Джайлс Карвин, Тодд Фэнсток
Наследник Осени

КНИГА 1
Город камня и света

ПРОЛОГ

   Теперь смерть перешла к ней. Копи надлежало сидеть со смертью полный оборот луны, как когда-то и ее матери. Приблизившись к огню, Копи услышала музыку, ту, что не смолкала даже в снах. Музыка была ненастоящая. Настоящая – это стук сердца, бой барабана, бессловесный напев или шум ветра в ушах, когда танцуешь. Эта же напоминала треньканье серебряных маковок.
   Через месяц Копи станет женщиной. Семья даст ей жеребенка, которого она назовет своим. Потом, когда жеребенок подрастет и окрепнет, Копи оседлает его и отправится далеко-далеко, через Пустошь, чтобы найти мужчину, хозяина большого лошадиного табуна. Ее жеребец даст большое потомство, и у Копи с хозяином стада будет много детей, которые со временем станут наездниками. Однако прежде она должна выдержать месяц с младенцем.
   Копи вышла из темноты в круг света от костра. Перед огнем сидела ее сестра. Глаза у Нили покраснели и ввалились, как у умирающей от лихорадки старухи, но, увидев Копи, она все же выжала из себя слабую улыбку.
   В одной руке Нили держала музыкальную шкатулку, другой крутила тонкую ручку. Странный металл, из которого была сделана шкатулка, отливал радугой переменчивого пламени. Музыка звучала, пока Нили крутила ручку. И пока звучала музыка, дитя не просыпалось.
   Копи посмотрела через огонь на спящую девочку. Грудь ее едва заметно поднималась и опускалась. У нее были темные волосики и бледная, почти прозрачная кожа, под которой проступали тоненькие бледно-голубые ниточки. Когда мать говорила, что у ребенка синее личико, Копи представляла его голубым, как небо. Девочка совсем не походила на чудовище из бабушкиных сказок. Кроха, не больше десяти месяцев от роду, пусть даже издалека, из-за самого Великого океана.
   Девочка была голенькая. Одежда ее истлела и рассыпалась давным-давно, много поколений назад, но никто не посмел дать ей другую. В снегу она пролежала всю зиму. Под дождем – всю весну. Не ела, не пила, не шевелилась, не просыпалась. Она видела сны. Зрачки под тонкими веками метались, пойманные кошмаром, но веки не поднимались. Никто не знал, какого цвета у нее глаза.
   – Что, не такая, как ты ожидала? – спросила, крутя ручку, Пили.
   – Она такая крошечная, такая чудесная.
   – Она ужасная. Ты и представить себе не можешь, каков, она зло.
   Нили посмотрела на девочку, не забывая крутить ручку.
   – Не устала? – спросила Копи. – Целый месяц без сна…
   – Нет. И ты не уснешь. Нельзя.
   Сглотнув подступивший к горлу сухой комок, Копи задала пугавший ее вопрос:
   – Мне взять шкатулку сейчас?
   Нили покачала головой.
   – Прежде я должна рассказать кое-что. Запомни хорошенько, чтобы потом передать другой, которая примет бремя после тебя. Это история о том, как спящий ребенок попал к нам и почему он не должен просыпаться.
   Первый свет зари разбавил черноту ночного неба. Копи сидела на бревнышке перед огнем, крутя ручку старинной шкатулки. Смотреть на ребенка она не могла, а потому взгляд ее то уходил к огню, то упирался надолго в землю у ног, то останавливался на музыкальной коробочке. Истекала ее первая ночь. Копи представить не могла, как продержится еще двадцать восемь. Вынести такое было невозможно.
   Она не замерзла, не проголодалась. Рука не отяжелела от усталости. Не ныла спина. Костер горел все так же ровно. Но тепло огня не защищало от промозглого холода, что исходил от ребенка. Холод этот пробирал до костей и оставался там, внутри нее. Копи знала – прежней ей не быть уже никогда. Она закрыла глаза, продолжая крутить и крутить ручку.
