И тут же Бондаренко заметил, что дышать труднее обычного. Высота, разумеется. Ничего не поделаешь, придется немного сократить дистанцию. Жилое здание уже осталось позади, и он взглянул налево, на строение, мимо которого пробегал. Судя по плану объекта, тут размешались мастерские по изготовлению и ремонту оптических и других приборов.
   – Стой! – внезапно послышался резкий оклик часового.
   Бондаренко остановился, раздраженно бормоча проклятья. Ему не нравилось, когда прерывали его утреннюю пробежку. Особенно если ее прерывал кто-то с зелеными погонами войск КГБ. Черт бы их побрал, подумал он, шпионы, бандиты – изображают из себя солдат.
   – В чем дело сержант?
   – Ваши документы, товарищ. Я не знаю, кто вы.
   К счастью, жена Бондаренко предусмотрительно пришила несколько карманов на тренировочный костюм фирмы «Найк», который ей удалось купить на черном рынке в Москве, – подарок к дню его рождения. Бондаренко передал сержанту документы, продолжая бег на месте.
   – Когда вы прибыли на объект, товарищ полковник? – спросил сержант. – И чем вы занимаетесь так рано утром?
   – Где ваш офицер? – ответил Бондаренко вопросом на вопрос.
   – В главном караульном помещении, у ворот, вон там, – сержант показал направление. – Четыреста метров отсюда.
   – Тогда следуйте со мной, сержант, и мы поговорим с ним. Полковник Советской Армии не обязан отчитываться перед сержантом. Вперед, пробежка вам тоже не повредит. – И он побежал в сторону караульного помещения.
   Сержанту было всего лет двадцать, но на нем была тяжелая шинель, он нес автомат и пояс с боеприпасами. Через двести метров Геннадий услышал позади тяжелое дыхание.
   – Вот здесь, товарищ полковник, – с трудом выговорил юноша спустя минуту.
   – Вы слишком много курите, сержант, – упрекнул его Бондаренко.
   – Что здесь происходит, черт побери? – спросил лейтенант КГБ, который сидел за письменным столом в караульном помещении.
   – Ваш сержант задержал меня. Я – полковник Бондаренко. совершаю утреннюю пробежку.
   – В тренировочном костюме, сделанном на Западе?
   – Какое вам дело, что на мне надето во время пробежки? – Ну и дурак, подумал полковник, неужели шпионы бегают по утрам?
   – Полковник, я дежурный офицер безопасности на этом объекте. Я не знаю вас, и мое начальство не предупредило меня о вашем присутствии здесь.
   Геннадий достал из другого кармана выданный ему специальный пропуск вместе со своим удостоверением личности.
   – Я представитель Министерства обороны. Цель моего приезда вас не касается. Меня прислал сюда лично маршал Советского Союза Язов. Если у вас есть еще вопросы, позвоните ему вот по этому телефону.
   Лейтенант КГБ скрупулезно изучил предъявленные ему документы, чтобы удостовериться, что полковник Бондаренко именно тот, за кого выдает себя.
   – Извините меня, товарищ полковник, но у нас приказ относиться к вопросам безопасности очень серьезно. Кроме того, необычно видеть человека в западной одежде, совершающего пробежку на рассвете.
   – Насколько я понимаю, для ваших солдат совершать пробежки вообще крайне необычно, – сухо заметил Бондаренко.
   – Здесь, на горной вершине, недостаточно места для поддержания соответствующего режима физической подготовки, товарищ полковник.
   – Вот как? – Бондаренко улыбнулся и достал из кармана записную книжку с карандашом. – Вы утверждаете, что весьма серьезно относитесь к вопросам безопасности, но не занимаетесь физической подготовкой своего личного состава. Благодарю вас за предоставленную информацию, товарищ лейтенант. Я подниму этот вопрос при встрече с командиром вашего подразделения. Мне можно идти?
   – Вообще-то мне приказано сопровождать всех официальных гостей.
   – Превосходно. Люблю совершать пробежки в компании. Прошу вас присоединиться ко мне, товарищ лейтенант.
   Офицер КГБ попал в ловушку и отдавал себе отчет в этом. Пять минут спустя он задыхался как рыба, выброшенная на берег.
   – Как, по-вашему, откуда исходит главная угроза безопасности объекта? – спросил Бондаренко со злорадством, потому что не снижал темпа бега.
