– Ну, это мы еще посмотрим! – пригрозила мама. – Я сведу тебя сейчас в милицию.
   – А что вы меня пугаете милицией? Мой папа всегда говорит маме: «Не надо пугать детей милицией. Надо, чтобы дети любили милицию, а не боялись». В милиции меня сразу поймут, а вы не понимаете… Я же клятву дала…
   Мама совсем из сил выбилась:
   – Ну что мне с тобой делать! Неужели ты не понимаешь мое состояние? Ведь я потеряла Васю, совсем потеряла, его уже из домовой книги выписали, а ты знаешь, где он, и не говоришь.
   – Нельзя, потому и не говорю.
   Мама взглянула на Белку даже с ненавистью:
   – Так зачем же ты сюда пришла? Мучить меня пришла?
   Белка расплакалась:
   – Ну зачем вы так? Я пришла к вам с добром, а вы…
   Маме или жаль стало Белку, или она хотела воспользоваться тем, что та раскисла, и узнать, где я нахожусь, но только, подойдя к Белке, мама обняла ее, начала гладить по рыжим волосам.
   – Зачем же ты все-таки, глупенькая, опять пришла? – ласково спросила она.
   Белка совсем расстроилась и заплакала еще сильнее.
   – Я пришла… чтобы сказать… Белотелов этот – предатель. Он… бумагами Павла Васильевича торгует… Продает их… толстому… за доллары, потому, что… рублями, говорит, сундуки оклеивать… будут…
   Мама ничего из подобного бормотания понять не могла, но насторожилась. Видимо, Белотелов и у нее поперек горла стоял. Когда Белка успокоилась и рассказала вразумительнее о том, что узнала в подъезде, мама даже вскрикнула от возмущения:
   – Подлая тварь! Так вот кто затесался в друзья к Павлу Васильевичу! Он ждет немцев, выходит. Выкрал документы на Золотую Долину и продает какому-то американцу!
   – Мария Ефимовна! – пустилась на хитрость Белка. – Я вам все расскажу, только вы выполните сначала мою просьбу.
   Она попросила маму сходить в НКВД к капитану Любомирову и рассказать обо всем, что узнала сегодня о Белотелове.
   Мама сразу стала одеваться. Она велела Белке немного посидеть в квартире, расцеловала ее и вышла.
   Белка с облегчением вздохнула. Ну, думает, теперь я два дела сделала: и в НКВД о Белотелове сообщила, и от Марии Ефимовны вырвалась.
   Она послушала, как мама стучит каблуками, и, когда хлопнула дверь, заторопилась убегать.
   Но дверь была заперта: мама нарочно сильно хлопнула ею, чтобы американский замок автоматически щелкнул и Белка не смогла убежать.
   Вот тут-то Белка и начала метаться. Она кричала, чтобы ей открыли, но, видя, что все бесполезно, вышла на балкон и стала думать, сильно ли она разобьется, если прыгнет с четвертого этажа.
   А по тротуару около дома шли в это время двое. Белка узнала Никитку и Мишку: они возвращались с тракта.
   Услышав Белкин голос, ребята сломя голову бросились вверх по лестнице.
   – Откройте! – шептала она в щелочку. – Мария Ефимовна арестовала… Только скорее, а то она придет, и тогда будет плохо.
   Ребята тут же убежали, принесли вскоре целую связку ключей и начали подбирать к замку.
   Ни один не подошел.
   – Ну, ясно! Замок-то американский!
   – Американский? – воскликнул Мишка. – Тогда все очень просто.
   Он вынул из кармана перочинный нож, сунул в скважину, повернул, и дверь открылась.
   Белка выскочила из нашей квартиры, дверь снова захлопнули.
   Когда все выбежали на улицу, Мишка и говорит:
   – У американцев все такое, как этот замок. Снаружи мудреное, а вставишь простой гвоздь – чик! – и открылось. Липа!
   – Это правда, – заметил Никитка. – Возьми хоть их свиную тушонку, которую они нам привозят. С виду – продукт, а попробуешь – мыло. Скользкая и пахнет аптекой.
