Зарегистрировавшись в отеле «Ирвинг», я уселся в глубокое уютное кресло, чтобы на полчасика расслабиться перед встречей с Кассандрой. В номере был видеомагнитофон. Мне очень хотелось взглянуть на продолжение Вероникиного фильма, но досмотреть времени не хватило бы. Что ж, можно еще подождать.
   После всего пережитого в этот день мной овладело какое-то странное настроение – не то отчаяние, не то приятное возбуждение. Мне не хотелось болтать с дочерью. В то же время я был рад оказаться в этот вечер с кем-то, мысленно сортируя и вновь просеивая все, что узнал за последнее время. Я сидел так, закрыв глаза, и в моей голове дрейфовало множество образов Вероники и воспоминаний о ней. Как в аквариуме, полном экзотических, прекрасных и опасных рыб, они лениво проплывали друг за дружкой.
   Послышался стук в дверь. Вздрогнув, я стряхнул с себя оцепенение и встал, чтобы открыть дверь. Там стояла Касс в своем белоснежном пуховике, подчеркивавшем раскрасневшиеся шеки и заплаканные глаза. Как и у ее матери, у нее было одно из тех лиц, которые, когда она плачет, краснеют, как раскаленный металл. Я завел ее с комнату и закрыл дверь. Моя дочь стояла не двигаясь, засунув руки в карманы, и горе старило ее прямо на глазах. Когда она заговорила, ее голос кипел злобой:
   – Меня не хотели пускать! Я сказала, что я твоя дочь, но им все равно. Меня приняли за проститутку! Пришлось показать дурацкие документы. Боже! Я просила позвонить тебе, но они не стали. Идиоты! Я... – Бум! Внезапно хлынули слезы и чуть не сбили ее с ног. Касс отказалась пройти в комнату, хотя я продолжал тянуть ее за рукав. Она словно боялась, что если сдвинется хотя бы на дюйм, то тут же рассыплется на кусочки. Она по-прежнему не вынимала рук из карманов. – Я не хочу! Я вообще не хотела сегодня приходить, но что мне еще оставалось – идти домой и сидеть с мамой? Она ничего не понимает!.. Папа, мы с Иваном поссорились. Мы по-смешному разругались из-за такой ерунды, что ты не поверишь, и поссорились. И теперь я не знаю, что мне делать!
   – Сядь, дорогая. Сядешь? Прямо здесь, на пол. Расскажи все по порядку.
   Было странно сидеть на полу в футе от двери, но дальше она проходить не хотела.
   Один друг Ивана в тот день собрал компанию. Это был очень красивый художник, учившийся в Купер-Юнионе. Он был интересный парень и явно заинтересовался Кассандрой. Они говорили и говорили, то при Иване, то без него.
   – Но ничего не было, папа, мы просто разговаривали. И ничего бы и не было, потому что я не такая! Это не в моем духе. Но Иван! Он вел себя так, будто я собираюсь сбежать с этим парнем. Так по-детски! Он что, ожидал, что я надену паранджу и потуплю взор? Это же была вечеринка. На вечеринках люди разговаривают. Общаются.
   – Значит, он вел себя как полный идиот.
   – Именно! Боже!
   – У тебя были основания сердиться, Касс.
   – Я и рассердилась, черт возьми! Я веду себя порядочно, папа. Я верна тем, кого люблю. Даже если бы Джоэл меня действительно заинтересовал, я бы ни на что не пошла, пока была с Иваном. Ты же меня знаешь.