   – Граница с Афганистаном находится вон там, в ста одиннадцати километрах, – произнес лейтенант, хватая ртом воздух. – Время от времени они совершают бандитские рейды на советскую территорию, как вы, наверно, слышали.
   – У них есть связь с местными жителями?
   – Пока нам не удалось установить этого, но опасность существует. Местное население состоит главным образом из мусульман.
   Лейтенант закашлялся, и Бондаренко остановился.
   – Когда воздух такой холодный, как сейчас, я установил, что марлевая маска на лице помогает легче дышать, – сказал Геннадий. – При этом воздух, прежде чем попадает в легкие, несколько согревается. А сейчас распрямитесь и дышите глубже, товарищ лейтенант. Если вы действительно хотите серьезно заботиться о безопасности объекта, вам и вашим солдатам следует уделять больше внимания физической подготовке. Уверяю вас, что афганцы чертовски выносливы. Две зимы назад я провел некоторое время с подразделением спецназа, которое преследовало их по полудюжине крутых вершин. Мы так их и не поймали. – Зато афганцы поймали нас, вспомнил Бондаренко, но промолчал. Он никогда не забудет ту засаду…
   – А вертолеты?
   – Они не всегда могут летать при плохой погоде, мой юный друг, к тому же в моем случае мы пытались проверить, можем ли мы тоже воевать в этих горах,
   – Ну что ж, мы, разумеется, каждый день высылаем патрули.
   По манере говорить Бондаренко заподозрил что-то и пообещал себе проверить это.
   – Сколько мы пробежали?
   – Два километра.
   – Действительно, из-за высоты здесь это труднее. Поворачиваем обратно.
   Восход солнца был впечатляющим зрелищем. Пылающий шар поднялся из-за безымянной вершины на востоке, и его свет залил ближайшие склоны, прогоняя темноту в глубокие, вырытые ледниками, ущелья. Проникнуть на объект нелегко, подумал Бондаренко, даже для бесчеловечных варваров – моджахедов. Сторожевые вышки расположены правильно, со знанием дела, поля обстрела с них открываются на несколько километров. Охрана не пользуется прожекторами – приходится думать и об удобствах проживающих здесь гражданских лиц, – однако приборы ночного видения вообще отвечают требованиям безопасности намного лучше, и полковник не сомневался, что охрана КГБ оснащена ими, К тому же – он пожал плечами – его прислали сюда не для проверки безопасности объекта, хотя Бондаренко и воспользовался этим предлогом, чтобы подразнить службу охраны, составленную из войск КГБ.
   – Вы не могли бы сказать мне, как вам удалось приобрести этот тренировочный костюм? – спросил лейтенант, как только отдышался.
   – А вы женаты, товарищ лейтенант?
   – Да, товарищ полковник.
   – Лично я никогда не допрашиваю жену по поводу того, где она покупает подарки к моему дню рождения. Правда, я не чекист. – Бондаренко несколько раз глубоко присел, чтобы продемонстрировать, что он все-таки лучше физически подготовлен.
   – Товарищ полковник, хотя мы с вами выполняем разные обязанности, мы оба служим Советскому Союзу. Я – молодой неопытный офицер, и вы уже продемонстрировали это весьма убедительно. Что меня серьезно беспокоит, так это ненужное соперничество между армией и КГБ.
   Бондаренко повернулся и посмотрел на лейтенанта.
   – А вы неглупый молодой человек, лейтенант. Надеюсь, когда у вас на погонах появятся генеральские звезды, вы будете придерживаться такой же точки зрения.
   Он оставил лейтенанта у караульного помещения и быстрым шагом направился к жилому дому, спеша добраться до теплого помещения прежде, чем утренний ветер превратит в лед капли пота на шее. Бондаренко вошел в подъезд и поднялся на лифте к себе в комнату. Его ничуть не удивило, что так рано утром горячей воды не было. Полковник принял холодный душ, прогнавший остатки сна, побрился и оделся, затем отправился в столовую завтракать.