   Но Белке некогда было слушать рассуждения. Она попросила проводить ее до заставы, дождалась машины.
   Мишка сунул ей все-таки в последний момент ящик с голубем:
   – Смотри, не забудь. Передашь Молокоеду.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
О ЧЕМ КРИЧАЛИ ЛЯГУШКИ. БЕЛКА ПОКАЗЫВАЕТ ХАРАКТЕР. СХВАТКА. СЛОВА, КОТОРЫЕ ТРУДНО ВЫГОВОРИТЬ

   Чем больше я думал над разговором старика с Белотеловым, тем яснее мне становилось, что мы отправили Белку в город не с золотом, а с медной рудой. Снова и скова вспоминал гнусный смешок старика и сидел под елкой, как оплеванный, даже боялся в глаза ребятам смотреть.
   «И надо же быть таким идиотом! – ругал я себя. – Вообразил, что золото лежит прямо наверху, – только собирай в мешочки и покупай танки. А еще читал Мамина-Сибиряка!»
   Димка уже заметил, что со мной творится что-то неладное, и несколько раз спрашивал:
   – Тебе плохо, Молокоед, да?
   – У него, наверное, опять началась золотая лихорадка, – хихикнул Левка,
   Я хотел смерить Левку, как прежде, презрительным взглядом, но вместо этого отвернулся: боялся – заплачу.
   Особенно страшила меня встреча с Белкой: что-то она сейчас обо мне думает, что скажет?
   Вечером я вышел к Черным Скалам. Кругом было темно, словно у меня на душе. В канаве у самых ног возились лягушки и, стараясь перекричать друг друга, орали, как мне казалось, одно и то же:
   – Дурак! Дурак!
   Я нащупал около себя камень и бухнул им в самую середину лужи.
   Лягушки смолкли, но через минуту одна не выдержала и, дразня меня, буркнула:
   – Дурак!
   Долго я ждал. Уже, казалось, прошли все машины, а Белки не было.
   Наконец вдали мелькнул свет фар. Недалеко от меня машина круто остановилась, и из нее выскочила Белка. Шофер загремел ведерком, крикнул Белке:
   – Ну вот, Нюрка… Тебя и впрямь встречать пришли. А я, по совести говоря, не верил: какой, думаю, дьявол будет ждать в такой темноте на большой дороге!
   Словоохотливый шофер долго мешал нам. Он все удивлялся моему геройству, а узнав, что я намерен возвращаться тотчас на Зверюгу, воскликнул:
   – И нисколько не боишься?
   – Не понимаю, чего можно бояться ночью в лесу! – ответил я, хотя, откровенно говоря, идти сейчас обратно в Долину мне не особенно нравилось.
   – Оля! – обратился шофер со смехом к кому-то, кого я не видел. – Ты бы согласилась сейчас пойти в Золотую Долину?
   – Что ты, дядя Миша! – послышалось из кабины. – Я и днем ни за какие деньги не пошла бы.
   – А почему? – поинтересовался я.
   – Ой, что ты! – ответил тот же женский голос. – Да там нехорошо. Туда идти – надо особую молитву знать.
   Шофер набрал ведерко воды, залил в машину и, пожелав мне удачи в рыбной ловле (я объяснил ему, что рыбачу на Зверюге), оставил нас с Белкой в кромешной тьме.
   – Ну что? – спросил я, видя, что Белка не хочет начинать разговор. – Ты не бойся, говори все, как есть. Я ведь уже знаю, что это… не золото.
   Голос мой осекся, и Белка, видимо, начала бояться, как бы я не заплакал.
   – Ты не горюй, Молокоед, не падай духом… Не так уж все плохо, как ты думаешь.
   Она рассказала мне все свои приключения в Острогорске. Когда я узнал, как принял наше открытие академик Туляков, то не выдержал и, забыв все индейские привычки, хлопнул по-русски шапкой оземь и крикнул «ура».