   – Знаю, и ревность всегда дурно попахивает. Но, дорогая, он же тебя любит. Ты его женщина. Он испугался и, к несчастью, проявил это мерзко. Это не прощает его. У тебя есть основания сердиться. Но хочу тебе кое-что рассказать, и ты должна об этом серьезно задуматься... В моих отношениях с женщинами у меня почти всегда получалось черт те что. Ты можешь сказать, что я был не прав. Я прямо-таки писал руководство по неудачным бракам. Сегодняшний день я провел с Вероникой и, вероятно, виделся с ней последний раз просто потому, что с ней слишком трудно. Это невыносимо тяжело, потому что в наших отношениях столько прекрасного, но оно не перевешивает всех сложностей... Но знаешь, что я понял? Какой единственный урок усвоил мой железобетонный мозг? В мире очень мало людей, с которыми ты подолгу общаешься и которые большую часть времени тебе нравятся. Если найдешь кого-то такого – борись за него. Борись изо всех сил за ваши отношения... Если сегодня Иван поскользнулся, скажи ему, что тебя разозлило, и попытайся справиться с этим. Вы очень подходите друг другу. Это очевидно. Беда в том, что нынче все слишком легко сдаются. В том числе и я сам. Слишком легко просто повернуться и уйти. Пока! Это было очень мило, но кто следующий?.. Не знаю, как у вас все сложится в будущем, но надо попытаться все исправить, ведь ты действительно нашла человека, с которым можно связать жизнь. И ради этого стоит постараться.
   Она посмотрела на меня – в ее взгляде я прочитал неопытность и замешательство. Я увидел в нем не только шестнадцатилетнюю Касс, но и быстро взрослеющую женщину.
   Голова и сердце всегда бегут наперегонки к какой-то финишной линии и никогда не пересекают ее одновременно. Протянув руки, Касс подползла по полу ко мне. Мы обнялись, как две сцепленные в молитве руки. Моя великолепная дочь. Единственный в жизни надежный друг. И так скоро она меня бросит.
 
   Через три дня в мой почтовый ящик опустилась почтовая карточка с загнутым уголком. С моей фотографией из журнала «Вог». Нахмурившись, я перевернул ее. На обратной стороне была напечатана одна строчка:
 
   «Хорошая книга. Продолжай».
 
   И больше ничего.
 
   Житка Острова умерла смеясь. Они с Магдой смотрели шоу Дэвида Леттермана с участием Робина Уильямса. Обе так смеялись шуткам Уильямса, что Магде от греха пришлось убежать в туалет. Будучи там, она слышала смех матери. Но когда вернулась, старушка была мертва. Нам остается лишь надеяться, что за смехом для нее последовала вечность. Неплохой уход. Это напоминает мне одного друга-мусульманина, чей отец умер после долгой страшной болезни. Я полюбопытствовал, куда попал его отец после смерти. Мой друг сказал: «О, конечно, в рай. Все страдания он принял при жизни».
   Я не знал близко миссис Острову, но ее смерть меня потрясла. Такой доброй душе пришлось прожить тяжелую и, в конечном счете, неудавшуюся жизнь. Для нее имела значение лишь ее семья, но две трети семьи умерли раньше, чем сама старушка. Больше всего удивляло и восхищало, как сама она умудрилась сохранить свою доброту и веселый нрав среди таких несчастий.
   Ее хоронили в один из тех пронзительно бело-голубых радостных дней, когда небо и солнце ослепляют при взгляде наверх. В воздухе пахло мокрым камнем и каштанами, в изобилии росшими вокруг кладбища. То и дело поднимался сильный холодный ветер, качавший деревья. Из-за яркого солнца большинство присутствовавших на похоронах были в темных очках. Кто-нибудь мог бы принять их за группу знаменитых (или печально знаменитых) личностей, пришедших сказать последнее «прости» тому, кто, вероятно, тоже в темных очках лежит в своем деревянном ящике.
   И ящик в самом деле был деревянный. Житка не любила похорон, церемоний, ничего вычурного и пышного. «Что я буду делать в разукрашенном гробу? Танцевать? Или красоваться перед червями?»
   Поэтому ее похоронили в таком же простом гробу, какой много лет назад она выбрала для Паулины. Обе они лежали теперь рядом на крейнс-вьюском кладбище. Мистер Остров лежал на другом конце.
   Собралось много народа, что было неудивительно. Рядом с Магдой и ее дочерью стоял Фрэнни. Я не видел его со дня нашей последней размолвки и удивился его здоровому виду.