***
   В министерство ему нужно было приехать в девять часов, а баня с парным отделением находилась по пути. За много лет Филитов убедился, что нет ничего лучше парной бани, когда нужно избавиться от похмелья и прочистить мозги. И немудрено – практика у него была предостаточной. Водитель-сержант отвез полковника в Санлуновские бани, рядом с Кузнецким мостом, в шести кварталах от Кремля. В любом случае это была обычная Филитовская процедура – каждую неделю по средам утром он посещал парилку. Даже ранним утром он оказался в бане не один. Несколько других посетителей – занимавших, по-видимому, тоже видное положение – поднимались по широким мраморным ступенькам на второй этаж первого класса бани (разумеется, официальное название отделения первого класса было другим), поскольку тысячи москвичей страдали той же болезнью, что и полковник, и прибегали к аналогичному методу лечения. Были тут и посетительницы, Михаил Семенович попытался представить себе, как выглядит женское отделение и чем оно отличается от того, в которое направляется он сам. Это показалось ему странным. Он посещает Сандуновские бани с 1943 года, с того самого момента, как получил назначение в министерство, и ему ни разу не представился случай заглянуть в женское отделение. Ну и ладно, для этого он уже слишком стар.
   Раздеваясь, он чувствовал тяжесть в голове и знал, что глаза у него красные. Повесив в шкафчик мундир, полковник взял из толстой кипы, лежащей на скамейке, махровое полотенце и березовый веник, несколько раз глубоко вдохнул прохладный сухой воздух предбанника и затем открыл дверь, ведущую в парное помещение. Когда-то весь был мраморный пол, но теперь его почти весь заменили оранжевыми плитками. Михаил Семенович помнил время, когда пол в парилке был еще мраморным. Двое голых мужчин лет пятидесяти спорили о чем-то, скорее всего о политике. Он слышал хриплые голоса, заглушаемые шипением пара из груды камней в центре отделения. Всего, кроме них, насчитал еще пять мужчин. Они сидели на полках с опущенными головами. Каждый переносил
   последствия похмелья в стоическом одиночестве. Он выбрал место в переднем ряду и тоже сел.
   – Доброе утро, товарищ полковник, – услышал он голос рядом, в пяти метрах.
   – И вам желаю того же, товарищ академик, – приветствовал Михаил Семенович знакомого завсегдатая парной бани. Филитов сжал в руках березовый веник, ожидая, когда на теле выступит пот. Ждать пришлось недолго – температура в парилке достигала ста сорока градусов по Фаренгейту. Он медленно, как поступают опытные люди, вдыхал горячий влажный воздух. Аспирин, который Михаил Семенович принял с утренним чаем, начал действовать, хотя он все еще испытывал тяжесть в голове и полости носа пока по-прежнему оставались отекшими. Он принялся бить себя веником по спине, словно стараясь изгнать ядовитые вещества из своего тела.
   – Как поживает сегодня герой Сталинграда? – не унимался академик.
   – Примерно так же, как и гений министерства образования, – проворчал Филитов и услышал в ответ вымученный смех. Он так и не мог запомнить его имя… Илья Владимирович… а дальше? Только кретин может смеяться, когда тебя мучает похмелье. Однажды академик признался, что пьет из-за своей жены. Ты пьешь, чтобы чувствовать себя свободным от нее, верно? – подумал полковник. Хвастаешь тем, что спишь со своей секретаршей, а вот я продал бы душу дьяволу за один взгляд на лицо Елены. И на лица моих сыновей, напомнил он себе. Двух моих красивых, мужественных сыновей. Такие веши приходят в голову в подобное утро.
   – Во вчерашней «Правде» писали о переговорах по разоружению, – – снова послышался голос академика. – Можно рассчитывать на успех?
   – Не имею представления, – ответил Филитов.
   В парилку вошел банщик – молодой человек лет двадцати пяти, невысокий. Он сосчитал сидящих на полках.
   – Кто-нибудь хочет выпить? – спросил он. Спиртное было категорически запрещено в бане, но, как считает каждый русский, вкус водки от этого только улучшается.
   – Нет! – послышался хор голосов. Этим утром никому не хотелось опохмелиться, с некоторым удивлением заметил Михаил Семенович. Да, конечно, середина недели. В субботнее утро все будет совсем по-другому.
   – Хорошо, – ответил банщик, направляясь к двери. – В предбаннике лежат свежие полотенца, и мы отремонтировали установку для нагрева волы в бассейне. Поплавать – совсем неплохо для вашего тела, товарищи. Не забывайте упражнять мышцы, которые вы сейчас прожариваете, и весь день будете чувствовать себя свежими как огурчики.