   Солнце выглянуло из-за далеких холмов. Ручка дернулась и остановилась.
   Копи вздрогнула, нажала сильнее, и ручка отломилась. Вскрикнув от отчаяния, она ухватила покрепче шкатулку, нащупала короткий обломок и попыталась повернуть. Бесполезно. Она прижала неровный, зазубренный выступ к костяшке пальца и, не обращая внимания на кровь, повернула саму коробку. В ящичке тренькнуло. И еще раз.
   Копи услышала зевок. Спящая девочка подняла ручки и потерла глазки. Выгнула спинку. Потянулась.
   Копи крутила шкатулку, как только могла. Музыка вернулась, неуверенно и сбивчиво, как охромевшая лошадь.
   Голый ребенок зевнул еще раз, шире, показав крохотный розовый язычок.
   Копи вскрикнула.
   Дитя открыло глаза.
   Они были голубые. Бледно-бледно-голубые.

ГЛАВА 1

   В тот день, когда Шара ушла из дому, отец обозвал ее потаскухой. Прошло десять лет, и, думая о родителях, она вспоминала прежде всего ненависть, с которой отец заклеймил ее на загаженном курами дворе, и молчание матери, стоявшей понуро рядом и не произнесшей ни слова в защиту дочери.
   Даже теперь, зная себе цену – которая приближалась к ее собственному весу в алмазах, – в глубине души Шара оставалась той же дочерью свинопаса. Запах свиней въелся в память настолько прочно, что не выветрился и за десять лет учебы, выползая наружу каждый раз, когда ее настигал страх, когда она чувствовала себя растерянной и одинокой.
   Тысячи раз гнала Шара навязчивые, неуместные мысли. Что проку от них, тем более сегодня? Она открыла глаза и выглянула в окно. Солнце опускалось за Мельничную стену на дальней стороне Огндариена, и в меркнущем свете каналы и бухта Свободного города сияли, как расплавленное золото.
   Шара сидела на тиковом сиденье возле окна, откинувшись на шелковые подушки. Дыхание ее замедлилось. Пальцы ласкали сосок. Другая рука устроилась в теплом гнездышке между ног. Она чувствовала, как растекается, выходя за пределы тела, энергия, как ее кожа, белая хлопчатая рубаха, подушки и тающий свет сливаются воедино. Но раствориться полностью мешало засевшее в мозгу слово «потаскуха».
   В воздухе, за окном, она нарисовала сцену, трехмерный портрет родителей. Отца с расплывшимися от жира щеками и прищуренными глазами. Мать – с привычно поникшими плечами и колышущейся на ветру тонкой прядью волос.
   Шара дала волю чувству и, когда оно окрепло, выдохнула в их лица проклятое слово, развеяв образы, как струйки дыма. Они задрожали, рассеялись и уплыли. Теперь она свободна.
   – Если я и буду потаскухой, то, по крайней мере, знаменитой.
   Вместе с пробежавшей по телу дрожью ее оставили последние сомнения. Сила и уверенность обволакивали, словно дымка тумана. И Шара с наслаждением растворилась в ней.
   Поднявшись, она повела плечами, и вязаная сорочка соскользнула по рукам вниз. Шара вздрогнула от прикосновения мягкой ткани и едва не ослабила самоконтроль. Тело будто пылало. Чары будут сильны, но только если ей удастся контролировать себя.
   Она подошла к дубовой двери и провела обретшими невероятную чувствительность пальцами по старому темному дереву. Слуги уже ушли. Другие ученики спали в своих комнатах. Виктерис уединился в башне. Проверить силу на магистре Зелани? Шара отогнала соблазнительную мысль и с улыбкой выдохнула высокомерие, добавив его ко всему прочему, что составляло ее магическую силу.
   Тело затрепетало, и Шара кивнула самой себе.
   Пора.
