— Я помогу вам, — тихо сказал он. — Но не собираюсь делать вид, что это будет легко.
   — Так вы поможете мне? — воскликнула Вада. — Благодарю вас! Я знала, что вы меня поймете!
   Герцог легко вздохнул.
   — Завидую вашей молодости и вашему счастью, — проговорил он. — Если вы все предоставите мне, обещаю, что завтра же сможете уехать в Париж, и никто не помешает вам.
   — Вы действительно это сделаете? — переспросила Вада. — Спасибо — от всего сердца!
   В порыве благодарности она тут же, повернувшись к герцогу, поцеловала его в щеку. В этот момент дверь отворилась, и на пороге появился дворецкий, доложивший:
   — Лорд Питер, ваша светлость! Вада на шаг отступила от герцога, и он обернулся к двери.
   — Питер! — удовлетворенно воскликнул герцог. — Я рад, что ты быстро откликнулся на мою телеграмму и приехал.
   Вада почти безразлично взглянула на человека, который пересекал библиотеку, приближаясь к ним. Ее явно раздосадовало то, что вошедший прервал их разговор.
   Вдруг девушка застыла на месте. Человек, появившийся в комнате, был не кто иной, как Пьер!
   Он выглядел не совсем обычно для себя и не походил на парижского Пьера. Сейчас он был в сюртуке, который вполне соответствовал стилю одежды герцога, в белой накрахмаленной рубашке с высоким воротничком и элегантно завязанным галстуком. Но не узнать его было невозможно, и когда Вада его увидела, сердце дважды перевернулось в ее груди.
   — Я спешил, как мог, — отозвался Пьер.
   — Я знал, что ты постараешься добраться как можно быстрее, — произнес герцог. — Но я еще не успел предупредить мать, что вызвал тебя. Если позволишь, я пойду и скажу ей, что ты здесь, — до того, как она услышит об этом от слуг.
   Герцог с улыбкой обернулся к Ваде:
   — Хочу представить вам моего брата. Питер, познакомься, пожалуйста, это мисс Эммелин Хольц, о которой ты уже слышал.
   Сказав это, герцог вышел из библиотеки и закрыл за собой дверь.
   Вада и Пьер застыли на месте друг против друга. Девушка была не в состоянии ни двинуться, ни говорить.
   — Так, значит, вы… мисс… Эммелин Хольц! — медленно, делая ударение на каждом слове, словно самому себе подтвердил Пьер. — Вот, оказывается, вы кто!
   — Я… могу, я была… — попыталась объяснить Вада, но Пьер быстро перебил:
   — Вы обманывали меня! В Париже вы только развлекались, а сами собирались приехать сюда и выйти замуж за моего брата, — ради его титула, конечно. Вот ваши истинные намерения! И вы весьма недурно разыграли роль бедной компаньонки.
   — Пьер… выслушай меня! — умоляла Вада. Но скоро поняла, что он ее не слышит и продолжает говорить, все время повышая голос.
   — Вы вели искусную игру. Превосходно! Невинная, юная, неопытная мисс Спарлинг! А я-то действительно поверил вашим мольбам и испугу, когда вы впервые оказались в моей студии.
   — Я… я… могу рассказать…
   — Рассказать? Что вы можете рассказать? — вскричал Пьер. — Что вы развлекались, как все богатые американки, приезжающие в Париж, и не думали о последствиях, не придавали значение тому, что можете кого-то обидеть?
   Пьер саркастически рассмеялся.
   — Мне жаль, что не позволил вам в полной мере насладиться черной мессой. Вам бы это доставило огромное удовольствие и добавило еще один забавный случай в ваш альбом приключений.
   Ярость слышалась в голосе Пьера, когда он продолжил:
   — Может, если бы сатанисты действительно извлекли из вас душу и заменили ее любой другой, было бы не так уж плохо. Откуда бы она ни взялась, она не была бы столь низкой, подлой и коварной, как ваша собственная! Душа лгуньи! Душа женщины, которая готова продать себя за титул.
   Пьер словно выплевывал слова. Протянув к нему руки, Вада заплакала:
   — Пьер… Пьер… ты должен выслушать меня!..
