В кабинете я первым делом хотел снять с боковой стены городскую карту и уже совсем было собрался это исполнить, но передумал: микрофоны вшиты у воспитанников под кожу и ни один из них не сможет незамеченно уйти от всеслышащего уха регистратора.
   Вдруг неясный шорох за спиной заставил меня резко обернуться.
   Над столом покачивался исполинский мыльный пузырь в форме бублика, этакая насмешливая улыбка дьявола до ушей. Пузырь беззвучно лопнул, словно наткнулся на мой взгляд, – тут же раздался музыкальный звук, и все тот же глухой знакомый мужской голос страшно произнес:
   – Привет, Вруша. Пауза.
   – Эй, ты меня слышишь?
   И тут… и тут меня осенило. «Слышу», – ответил я как можно тише, одновременно ступая на цыпочках к столу, впившись глазами в штуковину. Чернильностальное яйцо плавно меняло свои очертания: овал, ромб, квадрат, шар, снова овал…
   – А почему у тебя другой голос?
   Я не знал, что солгать.
   – Ты простыл?
   – Да… дедушка… простыл.
   – А ну, положи-ка свою руку на эту штуку.
   Я заколебался, моя ладонь не имела ничего общего с ладошкой Мену. И все же я прикоснулся к адскому предмету… овал заметно потеплел, он трепетал под моими пальцами, как живой.
   – Извини, Врунишка,– ответил голос,– мне показалось, что это кто-то другой… Спасибо за целаканта. Он оказался безвреден людям. Впрочем, самый страшный враг себе – они сами.
   Раздались странные неприятные звуки, похожие одновременно на кашель и шипение.
   – … в этих существах, похожих на нас с тобой, словно живет кровь убийц. Пять тысяч войн за одну эру! И как это меня угораздило влюбиться именно в их мир. Словом, мой мальчик, нужна твоя помощь. Вот-вот очередная развилка времени. Надо решать. И опять последнее слово за тобой… под Миланом идет сильный снег. Он идет все гуще и гуще. Пурга. Буран. Такие у вас бывают только на самом севере Биркгейма. Он потерял сознание и упал с коня наземь, и сейчас его переносят в карету… Тебе интересно?
   – Да,– ответил я, хотя ничего абсолютно не понимал, успокаивая себя тем, что все от слова до слова записывает один из регистраторов миссис Ка и после я смогу хоть сто раз прокрутить запись.
   – Я жду тебя сейчас на заднем дворе. Вот-вот прозвенит сигнал на большую перемену… Идет?
   А этот незримый собеседник не так уж и страшен, он и не умен вовсе, да и просто глуп. Спутать Наставника с воспитанником шестой ступени!
   Штуковина под моими руками снова превратилась в приплюснутое яйцо с пылающей микроскопической пылинкой. Сомнений не оставалось: я стал случайным свидетелем какого-то необычайно опасного преступления.
   Как можно быстро заполнив очередной бланк экстренного донесения, я еле успел отправить его Директору Правильной школы. Маска мигнула алой вспышкой и сообщила о начале большой перемены.
   Я успел незамеченным пройти по пустому коридору и выйти на балкончик, прежде чем надзиратели вывели классы на перерыв.
   На этот раз штуковина покойно лежала в правом кармане моего френча.
   Я спустился вниз. Прошло около трех томительных минут, и… сначала это было матовое зеркало прямо перед глазами, но вот дохнуло теплом – пробежали одна за другой светлые струйки, и стеклянистая поверхность вздулась белыми бурунчиками, в лицо полетели хлопья мокрого тяжелого снега. Разумеется, это был не снег, а объемное изображение снегопада, но белые хлопья летели так густо и тяжело, что я на миг инстинктивно закрыл глаза, так неожиданно двинулась и поглотила меня живая картинка. Вокруг бушевал форменный буран, но, оглянувшись, я увидел позади сквозь снежную муть озаренные привычным солнечным светом альфы и беты школьные стены, выложенные из красного кирпича.