   Филитов поднял голову. Значит, банщик является новым связным.
   – Ну почему у них хорошее настроение в такое утро? – проворчал мужчина в углу.
   – У парня хорошее настроение, потому что он не старый пьяный козел! – послышался чей-то ответ. Раздался смех.
   – Еще пять лет назад я переносил водку куда лучше, – продолжал мрачный голос, доносящийся из угла. – Уверяю вас, качество спиртного ухудшается с каждым годом.
   – Вместе с твоей печенью, товарищ! – поддел его сосед.
   – Как ужасно становиться старым. – Михаил Семенович повернулся и посмотрел на говорившего. Это был мужчина едва достигший пятидесяти, с отвисшим животом цвета мертвой рыбы, который курил сигарету – еще одно нарушение правил.
   – Еще ужаснее не стареть, но вы, молодежь, забыли об этом! – автоматически ответил он, и сам удивился собственному ответу. Головы сидящих в парилке повернулись в его сторону, увидели шрамы от ожогов на груди и спине. Даже те из них, кто не знал, кем является Михаил Семенович Филитов, поняли, что с этим мужчиной лучше не связываться. Он молча просидел еще десять минут, прежде чем выйти из парного отделения.
   Банщик стоял у двери парилки, когда Филитов вышел в предбанник. Полковник передал ему березовый веник и полотенце, затем направился в душевую, где принял холодный душ. Десять минут спустя он стал уже другим человеком. Боль в голове и подавленное настроение, вызванное похмельем, исчезли вместе с испытанным им стрессом. Он быстро оделся и спустился по лестнице к подъезду, где его ждал автомобиль. Сержант обратил внимание на легкость его шагов и изумился целительной силе парной бани. Неужели есть что-то волшебное в том, что люди сидят в такой жаре и варятся в ней, подумал молодой солдат.
   Банщику предстояло выполнить новое поручение. Несколько минут спустя он снова зашел в парную и узнал, что два клиента передумали. Он тут же вышел из здания бани через заднюю дверь и направился в маленькое заведение, приемщик которого зарабатывал продажей водки налево куда больше, чем химчисткой. Банщик вернулся от него с поллитровой бутылкой водки, на которой не было импозантной наклейки – первоклассная «Столичная» шла только на экспорт и для избранных, – но которая стоила вдвое дороже, чем в магазине. Введение строгих запретов на продажу алкоголя привело к возникновению совершенно нового – и крайне выгодного – черного рынка. Кроме того, банщик оставил в химчистке маленькую кассету с фотопленкой, полученную им вместе с березовым веником. Со своей стороны банщик испытывал облегчение. Это было его первое задание. Имени человека, передавшего ему кассету, он не знал и произнес условную фразу с естественным страхом, опасаясь, что эта часть шпионской сети ЦРУ оказалась давно известной контрразведывательной службе КГБ – наводящему страх Второму главному управлению. Он уже лишился права на жизнь и знал об этом. Но ему хотелось предпринять что-то, загладить чем-то все то, что он видел за год, проведенный в Афганистане, исправить поступки, которые его заставили там совершать. На мгновение он подумал о том, кем был этот старый мужчина, весь в шрамах, и тут же напомнил себе, что личность человека, передавшего ему кассету, – не его дело.
   Химчистка, приемщик которой получил кассету, обслуживала главным образом иностранцев – журналистов, бизнесменов, дипломатов и изредка русских, которые хотели сберечь одежду, приобретенную ими за границей. Одна из клиенток получила в химчистке английское пальто, заплатила три рубля и ушла. Пройдя два квартала к ближайшей станции метро, женщина спустилась по эскалатору и села на поезд Ждановско-Краснопресненской линии, помеченной на карте города пурпурной линией. Вагоны были переполнены, и никто не обратил внимания на то, что она передала кассету. Говоря по правде, она сама не видела лица этого человека. В свою очередь, он сошел на следующей станции, «Пушкинской», и по подземному переходу прошел на станцию «Горьковская». Следующая передача кассеты произошла через десять минут, на этот раз ее получил американец, направлявшийся в свое посольство этим утром позднее обычного, поскольку накануне допоздна задержался на дипломатическом приеме.