   Я также с удивлением увидел Эдварда Дюрана. Вот он выглядел нездорово. Во время службы мы стояли рядом. Он держал металлическую трость и то и дело перекладывал из руки в руку, словно она обжигала. Дюран сказал мне, что все эти годы поддерживал контакт с Островыми и часто приезжал к ним на ужин.
   Службу совершал чешский священник из Йонкерса. Я не сводил глаз с Магды и ее дочери, гадая, что происходит у них в душе. Иногда Магда опускала голову на плечо Фрэнни, и иногда они с дочерью обнимались, но слез было мало. Наверное, Житке бы это понравилось, потому что ее переполняли доброта и здравый смысл. Я представил, как она наблюдает за нами, скрестив руки, с довольной улыбкой на лице.
   Когда церемония закончилась, Фрэнни ненадолго оставил Магду и подошел ко мне. Обняв меня за плечи, он сказал:
   – Как дела, пришелец? Заканчиваешь книгу, или как? Что-то мы тебя давно не видели. – Его голос звучал легко и игриво.
   Сказать по правде, Фрэн, у меня сложилось впечатление, что лучше оставить тебя в покое.
   – Отчасти ты прав, но мог бы позвонить, спросить, как мое здоровье.
   – Да, конечно.
   Он ткнул меня пальцем в грудь:
   – Я последнее время сам готовил, ты знаешь?
   – Вот как? Это хорошая новость, Фрэнни! Рад это слышать!
   – Да, и это еще не все. Когда ты уехал, стала часто приходить Магда. Это она вынудила меня готовить, убираться, выходить из дома... Мы разговаривали, понимаешь, общались... И вот... Не знаю. Мы хорошо поладили. – Фрэнни замолк и словно бы весь задрожал. Ему нужно было сказать что-то важное, и он набрал в грудь воздуха. – Мы собираемся пожениться, Сэм.
   Прежде чем я успел ответить, подошла Магда. Раньше она стояла так далеко, что я не мог рассмотреть, какая она хорошенькая. Она похудела, и на лице выступили высокие славянские скулы. Она всегда была привлекательной, но теперь помолодела и стала почти красивой. Почему-то я посмотрел на ее руки и увидел, что ногти у нее выкрашены в дерзкий оранжево-красный цвет.
   – Как дела, Сэм?
   – Хорошо. Поздравляю! Фрэнни только что сказал мне, что вы собираетесь пожениться!
   Нахмурившись, она посмотрела на него, потом коротко улыбнулась:
   – Это Фрэнни хочет жениться. А я еще не решила. Думаю, он просто благодарен мне за то, что я втащила его из открытого космоса обратно в корабль. Я вам уже говорила: ему нужно избавиться от многих странностей, прежде чем я соглашусь подписать этот контракт!
   Он ущипнул ее за щеку:
   – Ты же сама знаешь, что любишь меня.
   – Не это главное – главное, смогу ли я жить с тобой. Любовь строит дом, но потом его приходится обставлять. Сэм, послушайте, все мы собираемся на поминки в «Лачугу Дика». Мама любила там бывать, и мы подумали, что это неплохая мысль. Вы придете? И не пригласите мистера Дюрана? Мама всегда была без ума от него.
   – Конечно. Но ведь вы собираетесь пожениться?
   Они смущенно переглянулись, и это было очаровательно. После всего испытанного вместе они снова вернулись к ухаживанию. Ничего еще решено не было. Фрэнни не терпелось, Магда честно еще не решила.
   Фрэнни взял ее под руку.
   – Она не сказала «нет».
   – Верно, не сказала. А теперь иди. Я должна попрощаться с остальными. Помни, Фрэнни: ты обещал сказать ему. Сейчас подходящее время.
   Мы посмотрели ей вслед.
   – Она прекрасно вела себя по отношению ко мне, Сэм. Делала для меня все. Про какие странности она говорила? Должен тебе кое-что рассказать. Я обещал ей, да и все равно сам давно собирался. Давай, прокатимся перед поминками. Покатаемся немного.