   Белка выждала, когда я успокоюсь, и неожиданно спросила:
   – А ты знаешь, что вас уже нет в живых?
   – Как – нет в живых? – не понял я.
   – А так… Вас уже и из домовой книги выписали и в школе из списков учеников вычеркнули! Вы же утопленники!
   Мне стало весело от того, что удалось так ловко всех одурачить, и я расхохотался.
   – Тебе смешно?! – вдруг крикнула Белка, и голос ее зазвенел от негодования. – И тебе не стыдно? А ты знаешь, что Левкина мама по твоей милости лежит при смерти?
   И пошла и пошла отчитывать, да так, как меня никогда еще в жизни никто не отчитывал.
   – Я думала, ты в самом деле умный, хороший парень, а ты… Начитался всякой ерунды и завоображал: «мы встали на Тропу», «у нас на Тропе»… Эх, ты!
   Она подала мне ящик с голубем, круто повернулась и, ни слова не сказав, пошла по тракту в сторону Острогорска, где недалеко от Выжиги был ее дом. Я бросился вслед, но она обернулась и крикнула:
   – Отстань! Мне даже смотреть на тебя противно.
   Я все же с километр, если не больше, шел за ней, так как думал, что она погорячилась и раскаивается теперь: ведь очень темно, а идти далеко, и она, наверное, боится. Белка и в самом деле остановилась, стала меня ждать.
   – Ты не думай, что я отказалась от своих слов… Я тебе еще раз говорю: ты мне противен. А остановилась я, чтобы предупредить, не говорите сразу обо всем Левке. Если уж сумел убить мать, так хоть сына не убей.
   Если бы я не боялся навести на читателя тоску, то, наверное, десять страниц посвятил бы описанию своих переживаний. Мне было до того тошно, что я даже не заметил, как дошел до Черных Скал и свернул с тракта. Тропинка, по которой днем так хорошо было идти, теперь стала вдруг неровной, я все время спотыкался, а иногда и совсем сбивался с нее в сторону. Меня начинал мучить страх. То мне казалось, что на тропинке стоит человек, то чудилось, что кто-то идет следом. Я уж забыл о встрече с Белкой, а все время думал, что снова за мной крадется старик, который прячется, а от него не спрячешься. На одном повороте кто-то выскочил у меня прямо из-под ног, с шумом бросился в кусты и захохотал так дико, что я даже вспотел от страха. И хотя, понял, что это, должно быть, сова, а все равно испугался.
   Наконец я вышел к Зверюге. Чтобы не столкнуться нечаянно со стариком, спустился к самой реке и стал пробираться берегом. В хижине горел огонь, и, как и вчера, между костром и дверью кто-то сидел. Наверно, ребята опять чучело выставили. Я осторожно пошел на огонь и чуть не наскочил на человека, который лежал, притаившись, на земле. Вначале я подумал, что это Димка, и уже хотел его окликнуть, но в это время костер в хижине вспыхнул ярче…
   Что бы вы сделали на моем месте? Не знаю, что бы вы сделали, когда у вас нет ни топора, ни ружья, ни даже обыкновенной палки, а я лег на землю позади человека, почти рядом с ним, и не спускал с него глаз.
   Весь страх у меня исчез, а осталась только злоба к этому выродку, который подкарауливает с винтовкой людей, как боровую дичь.
   «Ах же ты, – думаю, – изверг проклятый! Лежишь, караулишь? Я вот тебе сейчас подкараулю! Ты у меня узнаешь, как из темноты да из кустов в людей стрелять!»
   Смотрю, он зашевелился, сел и начал шарить в траве. В тот же самый момент я увидел, как шагах в десяти впереди тоже приподнялся кто-то с земли и сел. Это был Димка. Он лежал в карауле, как я вчера, а этот пес заметил его и только ждал, когда он приподнимется с земли. Целиться в Димку против огня было легко, весь он был теперь, как на ладошке. Старик уже нащупал ружье, встал, и я услышал, что он осторожно щелкнул затвором. Больше я ждать не стал, сделал неслышно три больших шага, как кошка[49], прыгнул ему сзади на спину.