   – Вот он, мой мальчик, видишь? – прокатилось где-то в глубине моего рта, словно это я сам сказал себе. В снежном буране прорезалось отверстие, похожее на лекало, и я увидел с высоты прямо под собой – грунтовую дорогу, на которой в потоках снега застряла игрушечная кавалькада из трех допотопных карет, каждую из которых бессильно пытались сдвинуть с места диковинные четвероногие звери, похожие на наших коней, только без горбов и с хвостами. От странного смещения ракурсов, оттого, что я, стоя, видел нечто с высоты птичьего полета, у меня разом закружилась голова.
   – Разгляди-ка его поближе,– продолжал голос.
   Пространство вновь перевернулось, как детский кубик, и вынесло ко мне часть дороги, которая была буквально вырезана со всеми крошечными деталями: зверьем, каретами, людьми, которые пытались вытянуть из первой кареты низкорослого толстенького человека в военной форме, в треуголке на голове… красная пузырчатая стрела указала прямо на него, и человек стал стремительно увеличиваться в размерах, вместе с каретой, вместе с остальными фигурами.
   – А вот и наш зверь, мой мальчик.
   Я уже различал сверкающие пуговицы его сюртука, золотое шитье на обшлагах распахнутой кавалерийской шинели. Увеличиваясь в размерах, незнакомец падал на меня, закрыв глаза, с лицом, залепленным снегом, что-то крича, отпихивая протянутые руки. Он выставил из кареты на подножку узкий носок черного лакового сапога, пытаясь удержаться в шатком равновесии, и, пошатнувшись, рухнул мне на голову… но я успел отскочить, одновременно спотыкаясь об обломок школьной парты и вздрагивая от спокойного голоса:
   – Войди в него, малыш.
   Мне, Наставнику,– приказывали!.. Но яркий луч, подобно шпаге, ударил из кармана моего френча прямо в облепленное снегом лицо падающего на меня человека, и его падение превратилось в еле заметное перемещение, а луч штуковины, окрасив его лицо по очереди в алый, синий, лиловый, винно-красный, бледно-лимонный цвета, словно снимал с человека маску за маской, сдирал слой за слоем, как луковую шелуху. Неизвестная сила понесла меня навстречу, и снова пространство шлепнулось на новую грань, и я увидел перед собой Коленкура, который, стоя на коленях, сдирал мокрый снег с моих глаз и кричал, весь в слезах:
   – Dieu! Dieu! Qu'avec vous donc, sir?
   – … laisser moi…
   – L'empereur est mort! – крикнул он подбежавшему коннетаблю Луи.
   – Bas les mains, burlesque! *
   (* – Боже! Боже! Что с вами, ваше величество? – … Оставьте меня…– Император мертв! – Руки прочь, шут! (фр.))
   Из моей груди в глаз Коленкура вонзился божественный луч толщиной с вязальную спицу. Бог не оставил меня. Миллионы солдат ждали моего приказа. Одним мановением руки я мог двинуть свои победоносные армии на любого врага. Они вброд перейдут море от Дувра через ненавистный Па-де-Кале. «Я жив!» Впереди меня ждет железный венец лангобардских королей, венец, которым был коронован еще Карл Великий. «Черт побери, я еще жив, Коленкур!– воскликнул я, выдирая пальцами багровый луч из его правого глаза, и пространство вновь перевернулось.– Но что со мной? У меня будто нет ног…»
   Меня подхватили руки свиты и понесли, заслоняя от снега и ветра. О, это было удивительное чувство, я был как червяк в самом центре наисладчайшего яблока, и это яблоко называлось – власть. Мое тело распростерлось над землей, и я повелевал миром: позади были Тулон и Пьемонт, сладкий день победы под Лоди, вечер, когда я понял, что призван влиять на судьбы народов, позади лежали пирамиды Египта и аплодисменты 18-го брюмера, наконец, голова еще помнит тяжесть короны, которая три месяца назад увенчала мои победы… но почему я тогда не чувствую своих ног?