   Американца звали Эд Фоули, и он служил пресс-атташе в посольстве США на улице Чайковского. Он и его жена, Мэри-Пэт, тоже агент ЦРУ, жили в Москве вот уже почти четыре года, и оба предвкушали, что скоро уедут из этого серого мрачного города, покинут его раз и навсегда. У них было двое детей, которые вот уже длительное время находились вдали от «хот доге» и игры в бейсбол.
   Это не означало, однако, что их пребывание в Москве не было успешным. Русские знали, что у ЦРУ имеется несколько разведывательных групп, состоящих из мужа и жены. Такие группы успешно занимаются оперативной работой, но русские с трудом воспринимают вероятность того, что разведчики могут брать с собой и детей. В тщательной разработке нуждается и прикрытие оперативников. Перед тем как перейти на работу в Государственный департамент, Эл Фоули был репортером в «Нью-Йорк тайме». Служба в Госдепе соблазнила его, потому что, объяснил он, жалованье примерно одинаковое, а полицейский репортер никогда не выезжает дальше Ютики в штате Нью-Йорк. Его жена обычно оставалась дома с детьми, хотя иногда заменяла преподавателей, когда возникала такая необходимость, в англо-американской школе на Ленинском проспекте в доме 78 и часто ездила с ними на вечерние представления. Ее старший сын играл в детской хоккейной команде, и сотрудники КГБ, сопровождавшие их в разъездах по городу, писали в своих отчетах, что Эдвард Фоули-младший отлично для семилетнего мальчишки играет на месте крайнего нападающего. Единственное, что вызывало раздражение советского правительства, – это излишний интерес Фоули-старшего к проблеме уличной преступности в Москве, которая, несмотря на заметный рост, все-таки никак не могла сравниться с масштабом преступности, о которой писал в Нью-Йорке Эд Фоули. Впрочем, это только доказывало, что американский пресс-атташе – относительно безобидный человек. Он был слишком любопытен, чтобы оказаться сотрудником разведывательной службы, ведь разведчики, в конце концов, прилагали все усилия, чтобы не выделяться.
   Оставшиеся несколько кварталов от станции метро Фоули прошел пешком. При входе в сурово-чинное здание посольства он вежливо кивнул милиционеру, затем сержанту морской пехоты и поднялся в свой кабинет. Кабинетом его можно было назвать с большой натяжкой. Здание посольства описывалось в официальном докладе Государственного департамента как «переполненное и нуждающееся в ремонте». Автор этого доклада, наверно, и обгоревший остов многоквартирного жилого дома в Южном Бронксе описал бы как здание, «нуждающееся в незначительной перестройке», подумал Фоули. Во время недавней реконструкции помещения посольства из кладовой и встроенного шкафа для хранения метел и тряпок, используемых при уборке коридоров, удалось выделить кабинет пресс-атташе. В результате получилась комната в десять квадратных метров. Шкаф использовался, однако, для проявления фотопленок и печатания фотографий, почему в этой комнате всегда размешался один из сотрудников ЦРУ, хотя в качестве кабинета резидента ЦРУ она использовалась впервые.
   Тридцатитрехлетний высокий и худой ирландец из Куинса, Фоули обладал потрясающим интеллектом, исключительно медленной частотой сердцебиения и бесстрастным лицом игрока в покер. Последнее качество помогло ему закончить католический колледж Святого Креста. На последнем курсе колледжа его завербовали в ЦРУ. После окончания учебы Фоули проработал четыре года в газете «Нью-Йорк таймс», чтобы создать себе надежную легенду. В редакции его помнили как неплохого, хотя и несколько ленивого репортера, исправно предоставлявшего удовлетворительные материалы, но не хватающего звезд с неба. Редактор не расстроился, узнав, что Фоули уходит на государственную службу, поскольку теперь освобождалось место для молодого выпускника факультета журналистики Колумбийского университета, обладающего нюхом на новости и бьющей через край энергией. Корреспондент газеты «Нью-Йорк таймс» в Москве описывал Эда в своих письмах в редакцию и в разговорах со знакомыми как человека с посредственными способностями, да и скучного к тому же. Благодаря этому о нем сложилось впечатление, о котором мечтают все разведчики: «Фоули? Он недостаточно умен для шпиона». По этой и некоторым другим причинам ему доверили связь с самым плодовитым, глубоко законспирированным агентом ЦРУ, работавшим на американскую спецслужбу очень долгое время, под кодовым именем «Кардинал», полковником Михаилом Семеновичем Филитовым. Даже это кодовое имя хранилось в такой глубокой тайне, что всего пять человек в ЦРУ знали, что «Кардинал» означает нечто большее, чем просто высокопоставленный церковный деятель в красной сутане.