   Старик не удержался и повалился назад, выпустив из рук винтовку. Я изо всей силы, на какую только был способен, ударил его ногой в голову так, что у него даже зубы лязгнули, потом бросился за винтовкой.
   Он оказался вертким, гадина: пробежал на четвереньках, как паук, несколько шагов и нырнул в темноту. Я направил в его сторону винтовку и, не целясь, шарахнул так, что все горы загрохотали и занимались перестрелкой минуты две или три.
   – Теперь, гад, будешь знать, как подкарауливать! – сказал я в темноту и, подобрав ящик с голубем, пошел вместе с Димкой к хижине.
   Меня всего трясло от этой схватки, но я все же вспомнил, что нельзя нам всем уходить в хижину. Поэтому скомандовал Димке стать за стеной, взвести курок и поглядывать вокруг, а сам присел к костру, потому что валился с ног от усталости и всех переживаний.
   Левка, конечно, тоже не спал. Он начал приставать ко мне с расспросами насчет Белкиной поездки (как раз то, чего я боялся!).
   – Ты знаешь, Левка, мне сейчас надо выспаться, – схитрил я, – иначе свалюсь.
   – Ну спи, Молокоед, – согласился он. – Завтра расскажешь.
   Когда Левка задремал, я выбрался к Димке и шепотом сообщил о несчастьях, какие свалились на нашего товарища.
   – Нельзя сразу говорить, – согласился Димка. – Надо его сначала подготовить.
   «Подготовить-то подготовить, – думал я, – а вот как мне тебя подготовить: ведь ты и до сих пор не подозреваешь, что в мешочках не золото, а медная руда».
   К счастью, все получилось проще, чем я думал.
   – А ты знаешь, Молокоед, – неожиданно произнес Димка. – Окунев, может, вовсе и не золото имел в виду, когда завещал искать вверх по ручью.
   Услышав такое предисловие, я насторожился.
   – Ведь он же ни слова не пишет о золоте, – продолжал мягко убеждать меня мой славный, умный товарищ. – Может, он там железо искал или… медь.
   – Димка, не крути! Говори, ты что-то знаешь?
   – Я все знаю, Вася, знаю, что Белка увезла в мешочках совсем не золото.
   Дубленая Кожа тоже слышал обрывки разговора в пещере, сразу понял все, но не хотел меня расстраивать. Он верил в то, что мы сделали большое открытие. И, как видите, не ошибся.
   – Надо, Молокоед, сходить вверх по ручью еще раз. Если уж старик так дрожит за то место, наверное, там большие сокровища.
   Я обещал подумать над этим, а утром сообщить план дальнейших действий.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
ЕЩЕ ОДНА ИНДЕЙСКАЯ ХИТРОСТЬ. ОН КУСАЕТСЯ. «ВЕРНИСЬ В СВОЙ ВИГВАМ». МЕДНЫЕ ГОРЫ. СТАРИК ЗАМЫШЛЯЕТ ЗЛОДЕЯНИЕ

   Остаток ночи мы провели спокойно. Старик больше не показывался, и мы уже начинали думать, что мне удалось его ранить.
   – Издыхает, наверно, в пещере, как волк в норе, а мы боимся, – сказал Левка. – Пошли его вязать.
   – Нет, надо сначала проверить, – предложил я.
   – А как?
   Хотя я уже был сыт по горло всеми индейскими хитростями, я не удержался от них и на этот раз.
   Мы взвалили на себя кое-какие вещи и направились к выходу из Золотой Долины. У сторожевой скалы свернули в лес, но не пошли по тропинке, а обогнули скалу с противоположной стороны и вскарабкались наверх. Там спрятались за выступ и стали наблюдать.
   Не прошло и двух минут, как из воронки выскочил старик, живой и невредимый. Он быстро пробежал все расстояние, отделявшее скалу от пещеры, и остановился на тропинке. В руках у него снова было ружье.
   – Бери на мушку и стреляй! – прошептал Левка, завозившись от нетерпения.