   Дюран обрадовался приглашению. Когда я сказал, что Житка была от него без ума, его лицо ничего не выразило, а губы плотно сжались. Только через какое-то время они чуть-чуть растянулись в улыбку.
   – Забавно. Я тоже был от нее без ума. Женщины-Островы имели магическую власть над мужчинами-Дюранами.
 
   – Поедем к Тиндаллу.
   Взглянув на Маккейба, я приподнял бровь. Все время, что недавно провел в Крейнс-Вью, я избегал туда возвращаться. Однажды я случайно проехал мимо, но смотрел в сторону, потому что это место вызывало неприятные воспоминания.
   Лайонел Тиндалл в двадцатые годы сделал состояние на нефти. Он владел домами по всей стране, но предпочитал Крейнс-Вью, так как это было рядом с Нью-Йорком. Его дом был одним из самых больших в городишке. Один из тех колониальных бегемотов, мимо каких проезжаешь по Ливингстон-авеню, пересекая границу города. Странно, что несмотря на размеры самого дома, вокруг не было большого участка.
   Тиндалл умер в начале пятидесятых. Его алчное семейство начало грызню за его обширные владения. Судебные процессы и встречные иски тянулись много лет, и в течение всего этого времени дом пустовал. Местные ребята начали потихоньку лазить в него почти сразу же после смерти Тиндалл а, что они там нашли, стало легендой.
   Лайонел Тиндалл был коллекционером. Книги, журналы, мебель занимали столько места, что он мог жить лишь в доме из двадцати пяти комнат. Тиндалл обожал фокусы и был фокусником-любителем и чревовещателем. Я никогда его не видел, но мальчишкой слышал чудесные апокрифические легенды о ребятах, проникавших в комнаты, полные причудливых и ветхих театральных декораций и замысловатых предметов с названиями вроде Мадагаскарская Мистерия или Сердце Бога. Когда мы начали пробираться туда, эти вещи уже давно пропали, но слухи о них лишь усиливали чувство опасности и тайны, не отделимое в нашем сознании от этого дома.
   Мне запомнился запах дыма и пыли внутри. Свет, проникавший через высокие, от пола до потолка, окна, все еще играл на неисчислимом множестве предметов. Коробки с детскими игрушками, письменный стол, заваленный театральными программками бродвейских шоу, оранжевое бархатное кресло, утыканное кухонными принадлежностями. Лопаточки, ножи для разделки мяса, половники, торчащие из спинки. Кто бы подумал сделать что-то похожее?
   Ребята. Бродяги. Отчасти опасность дома Тиндалла заключалась в том, что ты никогда не знал, кто там окажется, когда проберешься через сломанную дверь в цокольном этаже. Это место любили бродяги, ведь дом Тиндалла давал крышу над головой, там можно было выспаться на прекрасной мебели и украсть множество вещей.
   Как-то раз, когда мы оказались там, из-за угла вдруг возникли два жалких, жуткого вида человека, оба в мягких шляпах с загнутыми вверх полями, и напугали нас так, что мы чуть не наложили в штаны:
   – Что это вы тут делаете, ребятки?
   – То же, что и вы, мистер, – ответил оказавшийся лицом к лицу с ними Маккейб.
   Бродяги переглянулись и как один снова исчезли где-то в сумрачных задних комнатах дома, а мы продолжили свои изыскания. Впрочем, вскоре из комнаты неподалеку послышались странные звуки – визгливый смех, стук мебели, звон бьющейся посуды. Определив, откуда исходит шум, мы подкрались к двери.
   В пятнистом, рассеянном свете гулкой комнаты двое бродяг гонялись друг за другом, будто играли в пятнашки. Он смеялись, как дети, возились, визжали, перепрыгивали через стулья, скользили по паркету, спотыкаясь о завернувшиеся ковры.
   Счастье заключалось в том, что если что-то падало и ломалось, это не имело никакого значения! Когда ребята играют в пятнашки и что-то ломается – берегись! В одну секунду рай превращается в ад. Разбилась мамина любимая ваза, столик поцарапал пол, серебряная рама, которой было не меньше ста лет, в эту самую минуту... Игра окончена.
