодившийся сейчас паспорт. Вот уже второй день подряд она пытается купить билет домой и безуспешно. «На завтра или послезавтра – нет», – девушка-кассирша с хмурым недовольным взглядом сказала, как отрезала и тут же потеряла к Инге интерес.
   Растерявшись, не зная, как поступить, Инга еще покрутилась в душном зале билетных касс, а затем снова метнулась к окошку:
   – Девушка, а на какой ближайший день есть? Мне все равно – плацкарт, купе, верхняя, нижняя полка… Лишь бы на ближайший день.
   Кассирша, поджав полные губы, бросила на Ингу, как на нарушительницу спокойствия, еще один недовольный взгляд и нехотя, словно делая великое одолжение, уткнулась в видавший виды компьютер. Она мучительно долго рассматривала информацию, неторопливо щелкая по клавиатуре пальцами с облезшим на коротких ногтях лаком, и Инга, вскипая от раздражения, еле сдерживалась, чтобы не поторопить эту ленивую, как утомленная солнцем Буренка, девицу. Наконец девица подняла тяжелые веки, покрытые густым слоем синих теней, и с еще большим недовольством нехотя провозгласила:
   – На семнадцатое число.
   И выжидающе уставилась на Ингу.
   – Давайте, – Инга протянула паспорт в окошко. Семнадцатое – это еще четыре дня. Уехать хотелось бы прямо сейчас, но что поделать…
   Кассирша еще дольше, чем искала информацию, оформляла билет, и за это время Инга успела составить мысленный план на сегодняшний день. Впрочем, этот план не отличался особым разнообразием и полностью копировал план вчерашнего дня: кафе-мороженое, где она без особого аппетита в полном одиночестве поковыряет ложкой ставшим безвкусным без Лизиного общества крем-брюле. Потом – пара часов на уже надоевшем пляже и долгое чтение перед сном купленных вчера детективов. Город повернулся к ней спиной, отказался от нее, как от чужой. Он тоже, наверное, осудил ее за нелепую статью в журнале и наказал одиночеством, заточив в своем плену еще на четыре дня.
   Четыре дня, четыре дня. И она вернется домой. Видимо, этот провинциальный город, в котором она родилась, все же не простил ей измены с блестящей высокомерной столицей и изощренно отомстил, подарив чувства, а затем с веселой удалью их растоптав.
   Лизку только в этой ситуации жалко… Ее вины здесь нет. Увидеться бы с ней перед отъездом. Втайне от Чернова.
 
   …Наверное, если бы Инга здесь, на отдыхе, вела плановик, то сейчас бы с чувством выполненного долга поставила галочку в графе «исполнено» напротив записи «съесть крем-брюле». Она даже перевыполнила это задание, съев две порции мороженого, вторую – вместо обеда. Или – за Лизку. А так же поставила бы «галочку» напротив «поваляться на пляже». Кто бы подумал, что она будет заставлять себя отдыхать так, словно выполнять рутинную работу… Инга сняла солнцезащитные очки и, перевернувшись на живот, уткнулась лицом в сложенные перед собой руки. Чтобы отвлечься от мыслей об Алексее и Лизе, она решила вспомнить приснившийся минувшей ночью сон.
   …Она снова видела себя десятилетней, только в этом сне она встречалась не с бабушкой, а с мамой. Ей снилось, будто они семьей – она, мама и Вадим – пришли в местный парк аттракционов. Вадим, остановившись, как завороженный, возле детских авторалли, выразил упрямство, когда мама и Инга попытались за руку оттащить его от вожделенного аттракциона.
   – Вадим, мы идем в комнату смеха! – Инга-девочка еще попыталась соблазнить брата заманчивым путешествием в королевстве кривых зеркал, но Вадим сердито насупился и упрямо вцепился руками в разноцветный барьер, ограждающий трассу, по которой с заманчивым гудением носились разноцветные машинки.
   – Я не хочу идти ни в какую комнату смеха! Я там уже был!
   Инга бросила раздраженный взгляд на брата, а затем, в поисках поддержки, глянула на маму. Но мама, удивительно, поддержала интерес Вадима:
   – Вадик, ты можешь пока покататься на машинках, а мы с Ингой сходим в комнату смеха вдвоем.
   Вадим просиял и бросил торжествующий взгляд на сестру. Инга показала ему язык и взяла маму за руку:
   – Пойдем! Я хочу поскорей туда попасть!