   Она открыла дверь и, нагая, вышла в коридор. Голые ступни мягко зашлепали по остывающим плитам. Внизу, за колоннадой, лежал сад. Расширив сознание, Шара мысленно провела ладонью по тихой глади фонтана и ощутила ее приятную влажную прохладу. На воде же иллюзорное прикосновение не оставило и малейшей ряби.
   В конце коридора она повернула к ведущим вниз ступенькам. Волосы скользнули по голым плечам, и Шара закрыла глаза. Если это четвертые врата, то чего же ждать после прохождения пятых?
   Предавшись раздумьям, она едва не налетела на Сибальда. Дабы привлечь ее внимание, старик негромко кашлянул. Щеки мгновенно зарделись от стыда, уши вспыхнули, и Шаре пришлось сделать над собой усилие, чтобы не потерять самообладание. Сторож смерил ее неодобрительным взглядом. Грубый и желчный горбун, слуга Виктериса отличался суровым нравом и непреклонной требовательностью. Как и другие ученики, раньше Шара боялась его и ненавидела, но теперь, накануне обретения полной силы, удивлялась тому, что могла испытывать страх перед ничтожеством, согбенным стариком, похоже, и родившимся-то уже немолодым.
   – Что это ты делаешь? Почему не спишь? – Сибальд поднес свечу к самому ее лицу.
   – Хочу прогуляться на Ночной рынок. Может быть, посмотреть что-нибудь интересное, – ответила Шара.
   Голос ее прозвучал чуть громче обычного и немного нервно, но держалась она уверенно, выпятив подбородок, расправив плечи и выставив грудь. Краска стыда еще расползалась по шее, но Шара не шелохнулась.
   Гримаса растерянности лишь углубила морщины на старческой физиономии.
   – Прогуляться? Ночью? Что за чушь?
   Шара едва не закричала от восторга. Он не видит ее! Он ее не узнал!
   Триумф обернулся самодовольством. Чувствуя себя под защитой невидимых сил, она нахально усмехнулась и потрепала сторожа по плечу.
   – Но я ведь больше не ученица, верно?
   Сибальд полусонно кивнул.
   – И то правда. Уже не ученица.
   – В таком случае будь добр открыть ворота.
   Испытывать пределы возможностей, может быть, и не следовало, но Шару уже несло, и она не могла остановиться.
   Старик повернулся и, неуклюже волоча ноги, направился к лестнице, а Шара последовала за ним – через арочные двери, по выстланным розовым мрамором дорожкам. Пока Сибальд возился с ключами, она еще раз оглядела собственное нагое тело. Гладкая кожа как будто мерцала в темноте. Сторож наконец отворил и распахнул тяжелые железные ворота.
   – Не закрывай, ладно? – с улыбкой попросила Шара.
   – Конечно, – пробормотал он.
   Она выскользнула за ограду, едва сдерживая самодовольную ухмылку. Вот это сила! Впереди ждала необыкновенная жизнь, и Шаре не терпелось ее попробовать. Сегодня – последний урок, после чего она будет готова пройти через пятые врата и получить настоящую силу и настоящее могущество. И тогда ей не страшен никто: ни отец, ни муж, ни жестокий магистр Зелани. Свободной, никому не подвластной, ей откроется весь мир. Она будет прогуливаться с королями, нашептывать им на ухо мудрые советы и менять судьбы народов и стран.
   Укрытая чарами, словно плащом, Шара спустилась с холма в город. Школа Зелани помещалась на высоком Южном хребте, откуда открывался вид на бухту. Лунный свет скользил, мерцая, по притихшим водам, заменявшим Огндариену живительную кровь. Увидев город впервые лишь в десятилетнем возрасте, когда ее привез сюда магистр Виктерис, она не поверила своим глазам. Огндариен, бриллиант известного мира, совсем не то, что ее родной Фарадан.
   В Свободном городе путь в будущее лежал через сто дорог, и каждый мог сделать свой выбор. В Фарадане дорога была одна – вытоптанная, ухабистая тропа вела к мрачному концу.