   Но в заполоненной тенями гостиной Тиндалла, где в тот день время остановилось, никому не было дела до вещей, какова бы ни была их ценность. А я уверен, что ценность они представляли немалую – ковры были явно восточной работы, а стеклянная ваза разлетелась по полу яркими цветными осколками. Но это не имело никакого значения. В тот день комната была раем для пятнашек.
   Это лишь одно из моих воспоминаний о доме Тиндалла. Было и множество других, не менее странных и памятных. Мы часто забирались туда. Это был наш замок и одновременно запретная страна, а такое не могло не захватывать.
   Летом, перед тем как меня отправили в частную школу, мы всей ватагой проникли в заброшенный дом. Мы понимали, что уже слишком большие для этого. Облюбовав его для своих игр и затей, мы уже давно выжали из него все, что он мог нам дать. Но к тому дню нас одолела августовская скука, и нам отчаянно хотелось каких-то перемен.
   Маккейб где-то слышал, что можно сделать состояние на продаже в утиль старой медной проволоки и труб. По его плану сначала нужно было обследовать дом Тиндалла, а потом вернуться туда с соответствующими инструментами и ободрать все, что сможем. Мы не испытывали особого восторга, представляя, как будем срывать электропроводку со старых обветшавших стен в девяностоградусную жару* [90°F = 32 °С.], но что еще оставалось делать в тот день? Фрэнни отчасти потому и был таким хорошим вожаком, что умел подбить нас на какие-нибудь выходки. Его самого проект вдохновил, и он уже слышал, как звенят деньги у нас в карманах, а мы просто уныло плелись за ним, как сломанные игрушки. Нам просто нужно было чем-то заняться, он хотел перевернуть день вверх дном.
   Кроме страшной, как в печке, жары, в доме в тот день ничего необычного не было. Я знал, что делать нам там нечего. Бессмыслица – как кататься на маленьком велосипеде, когда колени ударяются о руль.
   Мы вошли через цокольный этаж и поднялись по задней лестнице на кухню. Маккейб все указывал на батареи вдоль половиц и уверенным профессиональным голосом повторял «медь», словно водил нас среди сказочных сокровищ. На нас же они не производили никакого впечатления. Нам хотелось девочек в оранжевых бикини, бесплатных билетов на бейсбол, предвкушения хорошей вечеринки. В медных трубах ничего привлекательного не было.
   «Зеленый свет» Эл Сальвато тоже пошел с нами. Когда Фрэнни в сотый раз повторил «медь», Сальвато ухватился за это. Указывая на все подряд (на свои башмаки, на пол, на Маккейбову задницу...), он повторял «медь» тем же уверенным, знающим тоном. Маккейб сделал вид, что не слышит, и продолжал водить нас по дому.
   Через кухню во вместительную кладовку в светло-коричневых тонах. По черной лестнице мы взобрались на второй этаж, поскольку наш босс хотел осмотреть туалеты. Мы притащились наверх, и, конечно же, там оказались залежи меди. Но к тому времени Фрэнни уже понял, что с нас мало толку, что в доме жарко, и что, в конце концов, ничего из его затеи не выйдет.
   Он признал свое поражение, и это выразилось в том, что, заметив, как Сальвато его передразнивает, он с криком «Зеленый свет!» ударил его коленом в пах, отчего Сальвато, согнувшись, как запятая, упал на пол.
   – Вам не нравится мой план, ребята, так вас и рас-так! – Фрэнни решительным шагом вышел из комнаты, а мы остались с виноватыми улыбками и засунутыми в карманы руками. Мы были слишком взрослыми для таких глупостей. Слишком взрослыми, чтобы шататься по заброшенным домам, выискивая, чем бы заняться. Слишком взрослыми, чтобы бездельничать, слишком взрослыми, чтобы дожидаться чего-то, когда знаешь, что есть настоящий мир, где все другие ребята веселятся на вечеринках и спят с девчонками. Вот они-то живут настоящей жизнью, не зависящей от медных труб, капризов Фрэнни Маккейба или удачи. Конечно, мы заблуждались, а потом поняли, что каждый подросток считает, будто настоящая жизнь проходит там, где нас нет. Но тогда мы бы просто в это не поверили.