   — Я больше не намерен слушать ложь! — грубо отрезал Пьер. Казалось, его голос прогремел на всю библиотеку, когда он сказал:
   — Прочь с моих глаз! Я возвращаюсь в Париж и надеюсь, Бог даст, больше никогда вас не увижу.
   Он отвернулся и подошел к окну. Вада тихо всхлипнула и выбежала из комнаты, но он продолжал стоять у окна, ничего не замечая. Гнев затмил его разум. Губы побелели, его трясло от бешенства.
   Пьер не знал, сколько времени простоял так, стиснув руки, пока наконец кто-то не вошел в комнату. Он догадался, что это его брат.
   — Как всегда, мама ведет себя непредсказуемо, — произнес герцог. — Теперь, когда ты приехал, она очень рада и хочет тебя видеть. Но сначала, Питер, нам нужно с тобой поговорить.
   Пьер нехотя отошел от окна и направился к камину. Герцог, казалось, не заметил выражение его лица.
   — Я просил тебя срочно приехать домой, — начал он, — потому что хотел сообщить тебе, что замок и все поместья я переписал на твое имя.
   — Что ты сделал? — переспросил Пьер.
   — Я не сомневался, что это тебя потрясет, — сказал герцог, — но иначе я поступить не мог. Только ты можешь мне помочь.
   — Ничего не понимаю! О чем ты говоришь? Что случилось? — взволнованно спросил Пьер.
   — В последнее время я чувствовал, что у меня не все благополучно со здоровьем. Три дня назад я ездил в Лондон, чтобы проконсультироваться со специалистом. То, что он мне сказал, подтвердило мои опасения.
   — Что с тобой? — спросил Пьер.
   — У меня туберкулез, — печально ответил герцог. — Если сразу же, в ближайшие дни я уеду в Швейцарию, то смогу протянуть еще год-другой, но, видимо, не более.
   Стало тихо. Затем Пьер положил руку на плечо брата.
   — Давид, я не могу в это поверить! — Его голос срывался.
   — К сожалению, это правда, — произнес герцог, — и честно говоря, Питер, я не придаю этому слишком большого значения. В последний год так много всего свалилось на мою голову… Нужно заниматься домом, а у меня нет на это достаточно средств. Да и с мамой стали возникать трудности, и я начинаю чувствовать, что не могу ни с чем справиться.
   Герцог тяжело вздохнул.
   — Я написал тебе в письме, что женить меня на этой американке была ее затея. Наша мать все решила без меня и ни разу не сказала, что девушка дала согласие на брак, пока та не выехала из Америки.
   Пьер помолчал, потом произнес каким-то странным голосом:
   — По тому, что я увидел, когда вошел в комнату, догадываюсь, что ты сказал об этом мисс Хольц. И как она это восприняла?
   Герцог улыбнулся.
   — Конечно, я собирался сказать ей правду, но это не понадобилось.
   — Почему? — спросил Пьер.
   — Потому что в Париже эта хорошенькая мисс Хольц по уши в кого-то влюбилась. Она заявила, что не желает выходить за меня замуж, и уговаривала помочь ей вернуться завтра во Францию.
   — Она тебе это сама сказала? — уточнил Пьер дрогнувшим голосом.
   — Бог мне судья, не знаю, правильно ли я поступаю, — сказал герцог, — но она, кажется, по-настоящему влюблена.
   Пьер протянул руку к брату и похлопал его по плечу.
   — Скажи мне, Давид, где спальня мисс Хольц? Герцог взглянул на него с недоумением:
   — Почему это тебя интересует?
   — Я все потом тебе объясню. Ты не знаешь, где сейчас может быть мисс Хольц?
   — В «покоях королевы», конечно. Ты, вероятно, уже догадался, что мама…
   Он вдруг обнаружил, что брата рядом с ним нет. С невероятной быстротой тот выскочил из библиотеки и помчался через весь зал. Герцог удивленно смотрел ему вслед, не представляя, что бы все это значило.
   Пьер без стука открыл дверь «покоев королевы»и вошел. Как он и предполагал, Вада лежала на кровати, уткнувшись лицом в подушку, и громко рыдала.