   В Огндариене молодые женщины боялись, что дела идут слишком медленно, что не все задуманное удается свершить. В Фарадане молодые женщины боялись выходить из дому с наступлением темноты.
   Шара вспомнила старшую сестру, Нельду. Нельде повезло родиться первой. Она вышла замуж за сына портного, и остальным сестрам на лучшее нечего было и надеяться. От заката до рассвета возилась Нельда с кусками кожи, и вечером ее ждала крытая тростником лачуга, горячая похлебка и жестокая ласка пьяного, сломленного жизнью мужа.
   Скорее всего, у нее уже были собственные дочери, и, скорее всего, они уже успели познать жгучий вкус материнской затрещины, настигавшей их каждый раз при малейшем проявлении недовольства или недостатка усердия. Матери в Фарадане научались бить детей быстро, раньше, чем те узнавали тяжесть отцовской длани. Легкая материнская затрещина – единственная доброта, на которую мог рассчитывать ребенок в королевстве среди сосен.
   В Огндариене все обстояло совершенно иначе. Шара долго не могла привыкнуть к тому, что дети здесь спокойно играли на улице, причем не только днем, но и с наступлением темноты. Они росли без страха. Если это не свобода, то что тогда?
   Она глубоко вдохнула прохладный ночной воздух, густо насыщенный изливающимся с крыш домов цветочным ароматом.
   Построенный вокруг шлюзов, соединявших Великий океан с Летними морями, Свободный город представлял собой чудесный пример воплощения инженерного искусства, а удобное положение на пересечении торговых путей сделало его богатейшим в мире. Стофутовые стены помогали Огндариену сохранять такое положение.
   Далеко внизу мигали огни Ночного рынка. Еда и питье, песни и танцы, игры и зрелища – все самое лучшее можно найти на Ночном рынке, если в кармане завалялась монета. С вечера до утра здесь кипела своя жизнь, окунуться в которую спешили гости со всех концов света.
   Над рынком возвышалось круглое плато, известное как Колесо Перемен Года. Оно было не только духовным и политическим центром города, но и прекраснейшим местом из всех, что видела Шара. Большинство стран похвалялись королем в замке или императором во дворце, вожди же Огндариена держали совет в саду. В этом саду Шара часами гуляла с Брофи, плескалась в фонтанах, плутала в зеленых лабиринтах или просто спала, растянувшись на траве под деревом.
   В центре Колеса находился Зал Окон, амфитеатр из узорчатого стекла, считавшийся многими самым красивым строением на свете. Однако в последние годы к красоте его примешивалась печаль. В каждом из четырех углов на крыше Зала вот уже тринадцать лет горело по факелу, негаснущее пламя которых напоминало, что город все еще ждет возвращения из Пустоши пропавших братьев.
   На Ночной рынок Шара попала по мосту Донована. Голая, как луна в небе, она переходила от лавки к лавке, притворяясь, что разглядывает товары, но на самом деле присматриваясь к окружающим. Они видели то, что и ожидали увидеть: кто-то – заносчивую шлюху с Серебряных островов; кто-то – самоуверенного дуэлянта из Летних городов, готового выстрелить острой рифмой в любого, кто бросит в его сторону косой взгляд. Они видели то, что хотели, все, что угодно, кроме правды.
   Довольная собой, Шара двинулась дальше. Прошмыгнув мимо слуг, попала на частный бал-маскарад, устроенный посланником Керифа. Заглянула в кухни «Полуночной жемчужины», где стащила пирожное из-под носа дворецкого. Примкнула к певческому состязанию между командами двух торговых галер из Фарадана. Сыпавшиеся с обеих сторон непристойности и гортанный акцент живо напомнили Шаре день, когда она убежала из дому, чтобы посмотреть дуэль бродячих певцов в канун Дня середины лета.
   В тот вечер она впервые увидела Зелани.