   Я радовался, что мои родители, достаточно натерпевшись от моего поведения и строптивости, послали меня в новую школу, где будут новые лица и новые приключения. Поиски медных труб в старом доме лучше всего напомнили, что где угодно просто должно быть лучше, чем в этом захолустье.
   Мы помогли Сальвато встать и выйти из туалета. Сразу за дверью к нам кинулся Маккейб. Приложив палец к губам, он сделал знак следовать за ним.
   На полусогнутых ногах, как Гручо Маркс, он двинулся вперед. Сальвато повторил его движения, но лишь потому, что боялся, как бы Маккейб не нанес ему еще один удар, если он не последует за вожаком.
   – Что ты делаешь, Фрэн? Выполняешь приседания? – спросил Рон Левао.
   Маккейб покачал головой и поманил нас за собой. Так он продвигался по коридору, пока не оказался на главной лестнице. Только догнав его, мы поняли, в чем дело.
   Внизу, среди разбросанного хлама, на обветшавшем некогда белом диване сидел Джонни Петанглс по кличке Газировка и что-то напевал себе под нос. У него на коленях лежал мой пес Джек-Молодец. Оба сидели без движения, совершенно безмятежные.
   Я никогда не слышал, чтобы Джонни пел, и удивился его приятному, нежному голосу. Мой пес от жары часто дышал, зажмурив глаза. Его розовый язычок свесился на одну сторону. Учитывая долгие ежедневные прогулки Джека, я заключил, что он знает в городке каждый дюйм, но с каких это пор он подружился с Петанглсом? Джонни заманил пса в этот дом, или эти двое частенько вместе бродили, пока остальной Крейнс-Вью занимался своими делами?
   За спиной у меня раздался чей-то сдавленный смешок:
   – Это твоя собака, а, Байер?
   Я кивнул, но не обернулся.
   Маккейб, посмотрев на меня, прошипел:
   – Что этот придурок делает с твоей собачкой, Сэм?
   – Похоже, поет ей.
   Он хлопнул меня по башке:
   – Вижу! Но я бы не позволил какому-то придурку трогать мою собаку! Откуда ты знаешь, что он не щупает ее или еще что-нибудь?
   – Ты рехнулся, Маккейб! Люди не щупают собак.
   – А придурки, может быть, щупают.
   Мы встали на четвереньки и смотрели, как этот дуралей поет собаке. Им было хорошо вместе. Джонни напевал «Sherry» из репертуара Four Seasons и хорошо имитировал фальцет Фрэнки Вэлли. Джек так тяжело дышал, что казалось, он улыбается. Возможно, так оно и было.
   – И ты ему так это и спустишь?
   – Что спущу, Сальвато? Он поет!
   «Зеленый свет» в нетерпении посмотрел на Фрэнни.
   – По-моему, Петанглс – гомик. Он, наверное, этим занимается с собаками.
   Я покачал головой.
   Но Маккейб обдумал его слова и с умным видом кивнул:
   – Все может быть. От этих придурков никогда не знаешь чего ожидать.
   – Верно, Фрэнни! Думаю, он с этим псом что-то делает. Нам просто отсюда не видно.
   – Сальвато, – прошипел я, – ты совсем спятил. Кончай, пошли отсюда. Жарко.
   Но Маккейб напрашивался на ссору – с кем угодно, со всеми. Возможно, все дело было в жаре. А возможно, в том, что я подошел к концу той линии, по которой шел вместе с этими ребятами, к концу этой жизни, и Маккейб, почувствовав это, захотел нанести последний удар. Как бы то ни было, стоя рядом с ним и этими болванами, я захотел пойти домой и дождаться осени, когда я наконец уеду из Крейнс-Вью.