   Но я не выстрелил – какой толк в том, если мы привезем в Острогорск труп вонючего старикашки! Негодяй нужен живой, у него тайна Золотой Долины.
   Между тем старик, видимо, заподозрил неладное. Не найдя нас на тропе, он понял, что мы не могли так быстро подняться в гору и, очевидно, испугался засады. Ружье-то теперь было и у нас!
   Поминутно оглядываясь, шаря глазами по кустам, он прошелся вдоль опушки и снова исчез в воронке.
   – Теперь смотрите на пещеру! – сказал я.
   Через несколько минут недалеко от воронки зажглась светящаяся точка, и яркий солнечный зайчик опять начал плясать по Долине.
   Сомнений не было: старик все время следил за нами через какое-то приспособление вроде перископа.
   Мы засекли светящуюся точку и с Димкой лесом стали приближаться к ней. Левка остался на скале, чтобы своими сигналами помогать нам отыскать точку, если мы почему-либо перестанем ее видеть.
   Действительно, как только мы сошли со скалы, таинственное светящееся пятно исчезло, хотя солнечный зайчик все еще носился по окрестности. Скоро со скалы послышался крик сойки. Это Левка сигналил о том, что мы поравнялись с источником света. Мы легли на землю и поползли от опушки к реке. Снова крик сойки, – значит, мы где-то уже у цели. И вдруг сойка крикнула несколько раз подряд, словно Левка хотел сказать нам: «Да вот же он! Хватайте, держите, бейте!» В тот же миг мы увидели тонкую трубку, торчавшую из-под земли; на конце ее был стеклянный колпак, похожий на микрофон. Мы вскочили. Размахнувшись прикладом, я ударил, и осколки битого стекла брызнули со звоном во все стороны. Металлическая трубка, как змея, втянулась в нору, но… У нее уже не было жала.
   Левка стоял во весь рост на скале и в восторге крутил в воздухе шапкой. Димка нагнулся к отверстию, где исчезла трубка, и крикнул в дыру:
   – Ну как? Видишь теперь? Смотри: я показываю тебе кукиш. На, выкуси!
   Под нами что-то грохнуло, Димка отдернул руку и, улыбаясь бледными губами, медленно произнес:
   – Вот тебе раз! Он – кусается.
   Старик выстрелил в отверстие, но пуля только обожгла и ободрала слегка Димке палец. Хорошо еще, что выстрелил старик не тогда, когда Димка с ним переговаривался!
   Мы с облегчением вздохнули: теперь враг был не так уж страшен. Хватит ползать на карачках, можно разогнуться и ходить по Долине во весь рост!
   Я велел Димке посидеть у воронки, а сам ринулся к хижине. Там я нашел Левку и… Белку. Она все-таки пришла. А зачем, если я такой противный?
   Еще издали было слышно, как Левка, уже, видимо, рассказав о нашем новом приключении, громко и весело кричал:
   – Теперь – все! Теперь перестанет шляться по Долине! Теперь о нем не скажут: его не видят, а от него не спрячешься. Ослепили старикашку!
   «Наверно, Белка еще не успела передать про несчастье, – решил я. – Иначе он вел бы себя иначе».
   – Молокоед, – сказала Белка, когда я открыл дверь, – что с тобой? На тебе лица нет!
   – А куда же оно девалось? – невесело улыбнулся я, не зная, как мне вести теперь себя с Белкой.
   Зеркала у нас не было, и я посмотрел в котелок с водой: почти черное, худое лицо с воспаленными глазами… Попробуй не поспать трое суток – не только лицо, голову потеряешь!
   Белка забеспокоилась, стала всячески ухаживать за мной, рылась в аптечке, отыскивая лекарство.
   – Тебе надо срочно лечь, Молокоед, – приговаривала она. – Ложись, а я буду около тебя дежурить.
   «Вот подлиза! – думал я. – Теперь юлишь, а вчера что говорила?»