   «Я здесь, ничего не бойся, малыш! – сказал вдруг голос (кому? мне? великому императору?!).– Он просто отморозил ноги, и его еще можно спасти. Внимание, мой мальчик, до развилки во времени осталось пять минут…»
   Отвратительная и жестокая сила выдернула меня из мундира, из тела императора, из сердцевины восхитительного яблока власти и понесла сквозь туннель в снежной стене в сторону мрачного здания, утонувшего в снежных волнах невдалеке от дороги. Оно было разрезано все тем же всемогущим лучом штуковины так, что я разом видел его потроха, его сечение, безлюдные переходы, кельи с распятиями, трапезные. Могучая рука придвинула меня вплотную к человеку в черном, который неподвижно стоял у окна. Я буквально навис над его плечом, за его жирным затылком в коротких волосках, тронутых сединой. Я был острием мыслящего луча… впрочем, я уже был сам тем человеком в черном и – о чертовщина! – я уже пучил из этого черепа водянистые глаза, глядя через мутное окно туда, где у запертой наглухо двери монастыря прыгала, как стая обезьян на снегу, в пурге и бешено колотила в запоры пьяная ватага дикарей: уланы и пара гвардейцев в странных камзолах из алого бархата, расшитых золотыми пчелами. Один из ватаги – мордастый улан в парадной кирасе – достал револьвер и, подышав на холодный курок, стал палить по окнам, что-то выкрикивая и указывая рукой назад, туда, где к воротам несли на руках… меня, императора французов Наполеона I.
   Буря чувств захлестнула мой мозг.
   «Ну вот, мой мальчик, пора. Решай… если настоятель откроет дверь – император спасен, если нет – то спустя два дня ему отрежут обе почерневшие ступни и история пойдет другим путем…»
   – Отец Клод!
   Я с трудом оторвал взор от тела, распростертого на руках свиты.
   Вбежавший в кабинет отец Жак испуганно доложил о том, что у двери рвется в монастырь орава французов, что, если верить их пьяным крикам, среди них король, что они погибают в ужасной пурге.
   – Что делать, ваше степенство?
   Его страх вернул мне силы, и, разжав зубы, я воскликнул на какой-то тарабарщине:
   – Vive l'empereur! Откройте немедленно. Я сам окажу ему помощь. Al? a jacta est! *(– Да здравствует император!.. Жребий брошен (лат.).)
   – Открыть? – выпучил глаза Жак.– Но, ваше степенство, недалеко постоялый двор, пусть эта напасть минует святую обитель.
   «Открыть? – спросил голос и, помолчав, добавил: – Что ж, значит, наши опасения не имеют значения. Открой, мой мальчик, это твое право, право Архонта».
   И вновь мир сделал очередной кувырок, и в страшных мучениях я раздвоился, одновременно сбегая вниз за отцом Жаком по узким ступеням в трапезную и одновременно качаясь на верных руках свиты, которая в панике и слезах несла меня в мрачное помещение, и я следил, как плывет в вышине закопченный вечностью потолок. Там клубились в пушечных облаках артиллерийского штурма мои победы.
   Я встал и не почувствовал своих ног. Шатаясь, опять повалился на руки: меня понесли к креслу. Мой верный Маршан попытался снять любимый мундир гвардейских егерей, я перестал сопротивляться: и только вид подползающего монаха привел снова меня в чувство. Смертные не должны видеть мук на лице Директора вселенной – я пнул сапогом, пытаясь попасть ему в грудь, но цепкий отец-настоятель уцепился за правый сапог, крича:
   – Ваше величество, вы обморозили ноги. Дайте мне нож, надо разрезать сапоги… господа генералы, ради бога, нож!
   – Сир,– наседал Коленкур,– вы должны спасти себя ради Франции.