   Он запер за собой дверь и, подойдя к постели, взглянул на девушку. По тому, как сотрясались ее плечи, он понял, что слезы текут ручьем.
   — Вада, — обратился он к ней, и его гортанный голос прозвучал с нежностью.
   — Уходи, — рыдая проговорила она. — Ухо…ди! Я знала, что ты так поступишь!
   В ее голосе было отчаяние.
   Но лицо Пьера стало добрым и ласковым. Он сел на кровать и откинулся на подушки так, как он сделал это однажды у себя в студии, и нежно привлек к себе Валу. Она не сопротивлялась и продолжала рыдать в его объятиях.
   — Почему же ты мне ничего не сказала? — спросил он через некоторое время.
   — Моя мать однажды мне объяснила, что никто… никогда… не полюбит меня просто так, какая я есть.
   — Когда же ты собиралась сказать мне правду? Стало тихо.
   — Тебе все равно пришлось бы когда-нибудь мне все рассказать, — продолжал Пьер. — И когда, по-твоему, наступил бы подходящий момент?
   Вада подняла головку с его плеча. По щекам катились слезы, ресницы были влажные, припухший от рыданий рот искривился. Ее губы дрожали, когда она стала умолять Пьера:
   — Давай поженимся! Пьер… ну пожалуйста, мы ведь можем отказаться от денег! Если хочешь, вообще забудь об их существовании. Пожалуйста, давай поженимся… я не могу жить без тебя!
   В голосе девушки звучало отчаяние. Когда ее глаза, искавшие понимания, не нашли желанного ответа, она спрятала лицо у него на груди и снова заплакала.
   — Нам еще многое нужно обсудить, — тихо произнес Пьер.
   Он замолчал, и Вада испуганно спросила:
   — Что именно?
   — Давай начнем с того, что ты мне объяснишь, зачем сюда приехала? — сказал Пьер.
   — Я думала, что не могу выйти за тебя замуж, пока как бы… помолвлена с другим, — не очень складно выразилась Вада.
   — И, вернувшись в Париж, ты продолжала бы выдавать себя за другую?
   — Да, — смущенно подтвердила девушка.
   — А сколько лет настоящей мисс Спарлинг?
   — Наверно, около шестидесяти, — ответила Вада. — В Шербурге она повредила ногу и предложила мне ехать в Париж без нее, чтобы купить платья для приданого.
   — Уверен, у нее даже в мыслях не было, что ты будешь разгуливать по Парижу с незнакомыми мужчинами.
   — Ты… не показался мне таким… чужим, — ответила Вада.
   — Ты увиливаешь от разговора и сама прекрасно это понимаешь, — строго сказал Пьер. — Как можно было так опрометчиво поступить и согласиться пообедать с человеком, которого совсем не знаешь, а потом еще пойти в его студию?
   Вада собралась с мыслями и сказала:
   — Я не думала, что художники спят в своих студиях… Я думала, что они там только… работают.
   — Все это, однако, не объясняет, почему ты приняла приглашение не только от меня, но и от маркиза, — с гневом произнес Пьер.
   — Возможно, потому, что для меня это была единственная возможность, пока я свободна, делать то, что хочу, поскольку рядом нет мисс Спарлинг.
   Пьер молчал, и Вада робко добавила:
   — Я думала, что это… как бы приключение.
   — Ничего себе приключение! — воскликнул Пьер. — Меня в дрожь бросает от одной только мысли, в какой беде ты могла оказаться.
   — Да, я была в опасности… но ты спас меня!
   — Только благодаря счастливому стечению обстоятельств, а это бывает один раз из миллиона случаев.
   Вада подумала, что Пьер говорит с ней слишком сурово, и сказала, чтобы отвлечь его мысли от ее необдуманных поступков:
   — Кстати, ты тоже выдал себя не за того, кем являешься на самом деле, и пытался выудить у меня сведения о мисс Хольц вовсе не для газеты. Разве не так?
   — Да, ты права, меня это интересовало не для очерка. Брат мне написал о предполагаемом браке, раньше он о нем и не подозревал. В письме Давид сообщил, что его невеста ненадолго приехала в Париж и остановилась в отеле «Мерис».
   — И ты, конечно, решил посмотреть, что я из себя представляю?