   Сведения, поступающие от «Кардинала», проходили под грифом "Специальная разведывательная информация, исключительно для лиц с допуском «дельта». Во всем правительстве США всего шесть человек были допущены к информации «дельта». Каждый месяц кодовое наименование такой информации менялось. В этом месяце она проходила под наименованием «атлас», и знакомиться с нею имели право еще двадцать человек. Но даже под специальным, меняющимся ежемесячно кодовым названием информация обязательно перефразировалась и подвергалась некоторой интерпретации, прежде чем выходила за пределы тех шести человек, которые составляли группу «дельта».
   Фоули достал кассету из кармана и заперся в темной комнате. Он настолько хорошо владел процессом проявления, что мог заниматься им пьяным и в полусонном состоянии. Между прочим, несколько раз так и случалось. Не прошло и шести минут, как работа была закончена и Фоули привел комнату в порядок. Его бывший редактор был бы крайне изумлен аккуратностью, проявленной в Москве молодым репортером.
   Далее он следовал процедуре, разработанной почти тридцать лет назад. Фоули осмотрел шесть проявленных кадров с помощью увеличительного стекла, которым пользуются для изучения слайдов, сделанных 35-миллиметровой камерой. Через несколько секунд он запомнил каждый кадр и начал печатать перевод на своей портативной пишущей машинке. Это была механическая машинка с настолько изношенной лентой, что прочитать что-нибудь по ней было невозможно никому, даже КГБ. Подобно большинству репортеров, Фоули печатал плохо. Ему то и дело приходилось перебивать допущенные опечатки. Бумага, на которой он печатал, была обработана специальным химическим составом, и пользоваться резинкой он не мог. Фоули понадобилось почти два часа, чтобы напечатать перевод. Закончив работу, он еще раз убедился в том, что ничего не пропустил и не сделал серьезных грамматических ошибок. Убедившись в правильности сделанного им перевода, с трепетом, который так и не сумел побороть за все это время, он смял пленку, положил комочек в металлическую пепельницу, поднес к нему спичку, и единственное доказательство существования «Кардинала» превратилось в пепел. Затем Фоули выкурил сигару, чтобы скрыть характерный запах горелого целлулоида, сложил и сунул в карман листы бумаги с напечатанным на пишущей машинке текстом и пошел по лестнице вверх, в посольский центр связи. Там он набросал невинно выглядящее донесение в почтовый ящик 4108, Государственный департамент, Вашингтон: «В ответ на ваш запрос от 29 декабря сообщаю, что отчет по текущим расходам выслан диппочтой. Фоули». Как пресс-атташе, ему часто приходилось оплачивать счета за выпивку в барах со своими бывшими коллегами, глядящими на него свысока. Фоули ничуть на них не обижался за это. В результате ему приходилось писать множество финансовых отчетов о мелких расходах и посылать их для оплаты чиновникам в «Туманное болото», как принято именовать американскую столицу. Его немало забавляло то, что братья по перу прямо-таки из кожи вон лезли, чтобы сделать его прикрытие поубедительнее.
   После этого Фоули отправился на поиски дипкурьера посольства. Хотя мало кто знал об этом, этот аспект деятельности посольства США в Москве не менялся с тридцатых годов – здесь всегда находился курьер Госдепартамента, готовый при необходимости выехать с дипломатической почтой в Вашингтон, хотя теперь у него были и другие обязанности. Кроме того, курьер был одним из четырех сотрудников посольства, который знал, в каком правительственном агентстве действительно работает Фоули. Отставной уорент-офицер, он был награжден Крестом за боевые заслуги и имел четыре медали «Пурпурное сердце» за ранения во время эвакуации пострадавших с поля боя во Вьетнаме. Когда он улыбался, эта улыбка была в точности, как у русских, – она раздвигала его губы, но никогда не отражалась в глазах.