   Надменный чужестранец явился на деревенский праздник в сопровождении десятка королевских солдат. Поначалу пронзительный взгляд и голодный блеск в глазах пугали Шару, но говорил он мягко, вкрадчиво, и страх постепенно отступил. Призвав собравшихся к вниманию, незнакомец предъявил толпе невиданной величины золотую монету. Деревня притихла; столько золота бедные крестьяне и ремесленники не смогли бы заработать и за всю жизнь. Не повышая голоса, как будто речь шла о чем-то совершенно обыденном, магистр Зелани объявил, что каждый ребенок, который сумеет поднять монету и, не выронив, возвратить ему, получит возможность отправиться на учебу в новую школу в Свободном городе. И бросил монету в костер.
   Толпа заволновалась. Кое-кто из родителей попытался протестовать, но присутствие королевских солдат остудило пыл недовольных. И желающие по очереди потянулись к огню.
   Смельчаков нашлось не так уж и много, а те, кто все-таки отваживался сунуть руку в бушующее пламя, тут же отдергивали ее и, плача от боли, отступали. Никто не смог добраться до монеты, пока не настал черед Шары.
   Зрители ахнули. Девчонка не просто дотянулась до золота и схватила его, но и отскочила от костра – с жуткой гримасой и зажатой между большим и указательным пальцами монетой.
   Следы ожога сохранились и поныне, однако монету Шара не выронила. И даже не вскрикнула. Стиснув зубы, подбежала она к чужестранцу и вложила раскаленный золотой кружок в протянутую руку. Впервые в жизни девочка почувствовала себя свободной.
   Незнакомец опустился на колени рядом с ней. Отсветы пламени прыгали на тонком лице с пропахшей дымом козлиной бородкой.
   – Отлично сработано, малышка, – сказал он одобрительно. – Что, если мы отдадим монетку твоим родителям, а тебя научим зарабатывать в тысячу раз больше?
   То было ее десятое лето. Последнее лето в Фарадане. Отец взял предложенное Виктерисом золото, обозвал дочку потаскухой и отпустил на чужбину. Она ушла, не оглянувшись.
   Наслаждаясь обретенной властью, Шара бродила в поредевшей к утру толпе, пока внимание ее не привлекло шумное заведение с приветливо открытой дверью. Переступив порог, она остановилась и огляделась. Помещение было затянуто дымом. Кучка упившихся музыкантов упрямо старалась заглушить взрывы смеха, всплески проклятий и гул голосов. С десяток женщин, молодых и постарше, но рядящихся в молодые, сидели на коленях у пьяных гостей, хихикая каждый раз, когда жадная мужская рука пробиралась слишком глубоко под платье. Одни из красоток уже обнажились едва ли не наполовину, другие скрывали свои прелести за тугими корсетами и пышными многослойными юбками.
   Шара стояла у порога, с любопытством наблюдая за торгующими собой женщинами. Для нее их профессия оставалась загадкой. Она не была шлюхой. Эти женщины не предлагали ничего, кроме минутного удовольствия. Будь ее воля, Шара переписала бы мужские души.
   Она уже собиралась уходить, когда ее остановил негромкий голос:
   – Не терпится? Большинство здесь сбрасывают юбки наверху.
   Шара похолодела. Он знал. Он видел.
   Голос принадлежал сидевшему в ближнем углу худощавому мужчине с черными узкими бровями и темными пронзительными глазами.
   Взгляд его медленно скользнул по ее телу. Подбитый мехом плащ наводил на мысль, что перед ней моряк из Керифа, хотя суровые черты могли принадлежать кому угодно. У мужчины был большой, с горбинкой нос и темно-русые, подернутые сединой волосы. Судя по выражению лица, незнакомец давно забыл, что такое улыбка.
   Шара охнула и метнулась к двери. Сидевшие за соседним столом подвыпившие юнцы уставились на нее с разинутыми ртами.
   – Шара! – Человек в плаще бросился за ней.