   Я стал подниматься, но Фрэнни обеими руками толкнул меня в грудь. Я упал на спину. Мы смотрели друг на друга, и я понял, что ему известно все, что я думаю о нем и обо всей этой ситуации. И это меня пугало.
   Все замерли. Через секунду температура словно поднялась на десять градусов. В такие мгновения для Маккейба не было друзей, он колотил всех, кто попадался под руку. Исключений не было. Все мы когда-то становились его мишенью. Если ты хотел водиться с этим парнем, неписаное правило было таково: во что бы то ни стало вставай на его сторону – или пеняй на себя. Мы всегда знали, когда кто-нибудь переходил ему дорогу, но не знали, как Фрэнни поведет себя, и от этого становилось еще тревожней. Иногда он смеялся, хлопал тебя по спине или предлагал сигарету. А иногда избивал в кровь.
   В этот раз у Джо О'Брайена была с собой упаковка с шестью банками пива. Фрэнни щелкнул пальцами, указав на одну. Джо быстро открыл ее и протянул ему. Маккейб запрокинул голову и одним глотком выпил. Допив, он бросил ее на пол и пошел к лестнице. Оттуда посмотрел вниз и оглянулся к нам, ко мне. Затем, ухмыльнувшись, расстегнул ширинку.
   – Подойдите-ка, ребята. Я думаю, Джонни там внизу жарко. Пора бы ему освежиться.
   Первым подскочил лизоблюд Сальвато. Потом Джо О'Брайен – а я-то считал его лучшим другом! Потом Левао... Все встали и расстегнули ширинки. Я по-прежнему сидел и смотрел на Маккейба. Я ненавидел его, ненавидел за то, что он делает это просто так – от скуки и низости.
   – Не делай этого, Фрэнни. Не надо. Они же тебя не трогают.
   Фрэнни, держа обе руки у ширинки, взглянул на меня через плечо. И вдруг выражение его лица изменилось – ему в голову пришло что-то новое.
   – Хорошо! Попридержите огонь, парни. Вот что я скажу тебе, Сэм: если ты сам их окатишь, мы не будем. Как, идет? Это честно?
   Остальные в восторге переводили глаза с меня на Фрэнни и обратно. Так или иначе, они соскользнули с крючка. Теперь они могли насладиться угрозами Фрэнни, не боясь, что он испортит им денек.
   – Ты хочешь, чтобы я помочился на мою же собаку? Ты псих, Маккейб! – Имей я хоть каплю мужества, я бы съездил ему по морде. Но это был Фрэнни. Он знал, что я не двинусь, и хотел, чтобы все увидели мою трусость.
   – Лучше быть психом, чем дерьмом, Байер. Так что, я думаю, пора устроить Джонни и твоей собачке золотистый душ. – Глядя прямо на меня, он приготовился выполнить свою угрозу. Я быстро отвел глаза. Потом послышался металлический звук – все расстегивали ширинки, – затем хихиканье.
   Затем: пс-с-с-с...
   Я вскочил и убежал. Добежав до конца коридора, я услышал крики Джонни Петанглса снизу:
   – Э-э-эй! Что вы делаете? Э-э-эй! Потом залаяла собака.
 
   Я избегал смотреть на дом и потому раньше не заметил, что земля вокруг него разрыта, и повсюду виднелись признаки строительства.
   – Что здесь делается?
   Фрэнни поднял руку:
   – Остановимся здесь. Давай выйдем и прогуляемся. Тиндаллы оказались такими сквалыгами, что слишком долго грызлись из-за этого дома. Думали, что получат за него целое состояние. Но прогорели, когда здесь упали цены на рынке недвижимости. Они четыре года не могли найти покупателя. Я слышал, в конце концов, какой-то сообразительный малый из Нью-Йорка получил дом почти даром. Теперь его перестраивают под конференц-зал.
   Издали здание казалось таким же ветхим, как и много лет назад, но когда мы подошли ближе, я увидел, что многое уже перестроено. Новые двери и окна, все еще с наклейками на стеклах. Некоторые части крыльца были полностью заменены. Перила и входная дверь сверкали надраенными латунными решетками.