   Я махнул рукой, процедив сквозь зубы:
   – О, trouve toujours plus de moine que de raison…* (– Монахов всегда встречаешь чаще, чем здравый смысл (фр.).)
   В свите еще нашлось несколько трезвых голов, сумевших оценить мой юмор даже в столь роковую минуту.
   Мне протянули нож; я со страхом глядел на нож в руках монаха; нож легко распорол прекрасную кожу на голенищах.
   – Жак, воды. Теплой воды, Жак!
   «Он спасен»,– сказал голос, и я – Наставник – больно упал коленями на землю в заднем дворике школы Правильного воспитания… боже, я был всего лишь жалким наставником седьмой степени… Жестокая сила вышвырнула меня из сладкого яблока власти… Я услышал звонок об окончании большой перемены… там, в снежной бездне, осталась моя армия, моя слава, моя великая судьба… кажется, на мои глаза навернулись слезы – я не хотел жить здесь, под этим вечным небом, на котором равнодушно пылали два бессмертных солнца – голубая альфа и красная бета.

Глава третья

   Ночью бессонница подняла меня с постели и, одевшись,– форма показалась впервые мне жалкой,– я прошел из служебных помещений для наставников в школьный корпус.
   В гулких пустых коридорах лампы вспыхивали по мере моего приближения и гасли сзади. Из приоткрытых классных дверей сочился черный мрак. За стеклами стен стояла густая непроглядная ночь, и, только прижавшись лицом к холодной поверхности, я различал в вышине холодный идеальный круг созвездия Белого Пса. С тех пор как два столетия назад был принят закон о запрещении космических полетов, вселенная перестала нас интересовать, и все же, все же этот звездный круг чаще других созвездий манил взгляд обещанием каких-то великих тайн.
   «Наставник идет, идет Наставник»,– шептали в полуночной тиши автоматы, только у самого кабинета один испорченный автомат не пожелал включить плафон и бормотал что-то нечленораздельное. В последнее время техника все чаще выходила из строя. Я не сразу решился войти в собственный кабинет, а сначала прислушался: ведь там в сейфе оставалась проклятая штуковина… Было тихо. Поколебавшись, я набрал шифр и осторожно заглянул в комнату. Разом вспыхнувшие лампы осветили кабинет, закрытую дверь сейфа, я не стал его открывать, а прошел на балкон, положенный мне по должности.
   – Передо мной расстилалась ночная панорама пригорода с огненным силуэтом мегаполиса на горизонте. Далекий город в ночной тьме казался зловещим замком зла. Теплый воздух нес из-за горизонта ароматы бензина, слабые шумы жизни… Я думал о Директоре, эти мысли были неотвязны… Из школьного зверинца донесся тоскливый вой дуамена… Власть в школе исчезла, нас спасал только закон верности. Но без ответа на рапорты, без приказов все пришло в хаос.
   Зверь снова протяжно завыл тяжелым простуженным голосом. Потянуло прохладой. Донеслись печатные шаги охраны вокруг школы, настал час смены караула по периметру… что случилось со мной в той снежной живой картине? Что это было? Я не знал, как отвечать самому себе, и приступ невыносимой тоски погнал меня в город, туда, где горели огни центра развлечений.
   Итак, забрав необходимые документы и прихватив штуку, я спустился на лифте в гараж, где, поискав исправную кабину, выехал на эскалаторной ленте во двор, а затем к выходу из зоны. Кабина омерзительно тряслась на каждом повороте ленты и отчаянно завывала, дребезжа разболтанными ржавыми дверцами. На контрольном пункте перед замкнутыми воротами меня остановила служба охраны, и я вышел на яркий свет прожекторов из полумрака кабины, заслонил рукой лицо, ослепленные глаза и протянул карточку разовых выездов дежурному офицеру. Равнодушно сделав прокол в клетке месяца Ку, он, зевая, предупредил меня о том, что неиспользованное мной в этом году право увольнений аннулируется, и тут же пробил дыроколом клетки всех неиспользованных ранее месяцев.