   — В отеле мне сказали, что мисс Хольц не прибыла, зато я встретил ее компаньонку — очень молоденькую и, к своему удивлению, очень хорошенькую, но крайне своенравную юную особу.
   Вада произнесла что-то невнятное, затем заметила:
   — Но ты тоже представился французом!
   — Вообще-то я французом не представлялся, — ответил Пьер. — Я тебе уже говорил, что нам предстоит еще многое узнать друг о друге. Меня действительно называют Вальмоном.
   Вада внимательно слушала Пьера, и он продолжал:
   — Так звали моего крестного отца — герцога де Вальмона. Именно он первым зародил во мне интерес к французскому искусству. В школьные каникулы я часто ездил во Францию и потом, вместо того чтобы учиться в Оксфорде, как мой брат Давид, отправился в Сорбонну.
   — В парижский университет, то есть, — пробормотала Вала как бы для себя.
   — Там я проучился три года, — продолжал Пьер, — и все свободное время проводил со своим крестным отцом. Его французский стал для меня вторым родным языком, в своих взглядах, привычках и вкусах я стал истинным французом.
   Вада не прерывала его, и Пьер говорил:
   — Как видишь, я совсем не похож на Давида, у нас совершенно разные взгляды на жизнь. Когда я вернулся в Англию, то остался недоволен состоянием дел в поместьях. К тому же мне все очень быстро наскучило. Я никогда не был в хороших отношениях с матерью и снова вернулся в Париж.
   — Чтобы стать символистом!
   — Я начал писать, а поскольку жил в Латинском квартале, мне намного проще было стать французом, чем оставаться англичанином. В основном я пользовался своим двойным именем и подписывался как Пьер Вальмон. — Он улыбнулся и добавил:
   — И плодом моего усердного труда стала книга о символизме, которая должна выйти в следующем месяце.
   — Почему же ты мне об этом не сказал? — спросила Вада.
   — Я хотел сделать тебе сюрприз.
   — Я буду гордиться тобой, это так прекрасно — увидеть твою книгу изданной, — с трепетом проговорила Вада.
   — Мне нравится моя жизнь в Париже, — но сейчас все должно измениться, — сказал Пьер.
   — Что ты имеешь в виду? — В голосе девушки была тревога.
   — Давид только что сказал мне, что серьезно болен и не может на тебе жениться, даже если бы ты этого очень хотела: у него туберкулез. Врачи настаивают, чтобы он как можно скорее уехал в Швейцарию.
   — Какой ужас! — воскликнула Вада. — Мне так жаль его.
   — Мне тоже, — сказал Пьер. — Но это значит, что все поместья переписываются на мое имя, и я становлюсь их хозяином.
   Сначала Вада никак не отреагировала, потом, подумав, спросила:
   — Ты имеешь в виду, что должен уехать из Парижа и жить в Англии?
   — Да.
   Возникла тишина. Затем Вада первой ее нарушила.
   — И тогда я тебе буду не нужна?
   — Я этого не говорил, — ответил Пьер.
   — Но ведь это так? Если ты должен жить здесь, в Англии… тогда ты, наверно, не захочешь жениться?
   Пьер улыбнулся.
   — Между прочим, — начал он, — как раз именно здесь жена нужна мне больше, чем в Париже. Он умолк, а Вада затаила дыхание.
   — Есть только одно создание, на котором я готов жениться!
   Девушка подняла голову с его плеча, и ее глаза внезапно засветились, будто кто-то зажег в них тысячу свечей.
   — Неужели ты имеешь в виду меня? — прошептала Вада, от волнения не в силах говорить громче.
   — Кто-то ведь должен приглядывать за тобой, — нарочито сердясь, проворчал он. — Ты иногда ведешь себя так плохо, с таким неоправданным риском, что я не могу позволить, чтобы все это продолжалось.
   — Ты женишься на мне? Ты действительно хочешь этого? Ну пожалуйста, скажи мне!
   Он неожиданно и властно привлек ее к себе, и его губы впились в губы девушки. Этот поцелуй, далеко не нежный, был неистов и требователен. Она ощутила, как снова внутри нее разгорается пламя, и была уверена, что то же самое происходит с Пьером.