   Она прибавила шагу, но он быстро догнал ее. Незнакомец не отличался могучим телосложением и внушительным ростом, но, схватив за руку, остановил Шару легко, как ребенка. Она едва не упала, и он придержал ее другой рукой.
   – Отпусти!
   Он разжал пальцы. Шара отступила на пару шагов. Кто-то восхищенно свистнул. Кто-то захлопал в ладоши.
   – Если от тебя, приятель, такие убегают, это плохой знак! – крикнул какой-то подвыпивший молодчик.
   Незнакомец посмотрел на него, и юнец побледнел и прикусил язык.
   Он сбросил плащ и протянул Шаре. Голос у него был густой, спокойный и темный, как и взгляд.
   – Идти далеко, а ты не одета. Возьми.
   Она нерешительно приняла подарок, накинула на плечи и запахнулась поплотнее. Юнцы в трактире поглядывали в ее сторону и негромко посмеивались.
   – Откуда ты знаешь мое имя? – смущенно спросила Шара.
   – Знание вообще полезно.
   Она поежилась.
   – Кто ты?
   – Пес на пиру. Паук во дворце. Можешь называть меня Косарем, если в том возникнет нужда.
   Шара вскинула подбородок.
   – Сомневаюсь, что мне когда-либо понадобятся услуги пса или паука.
   – Хочешь сказать, такое больше не повторится?
   Она скрипнула зубами и едва не сорвала плащ, чтобы швырнуть ему в лицо. Однако удержалась.
   – Предпочитаешь покрасивее? – негромко добавил Косарь. – Горный лев несомненно приятнее пса. У него такой черный мягкий мех. Он такой сильный. Куда как хорош. Но, с другой стороны, они ведь пожирают своих детенышей…
   – Если ты поймал меня голой, это еще не значит, что тебе дозволено обращаться со мной как с ребенком, – бросила она.
   Косарь сделал шаг назад и отвесил учтивый поклон.
   – Простите, ошибся.
   – Спасибо за плащ. Я позабочусь, чтобы ты получил его обратно.
   – Оставь себе, – ответил Косарь. – Может быть, он хоть как-то защитит тебя от тех хищников, которых ты притащишь в свою постель.
   Запахнувшись поплотнее, Шара отвернулась и поспешила скрыться в темноте, жалея лишь о том, что услышала последние слова и даже поняла их смысл.

ГЛАВА 2

   – Ну, этим уж я тебе точно яйца разобью! – пообещал Трент, выгибаясь, чтобы удержать равновесие.
   Брофи рассмеялся.
   – Ты для начала не свались!
   Трент напрягся, стиснув зубы, отчего губы сжались в тонкую ленточку, и швырнул камень.
   Брофи не шелохнулся. Камень пролетел так близко, что он ощутил ветерок. Пролетел, ударился о каменистую осыпь и скатился вниз по склону. Получалось у Трента неплохо. Что-то от отца в нем все же было.
   Каждый стоял на валуне, на расстоянии примерно шестидесяти футов друг от друга. Таких валунов было здесь, к югу от Огндариена, в избытке, и они торчали из песка, будто спрятанные небрежно лезвия. Мальчики часто играли на этом узком кряже, разделявшем мир на две половины. Пописай вправо, и струйка попадет в Летние моря. Повернись влево, и желтый ручеек достигнет Великого океана и, может быть, даже Опалового дворца.
   Вообще-то, кидать друг в друга камни затея глупая, и родилась она от чистой скуки. Тем не менее, время от времени Брофи соглашался – отговорить приятеля от дурацкой забавы было куда труднее, чем уступить. К несчастью, игра стала для Трента любимой, и теперь без нее не обходилась ни одна вылазка.
   Он слегка согнул колени, прицелился и швырнул свой камень. Снаряд разминулся с целью на добрый фут, а Брофи замахал руками, удерживая равновесие.
   – Жалкое зрелище, – крикнул Трент, изготавливаясь к следующему броску.
   Прядь черных волос упала на глаза, и он отбросил ее резким кивком.