   – Это мне известно!– ответил я самым нелюбезным тоном, который, впрочем, не произвел на офицера никакого впечатления.
   – Наставник-семь,– добавил он,– вот ваши документы. Предупреждаю: провоз из города спиртных напитков на территорию школы запрещен распоряжением № 00167Ц… автообыск всех без исключения обязателен – так что лучше напиться вдрабадан, чем…
   – Послушайте, вы, риц-офицер! – вспылил я не на шутку.– Я не собираюсь напиваться, и придержите свой язык.
   Он холодно отдал честь и крикнул в проходную:
   – Пропустить!
   Я прошел сквозь строй солдатни и, выйдя из проходной, перешел на скоростную ленту, которая понесла меня в город. Признаки хаоса стали еще более заметны для глаза, чем в мою последнюю вылазку полгода назад… Скоростная лента ползла с черепашьей скоростью, часто останавливаясь и оживая. В прошлый раз кроме меня на ленте было еще несколько пешеходов, а сегодня я был абсолютно один, и это в самый разгар ночи, в самый час развлечений! В туннелях не было света, а если кое-где и горели лампы, то свет их был тусклым, мигающим. Слева и справа от ленты тянулись неубранные кучи мусора, брошенные автомашины, развалины домов. На двух контрольно-пропускных пунктах не было заметно ни одного солдата, но больше всего меня поразила картина горящей дискурии, которая, судя по всему, горела уже не один день… Тем неожиданней после всех этих мрачных панорам мусора, хаоса и запустения было оказаться в лихорадочном калейдоскопе центра развлечений, в переливах ярких кровавых огней рекламы, под огромным куполом, в толще оглушительной музыки, среди сотен пьяных лиц, звучного смеха и истошных выкриков. Один из надзирателей, проверив мой пропуск, провел меня к стойке № 2028.
   – Это ваше место, Наставник-семь. Эй, бармен!
   Я протянул талоны на спиртное: бармен с ловкостью фокусника оторвал три стограммовых марки и плеснул в фужер настой ржаво-желтой бурды.
   – Что это? – я отпил глоток подозрительной жидкости.– Она воняет бензином!
   – Не хотите, не пейте… другого нет,– обрезал бармен, и я обратил внимание на сумасшедший блеск в его глазах.
   – Пейте, пейте, Наставник,– раздался слева женский голос,– они выливают последние литры.
   Рядом со мной оказалась миссис Ка, но, честно говоря, трудно было узнать в этой расфуфыренной особе с огромным вырезом на груди и накладными буклями строгую, всегда подтянутую регистраторшу аномалий в глухой форме защитного цвета.
   – Это вы?
   – Я, я, Шонгер.
   Она даже не удосужилась приложить к лицу масочку ночного приветствия, судя по пунцовым пятнам на щеках, она уже была заметно навеселе.
   – Вы будете пить? – нетерпеливо вклинился бармен.
   – Это пойло? Нет!
   – Учтите, ваши марки считаются реализованными.
   – Разрешите.– И миссис Ка, бесцеремонно схватив мой фужер, вылакала его до дна.– Извините, Наставник седьмой степени, моя карточка уже кончилась.– И она спокойно вытерла губы. Я опешил.
   – Вы в своем уме, Ка?! В каком виде вы вернетесь в школу? А если вас арестует патруль благочиния?
   – А пошли они все к черту! Вы что, Шонгер, не видите, что все пошло прахом? Мир катится в пропасть, очнитесь!
   – Поберегитесь! Вам отрежут язык. Я сам сообщу о вас…
   – Разуйте глаза, Наставник… Вы не заметили, что от города осталось одно название? Свалки… кучи мусора… пожары по пять суток… брошенные дома… даже нашей хваленой полиции нигде не видать. Вино вот бензином воняет. Говорят, что у супермозга давно шарики за ролики зашли… Ха-ха-ха. Анекдотец свежий хотите?