   Вада прильнула к нему, забыв обо всем, кроме того, что она снова в его объятиях, — в том прекрасном и сказочном мире, где существуют только она и он.
   Его губы становились все настойчивее и горячее. Внезапно Вада почувствовала, как все ее тело размягчается, тает, словно воск, и постепенно сливается воедино с Пьером. Казалось, что этот поцелуй вытягивает ее душу и сердце, и они становятся душой и сердцем Пьера.
   Наконец он поднял голову и как-то неуверенно проговорил:
   — Ты обворожительна до умопомрачения, моя дорогая, я не хочу рисковать и потерять тебя. Ты немедленно выходишь за меня замуж!
   — Но ты же стремился быть благоразумным…
   — Увы, мне это не удалось. Настало время тебе стать моей женой.
   Пьер почувствовал, в какое восторженное состояние пришла Вада.
   — Я так этого хочу, — прошептала она. — Мы можем отказаться от моих ужасных денег, чтобы ты не презирал меня из-за них.
   — Все намного серьезнее, чем ты думаешь, — сказал Пьер. — Ты не можешь пренебречь своими обязанностями, так же как я — своими.
   — Что ты имеешь в виду?
   — Я должен взять на себя заботу о поместьях и сделать все от меня зависящее, чтобы они процветали. Так и ты должна правильно, со всей ответственностью, справедливо распорядиться своими деньгами.
   — Что ты подразумеваешь, когда говоришь «правильно распорядиться»? — испуганно спросила Вада.
   — В нашем огромном хозяйстве предстоит сделать очень много, а это потребует уйму денег, — ответил Пьер. — Поместье Грэнтамов похоже на громадного голодного монстра, пожирающего все, что ему дают, и всегда требующего еще.
   Пьер глубоко вздохнул, будто то, что он говорил, угнетало его, затем продолжил:
   — В поместье живет много стариков, которых нужно обеспечить, надо построить школы, богодельни, сиротские дома. Мы владеем еще и огромным районом трущоб в Лондоне, — там неплохо было бы снести целые кварталы старых построек и на их месте возвести новые, удобные дома.
   Пьер говорил серьезно и убедительно.
   — Если ты станешь моей женой, все твои миллионы уйдут на воплощение моих замыслов. Ты не будешь разъезжать по светским балам в шикарных туалетах от Уорта и потрясать всех своими бриллиантами. Вместо этого тебе придется вместе со мной много работать, чтобы устранить пороки старого уклада и создать что-то новое, достойное.
   — И я могу это делать… вместе с тобой? — воскликнула Вада.
   — Если, конечно, захочешь, — ответил Пьер, — потому что как раз об этом я хотел просить мою жену.
   Говоря это, он стиснул руки и, немного помолчав, произнес:
   — Это будет не просто. У нас возникнет много проблем, и над ними придется ломать голову. Что-то, возможно, вызовет раздражение окружающих. То, что я хочу осуществить, не всем понравится, но проект грандиозный. Ты готова помочь мне, мое сокровище?
   — Ты же знаешь: все, о чем я мечтаю и чего хочу, — это быть всегда рядом с тобой, делать то, о чем ты меня попросишь… и любить тебя, — страстно ответила Вада.
   На мгновение она умолкла, затем очень тихо заговорила:
   — Я думала, что мы будем жить в твоей студии, я буду готовить обед и убирать дом. Пьер улыбнулся:
   — Может быть, стоит сохранить студию? Когда ты у меня заважничаешь и преисполнишься собственного величия от высоты своего положения, я увезу тебя в Париж. А пока мы могли бы провести там медовый месяц.
   Вада снова подняла к нему лицо.
   — Одни? — Вряд ли мы станем кого-нибудь просить сопровождать нас, — с легким смехом ответил Пьер.
   — Ты знаешь, что я имею в виду, — проговорила Вада.
   — Мы будем совсем одни, моя милая, — произнес Пьер, — никаких твоих служанок и горничных, никаких моих камердинеров, никаких высокомерных слуг! В Париже ко мне приходит только одна пожилая женщина, чтобы помыть пол.
   — Я буду сама заботиться о тебе, — прошептала Вада.