   Брофи перекинул камень из левой руки в правую, перенес опору на левую ногу и усилием воли приковал себя к валуну. Главное – не дрогнуть. Из двух последних игр ему удалось выйти победителем, поразив противника сначала в руку, а потом в ногу.
   – Приготовься! – крикнул Трент. – И не дергаться! Струсишь – я тебя поколочу! – Он поцеловал камень, прицелился и выбросил руку вперед.
   «Чтоб тебя!» – успел подумать Брофи.
   Он моргнул, но отворачиваться не стал. Даже не зажмурился. Камень врезался в лицо, прямо в губы, и из глаз полетели искры. Нога соскользнула, и Брофи понял, что сейчас свалится. Падая, он задел острый выступ валуна, вскрикнул, ударился о щебень и, прокатившись пару футов, остановился у круглого булыжника.
   Трент торжествующе рассмеялся.
   Брофи кое-как поднялся на колени. К глазам подступили слезы. Хотелось плакать, но такой слабости он позволить себе не мог. Только не это. Только не перед Трентом. Брофи открыл рот и попытался сделать вдох, однако легкие не слушались.
   «Как рыба на берегу», – мелькнула мысль.
   Смех прекратился. Послышались шаги. Только бы не лишиться чувств.
   – Брофи!
   Он отчаянно хватал ртом воздух. Трент перебрался через валун и опустился на колени рядом с другом.
   – Эй, ты как?
   Воздух наконец-то прошел в легкие. Какое счастье!
   – Хватит, Броф. Кончай дурака валять!
   – Подожди… я сейчас… – пробормотал он, едаа шевеля онемевшими, разбитыми губами.
   Сильно болело ребро. Как будто кто-то огрел его дубинкой.
   Трент подтащил его к валуну. Брофи осторожно потрогал губы – на пальцах осталась кровь. Пошевелил языком – зубы были на месте, но передний шатался.
   – Хороший бросок, – прошамкал он, качая головой. Лицо приятеля моментально прояснилось, тревога улетучилась. Трент рассмеялся и толкнул Брофи в плечо.
   – Ты бы посмотрел на себя со стороны! Ну и рожа! Надо было увернуться.
   Брофи бросил на него сердитый взгляд.
   – Ты же сам сказал – не дергаться.
   – Мало что я там сказал… – ухмыльнулся Трент. – Есть храбрость, а есть глупость.
   Он протянул руку, помогая другу подняться. Руки у него были большие и сильные, как и у отца. Ростом и шириной плеч Трент уже почти догнал родителя и обещал вырасти в настоящего великана. Чтобы поднять Брофи, ему даже не пришлось напрягаться.
   Они медленно двинулись вниз по склону, туда, где оставили охотничьих соколов. Птицы в надетых на голову капюшонах сидели на нижних ветках старого корявого дуба.
   – Ты, кажется, сломал мне зуб, – пожаловался Брофи. Трент пожал плечами.
   – Надо было отвернуться, – снова сказал он, отвязывая свою птицу.
   – Больше я в эти дурацкие игры не играю.
   – Не злись. – Трент ловко завязал петлю и накинул ее на запястье. – У тебя неплохо получается. Я даже не ожидал. Счет два – один в твою пользу.
   Брофи слизнул кровь с треснувшей губы и выдавил из себя неубедительную улыбку. Благородство у Трента проявлялось в минуты победы, но никак не поражения, а портить приятелю настроение не стоило.
   Морщась от боли, он отвязал сокола. Почувствовав запах крови, птица занервничала, и Брофи догладил ее по спинке.
   Эйфория победителя улетучилась, как только друзья, продравшись через колючий кустарник, вышли на ведущую к городу пастушью тропу.
   – Знаешь, – задумчиво произнес он, – нам надо что-то придумать… как-то оправдаться…
   Разумеется. Они ведь отправились как бы поохотиться.
   – Отцу наши игры вряд ли понравятся.
   – Согласен.