   – Не орите,– сказал я. Меня в жар бросило от ее страшных слов, и я машинально оглянулся на танцующую толпу: нет ли поблизости патрулей.
   – Ах, вот вы о чем…– Миссис Ка пьяно расхохоталась и, бесстыдно закатав рукав платья на правой руке, показала место, где обычно вживляется под кожу микрофон государственным служащим… Я не верил своим глазам… вместо входной панели на ее руке темнел давний зарубцевавшийся шрам.
   – Я давным-давно его вырезала. Ха-ха… и никто этого не заметил… Хотите? В обмен на спиртную карточку вам это состряпают за пару минут в ближайшем сортире… Не бойтесь, нас никто не слышит.
   И она дерзко закинула ногу на ногу; она была весьма соблазнительна, даже несмотря на опьянение, а у меня… у меня имелась спецкарточка на одно любовное приключение.
   Я задумался. Закрывать глаза на пугающие картины нарастающего хаоса было уже невозможно, чего стоит только тот факт, что в клоаке развлечений, в центре пьяных увеселений, на виду не было ни одного патруля…
   В этот миг погас свет, и пылающий огнями купол в мгновение ока превратился в чернильный свод. Нас накрыло слепым колпаком. Истошный вопль вырвался из сотен напуганных глоток. Музыка между тем продолжала греметь с прежней силой, и это придало картине внезапного ада еще больше выразительности. Рядом посыпалось битое стекло, кто-то утробно вскрикнул, что-то тяжелое упало на стойку. Сквозь музыку продирался слабый вопль сирены. Ка вцепилась в мою руку нечеловеческой хваткой: «Шо-нн-гер!..» Свет вспыхнул так же внезапно, как и погас. Расколотая голова бармена лежала чуть ли не у самого моего локтя… За несколько минут полной тьмы его успели не только прикончить, но и очистить все полки бара от винных бутылок огненно-ржавой бурды.
   Ка облизнула пересохшие губы и резко отвернулась. Вдобавок ко всему этот бармен оказался андроидом, и по всей поверхности стойки рассыпались пригоршни микроблоков. Смерть служащего между тем не вызвала среди окружающих ни малейшего замешательства. «Выходит, действительно все пошло прахом?» И я решился.
   – Миссис Ка, у меня имеется карточка на любовное приключение.
   Она выпучила глаза, потом как-то странно засмеялась и сказала:
   – Что же вы молчали…
   «Я должен все узнать сам, только сам».
   Решение было принято, и больше я не собирался отступать, я должен был узнать правду: что стряслось с миром? что с супермозгом? что с Директором? что со мной?
   Мы поднялись на лифте в верхние этажи центра развлечений, где я получил еще одно доказательство тотального беспорядка. Когда я предъявил дежурному в патрульной форме (не скрою, увидев его, я с облегчением вздохнул) карточку разового развлечения, он весьма небрежно погасил ее ударом компостера, лениво набрал на пульте номер свободной комнаты – 311 – и снова уткнулся в экран переносного видеофона. Я ждал, но напрасно.
   – Вы забыли спросить такую же карточку у моей спутницы!
   – Ах да,– спохватился дежурный,– мадам…
   – У меня нет разрешения,– с вызовом бросила Ка.
   – Стоп. Я вызываю патруль или…
   – Что – или? – удивился я.
   – Или гони спиртные талоны,– грубо рявкнул дежурный.
   Помедлив, я швырнул дежурному в лицо смятые талоны, и тот спокойно пропустил нас в коридор с номерами. Большего доказательства хаоса не требовалось.
   … Я давно не бывал в таких запущенных комнатах, с опрокинутыми стульями, разбитым стеклом на полу… но на Ка этот кошмар не произвел ровным счетом никакого впечатления, наоборот, она продолжала все сильней и истеричней хохотать.
   – Что с вами? Вы больны?
   – Ха-ха-ха,– заливалась она.
   – Прекрати.– Я властно схватил ее за плечи.