   И нарочно, чтобы позлить Нюру и отомстить за вчерашнее, я перешел на индейскую речь:
   – Слушай, Рыжая Белка, мы теперь встали на Тропу Войны, где женщинам делать нечего. Вернись в свой вигвам и займись женским делом.
   – Подумаешь! – сразу вспыхнула она, сощурив свои реснички. – Тогда мы пойдем с Дубленой Кожей рыбу ловить.
   Она взяла удочку, подбежала к Димке и, схватив его за руку, потащила к реке.
   Мне тоже, может быть, хотелось ловить с Белкой рыбу, но я взял себя в руки и сказал Левке все на том же индейском языке:
   – Слушай меня, Федор Большое Ухо! Ты привел сюда эту женщину, и наше мужество растаяло под огнем ее глаз. Ты видишь этого юношу, который стоит сейчас у реки? Он делает вид, что его интересует крошечная уклейка, которая теребит муху на удочке. Но его сердце уже размякло: это не сердце воина, а кусок слизи. Иди и прогони отсюда Рыжую Белку.
   – Она же обидится, Молокоед! – пролепетал Левка. Но мое сердце ожесточилось:
   – Вот и хорошо, что обидится. Постарайся обидеть ее сильнее, Большое Ухо, чтобы васильки ее завяли и тебе больше не хотелось в них смотреть, обидь ее так, чтобы она заплакала и ушла.
   Но когда Левка тихо побрел к берегу, я крикнул ему вдогонку:
   – Пусть Рыжая Белка придет нас провожать!
   Как только мы втроем снова собрались у костра, я рассказал ребятам свой план.
   Димка и Левка должны все время вертеться недалеко от пещеры, делать вид, что моют песок и ищут золото, а я проберусь в лес и пойду вверх по ручью до котловины. Там я разведаю, что нужно, и завтра же мы уйдем в город, чтобы доложить обо всем Тулякову и навсегда распроститься с проклятой Золотой Долиной.
   – Надо быть круглым идиотом, чтобы, не сказавшись никому, убежать из дому.
   Левка и Димка очень удивились моим словам, а Димка засмеялся:
   – Не ты ли самый круглый?
   – Это мы еще посмотрим, кто круглее – ты или я. А пока прошу не вступать в пререкания.
   Винтовку я оставил, чтобы ребята могли дать мне сигнал об опасности, а сам взял кирку и пошел в свое последнее путешествие по Золотой Долине.
   Теперь я уже не боялся старика: он сидит, как крот, ослепленный в своей пещере, и вряд ли рискнет показаться наружу при дневном свете, когда у нас есть винтовка. А если все-таки выползет, ему не удастся выстрелить мне в спину: мои верные товарищи меня предупредят. Поэтому я не стал карабкаться к тропинке над ущельем, а спустился к самому ручью, где мы побоялись идти в прошлый раз с Димкой.
   Чем дальше я шел, тем угрюмее становилось ущелье. Местами огромные камни, как плотины, преграждали путь ручью; он образовывал озерца и пруды, откуда падал гремящими водопадами.
   Скоро мне стали попадаться те самые кристаллы, которые мы приняли за золото. Сначала я собирал их в карман, но их становилось все больше, и я, наконец, прекратил это пустое занятие. Меня сейчас интересовала котловина в верховьях ручья. «Именно в ней – разгадка Золотой Долины», – думал я.
   Котловина была больше, чем мы предполагали. За поворотом, где она огибала скалу, открывалось продолжение впадины. И везде я видел следы работы людей: углубления, ниши…
   Я взобрался на один из выступов и ударил киркой в скалу. Посыпались искры, а кирка зазвенела, будто я стукнул ею о железо. Я ударил сильнее, и мне удалось отбить от скалы небольшой камешек. Он был очень тяжелым и блестел.
   «Ого! – подумал я. – Это не камешек, а что-то другое».
   Я стал бить скалу в разных местах, и везде от нее отлетали такие же тяжелые, блестящие куски[50].
   «Это и есть, конечно, медная руда», – решил я и, набив ею полные карманы, вышел на тропинку.