   Но мама, засмеявшись, неожиданно спросила:
   – А ты выучила стишок, которому тебя обучала бабушка? Ведь бабушка сказала, что без этого стишка не попасть к зеркалам. Это – входной билет.
   Инга хотела возразить маме, что, чтобы попасть в комнату смеха, нужно просто купить билет в кассе, а не учить какой-то стишок, но мама, твердо сжимая ее руку, уже вела ее к разноцветному шатру, на ходу бормоча какую-то скороговорку. «Что за ерунда?» – Инга, вначале не поняв ни слова из того, что бормотала мама, потом, прислушавшись, стала узнавать какие-то слова. Смысла их она не знала, но это действительно были слова из какого-то смешного стишка, которому ее обучала недавно бабушка.
   – Ну, вспомнила? – мама с улыбкой повернулась к ней. – Давай учить вместе. Без этого стишка ты не увидишь отражения в зеркалах.
   И мама снова стала произносить непонятные слова, по своему звучанию напоминающие шипение или сухой шепот листьев, а может, шум разбивающихся о берег волн. Инга, завороженная и заинтригованная, вначале робко и тихо, а затем, по мере того, как какие-то слова стали запоминаться, смелее стала повторять за мамой этот странный речитатив. И когда они с мамой уже входили в шатер, переглядываясь и перемигиваясь, в полный голос дуэтом скандировали шипящий «стишок». Так же, взявшись за руки, они бродили вдоль стеклянных зеркальных коридоров, каждому зеркалу, как в дань почтения, «даря» смешные непонятные строчки. И каждое зеркало приветствовало их улыбающимся отражением – не их собственным, а чужим. Но Инге не казалось странным то, что в зеркалах она видит не себя или маму, а незнакомых людей. Она, смеясь, кланялась каждому отражению, в знак приветствия шептала стишок и жизнерадостно махала рукой в ответ.
   – Ну что, запомнила? – мама, когда экскурсия по шатру закончилась, с удовлетворенной улыбкой спросила, понимая и без вопроса, что дочь выучила «речитатив» так, что могла произнести его без запинок. – Бабушка будет довольна. А теперь идем за нашим Вадимом…
   …Самое удивительно было то, что Инга, когда проснулась утром, смогла без запинки в точности произвести «выученный» во сне стишок. По звучанию он и правда напоминал шипение, потому что непонятные слова содержали много шипящих согласных. Но сейчас, когда она попыталась повторить это стихотворение, у нее ничего не получилось. Она забыла странный стишок.
   – Привет!
   Кто-то весело с ней поздоровался. Инга нехотя подняла голову и увидела присевшего на корточки рядом с ней Макса.
   – Привет, – она с вежливой улыбкой поздоровалась и села, обхватив колени руками. Макс, улыбаясь не менее яркой, чем солнце, улыбкой, сощурившись, рассматривал ее, и Инга почувствовала некую неловкость, когда он скользнул взглядом по ее голым ногам. На самом Максе были только пляжные шорты, и девушка не могла не признать, что торс парня достоин глянцевых обложек журналов. Соленые бусинки морской влаги, переливающиеся алмазами на бронзовой коже, покрывающей упругие мышцы – пик эстетического блаженства в эротических грезах скучающих курортниц, облизывающихся, как голодные кошки при виде Макса.
   – Я мешаю? – он поинтересовался невинным шепотом, который бы вызвал волну мурашек по выгнутым в томительном ожидании спинам кошек-курортниц.
   – Нет, – Инга покачала головой, неожиданно обрадовавшись Максу, как некоторому спасителю от ее одиночества, и вполне дружелюбно ему улыбнулась.
   – Еще не уехала?
   – Через четыре дня уезжаю, сегодня билет купила, – она охотно пояснила. Разговор с Максимом служил своеобразным «блокиратором» нежелательных дум. Лучше болтать с ним – непринужденно, о чем угодно, хоть о птичках, хоть о погоде, лишь бы не думать о Чернове.
   – Ясно… – Макс задумчиво сощурился на безупречное в своей синеве небо. – Я извиниться хотел, кажется, я тебя немного обидел.
   – Ну что ты, Макс… – она красноречиво не договорила. Макс не знает, что его резкая фраза на прощание – совсем ничто по сравнению с «сольным выступлением» Чернова позавчера.