   Пьер улыбнулся:
   — У тебя есть возможность показать себя прекрасной женой бедного писателя.
   Глаза Вады сияли, как звезды. Она произнесла немного невпопад:
   — Я не умею толком готовить.
   — Зато я умею и научу тебя, — сказал Пьер.
   — Это чудесно! Просто замечательно! — обрадовалась Вада. — Когда же мы поженимся? — спросила она внезапно.
   Пьер привлек ее к себе и поцеловал в мягкие пушистые волосы.
   — Я не хочу ехать в Нью-Йорк и жениться так, как задумала твоя мать. Мы поженимся немедленно и без пышных церемоний: я хочу, чтобы Давид был моим шафером, а чем быстрее он уедет в Швейцарию, тем больше времени ему останется жить.
   — Мама, конечно, рассердится, но я уже буду твоей женой, а все остальное не имеет значения, — важно проговорила Вада.
   — Со временем она, несомненно, успокоится, — оттого что ее дочь стала все-таки герцогиней, — заметил Пьер.
   В его голосе прозвучала легкая ирония. Затем он сказал:
   — Предоставь свою маму мне. Но сначала я должен разобраться с собственной матерью. Они обе не имели права заставлять тебя выйти замуж за человека, которого ты никогда не видела.
   — Но твой брат такой добрый…
   — Поэтому ты его поцеловала?
   — Да, я хотела от всей души его поблагодарить, — ответила Вада.
   — Надеюсь, в будущем, — начал Пьер, — ты не захочешь так щедро расточать свою благодарность. Из-за этого поцелуя я чуть было не поверил, что ты обещаешь ему стать его женой, потому и наговорил тебе массу грубостей.
   Вада снова уткнулась лицом в его грудь.
   — Как ты мог такое подумать? — Она почти начала выходить из себя.
   — Да я минуты считал, пока снова тебя увижу, а ты на моих глазах обманываешь меня! Что я мог еще подумать?
   — Ты же знал, что я тебя люблю.
   — Я действительно тебе верил, но когда увидел, как ты целуешь моего брата, решил, что ошибся.
   — Я никогда не смогу полюбить никого другого. Я люблю только тебя. — Вада трепетала от переполнявших ее чувств. Ее голос звучал одновременно волнующе и трогательно.
   — Ты прощаешь меня? — тихо спросил Пьер.
   — Я прощу тебе все, как только ты станешь моим мужем, — лукаво ответила Вада. Пьер засмеялся:
   — Все вы, женщины, только и думаете о замужестве. И как ни странно, я тоже сейчас думаю только об этом, — чтобы мы поженились, и как можно скорее!
   Пьер чуть приподнял ее маленький подбородок и повернул к себе. Никогда в жизни он не видел такой сияющей от счастья женщины, как Вада.
   — Никто из нас не хочет ждать, — сказал он мягко. — Мы знаем, что созданы друг для друга, что нашли наконец то, что оба искали всю жизнь.
   Он почувствовал, как Вада дрожит от радости.
   — Это настоящая любовь, мое сокровище, моя красавица! Это любовь — чарующая и непостижимая! И ты — часть совершеннейшей красоты мира — принадлежишь мне!
   Пьер поцеловал Ваду, и она снова испытала восторг и волшебство охватившего ее чувства, как в ту первую ночь, когда поцелуй Пьера так естественно слился с тем, что их окружало, — рекой, небом и Нотр-Дам. Их слияние в единое целое теперь уже совсем близко. Девушке казалось, что без Пьера она не существует: она принадлежит только ему и навсегда.
   Вада прекрасно сознавала, что впереди будет много трудностей, но опасности, казалось, не существует, пока они вместе.
   «Я люблю тебя! Я так страстно люблю тебя!» Ваде хотелось без конца повторять эти слова, но Пьер держал ее губы в плену.
   — Моя малышка, мое сокровище, моя любимая! — шептал он.
   Вада ощущала, как лихорадочно бьется его сердце, и пламя любви, полыхавшее в ее груди и его душе, превратилось в огонь. Огонь, способный испепелить все злое и недостойное.
   Божественный огонь, разгоревшийся в их сердцах, поднимал и уносил их в звездное небо, где царили только музыка и поэзия любви.