   Теперь мне все стало ясно. Одного только я не понимал, зачем этот кощей охраняет руду? Если бы золото – тогда понятно. Золото можно продать, но кому нужна руда?
   Надо же было так случиться, что я получил ответ на этот вопрос уже через несколько минут!
   Недалеко от котловины мне послышалось, что кто-то раздвигает кусты и идет навстречу. Я отпрянул в сторону и спрятался за молодую широкую елку. Шли старик и Белотелов. Поравнявшись со мной, они остановились. Белотелов горячо что-то доказывал. Он говорил о какой-то выгодной сделке и о том, что другого выхода нет, но в чем дело, я не мог понять. А старика словно прорвало.
   – Идиот, дурак! – неожиданно вскрикнул он и зашепелявил: – Я берег этот клад двадцать лет… для чего? Чтобы ты вздумал его продавать, когда богатштво почти твое? Что эти пятьдешат тышач долларов, ешли тут меди на дешатки миллионов!
   – Но ты пойми, – настаивал Белотелов, – материалы Окунева меняют все дело. Туляков уже поставил всех на ноги. Сюда снаряжается экспедиция. Документы не стоят теперь ни гроша.
   – Где немцы? – отрывисто спросил старик. – Ты шлышал шегодня шводку?
   – Слышал, – с досадой протянул Белотелов. – Никакого продвижения. Бои местного значения и перестрелка патрулей.
   – Ну что они медлят! – вскричал старик и злобно рванул ветку елки, так что деревце даже закачалось.
   И тут только я понял окончательно, что это за подлые люди. Оказывается, в архивах Острогорского исполкома хранились документы о Золотой Долине, и это не давало покоя старику. Он боялся, что кто-нибудь опять начнет интересоваться Долиной и догадается, какое богатство в ней скрыто. Еще больше забеспокоился старик, когда узнал, что за документами охотится агент какого-то англичанина или американца Уркарта[51]. Тогда старик дал задание Белотелову выкрасть документы из архива, что тот и сделал, воспользовавшись доверчивостью дяди Паши и не постеснявшись подвести друга под исключение из партии.
   Наша находка, о которой Белотелов узнал у Тулякова, была поэтому для негодяев все равно, что нож в горло. И Белотелов поспешил найти агента этого Уркарта, чтобы взять свое хотя бы за документы, которые не имели теперь никакой цены.
   Но старик рассуждал не так.
   – Нет, Генрих, нет! – бормотал он. – Бумаги продавать не надо. Еще не вше потеряно. Может, придут немцы. Тогда моя штарая купшая шнова приобретет шилу.
   Тут он перешел на шепот, но я стоял рядом, и мне все хорошо было слышно:
   – Надо шрошно найти Голенищева. Он живет по Шоветшкой, номер один. Голенищев ш ними швязан. Пушть вызовет шегодня же ночью бомбардировщиков. Он это может. И пусть разнешут Оштрогоршк в пух и прах. Можно шказать им, что в Оштрогоршке появилшя важный военный объект. Голенищев это может. Отдай ему в конце концов вше наше золото – игра штоит швеч.
   – Ты, пожалуй, прав, папа! Это – шанс.
   Так вот, оказывается, в чем тут дело! Старик и Белотелов – отец и сын! Но почему старик зовет его Генрихом, если я сам слышал, как дядя Паша говорил: «Пантелеймон»?
   – Тебя я прошу, Генрих, об одном. Вштань шам, понимаешь, шам, ш ракетницей в городшком шаду и, когда они полетят, укажи им Шоветшкую площадь. Пушть разлетятшя в прах и ишполком, и горный инштитут ш этими проклятыми окуневшкими документами. И еще одно – убери, ешли можешь, этого Вашьку, а может, и его дружка, как его…
   – Димку, – подсказал Белотелов.
   – Да, да… Теперь только они нам опашны, больше никто.
   – С ними есть еще один.
   – Ну тот при них прошто бобиком служит.
   «Знали бы вы бобика, – подумал я, – этот бобик кусается».