   – Пусти! Неужели ты не знаешь, что я андроид, оболтус? – И она отпихнула меня в сторону.
   Я опешил, но только на один миг:
   – Почему же ты тогда пьешь, тварь? Почему ты пьяна?
   – Не знаю… не знаю…– закричала она,– я служу в полиции нравов… Кинув к моим ногам свое удостоверение, она стянула через голову платье и пошла в душ: бесполая живая кукла… более нелепую ситуацию было трудно представить. Я поднял удостоверение. Оно было просрочено.
   Из окна паршивого номера открывался мрачный вид на ночное небо с вечным глазом Белого Пса в космической вышине. Панорама города внизу была так же темна и неуютна. Среди беспорядочного нагромождения кубических зданий единственным, что излучало свет, была исполинская белая пирамида супермозга, но и здесь – вблизи – мой напряженный глаз легко различил несколько темных полос, в пирамиде не горели целые этажи.
   «А что если?..»
   Сначала я отогнал опасную мысль, но затем все больше и больше укреплялся в ее абсолютной необходимости, пока не решил окончательно…
   – Проваливай,– крикнул агент службы нравов из душевой кабины,– я не донесу на тебя. Пусть все катится к черту…
   «Что ж, это облегчает задачу – только проникнув в святая святых, я мог бы получить окончательный ответ на вопрос: что стряслось с нашим миром?»
   В центр города можно было попасть двумя путями: по земле на транспортной ленте или под землей по туннелю путепровода. И тот и другой охранялись самым строжайшим, самым дьявольским образом, и в случае неудачи мне грозила смерть… но что-то во мне было сильнее страха. Может быть, я был отравлен тем странным видеосном, когда я несколько сладких минут был повелителем целого мира и не должен был ни перед кем отчитываться?
   Правда, единственное, чем я вооружен,– это тяжелая штуковина в кармане моего френча, с такой игрушкой я был слишком беззащитен. Но странное дело – стоило мне только решиться, как тело начало действовать словно само по себе, а я только подчинялся внезапным порывам.
   – Вы уже уходите?
   Дежурный был примерно одного роста со мной, это и решило его судьбу. Я нанес резкий удар штуковиной в затылок по шлему, и тот, потеряв сознание, повалился из-за пульта на пол. Я успел стащить с его головы шлем и, застегивая пряжку под подбородком, услышал трескучий голос дежурного робота: «Б-01, Б-01, что с вами? Тревога… Тревога…»
   – Б-01 на связи, все в порядке,– ответил я не без страха. У них должны быть голосовые индикаторы.
   – Отбой тревоги,– сказал робот после некоторой паузы,– конец связи. Оттащив дежурного в один из поворотов коридора – он уже стал приходить в себя, застонал,– я стащил с него патрульную форму и переоделся. Собственную одежду я предусмотрительно спрятал в одном из противопожарных бункеров – а вдруг мне еще придется вернуться?
   В нагрудном пластиковом кармане патрульного я обнаружил линзер и, проверив обойму, насчитал в рукоятке четыре кубика силы из положенных десяти. Что ж, это тоже неплохо.
   Шлем связи сразу подключил меня к радиоголосам патрулей и центральному пульту охраны города: «Докладывает Ц-09, в нижнем танцевальном зале обнаружен труп женщины в форме секс-служащей… В десятом квартале продолжается пожар бюро физического здоровья…»
   Я спокойно вышел на площадь перед центром развлечений, но, вместо того чтобы направиться, как все, в сторону транспортного кольца, свернул в узкую улочку, ведущую прямо к супермозгу. Шел восемнадцатый час ночи. Приближался рассвет, но у меня в запасе оставалось еще не меньше двух часов полной тьмы. Каждый шаг по пустой узкой улочке между стеклянно-черных кубов давался не без напряжения: впереди должна была быть сплошная преграда армейской охраны… впрочем, при столь бушующем хаосе возможно все, что угодно.