– Только не выбрасывай его, ладно? – попросил Федоренков. – Похоже, у этой штуки удивительные свойства.
   Положив трубку, Яна немедленно отправилась на кухню, отыскала банку, о которой шла речь, открыла ее и понюхала. Запах действительно был странным. Не таким мерзким, как показалось ей вначале, но точно неприятным. Сама она ни за что бы не стала заваривать столь подозрительную смесь. Яна вытрясла из банки на ладонь небольшое количество содержимого и поднесла к свету. Ну, да ей ни за что не разобраться, что это такое! Какие-то сушеные лепестки, ягоды, сосновые иголки, засохшая скорлупа, маленькие, словно слюдяные, кусочки непонятно чего… Перепонки чьих-нибудь лапок?
   – Фу, какая гадость! – пробормотала она, стряхнула с руки смесь и постучала ладонью о ладонь.
   Может быть, что-то бело-красное – это кусочки мухоморов? И Юрка вовсе не засыпает, а впадает в мухоморный транс?! Как это там называется на самом деле? Галлюциногены? Надо будет узнать, кто дал ему эту штуку и зачем. И почему он согласился ее заваривать и пьет этот подозрительный чай до сих пор? Вряд ли он так уж ему нравится. Или, наоборот, так сильно нравится, что он уже просто не может без него обойтись?
 
   Поставив в высшей степени подозрительный чай обратно на полку, Яна проинспектировала холодильник и решила отправиться в магазин за продуктами. И там, в магазине, с ней произошла странная история. Бродя с тележкой между стеллажами с продуктами, она неожиданно заметила, что за ней ходит незнакомая женщина. Яна – за овощами, и та – за овощами. Яна – к стойке с журналами, и незнакомка тоже. При этом незнакомка находилась на довольно значительном расстоянии и не нарушала, так сказать, ее личное пространство.
   Сначала Яна подумала, что преследование ей просто мерещится. Она сделала несколько бестолковых кругов по магазину, но женщина не отставала. Яна успела ее довольно хорошо рассмотреть – среднего роста, миловидная, лет тридцати, с копной темных вьющихся волос. Коралловое платье в обтяжку, чуть закрывающее колени, лодочки примерно такого же цвета, бежевая сумка. Выразительно, элегантно, ярко. Вкус у дамочки, несомненно, имелся. Больше всего Яну заинтересовало выражение ее лица – на нем читались растерянность и неуверенность. Однако, несмотря на это, она продолжала ходить за своей «жертвой» как привязанная.
   «Надеюсь, это не жена какого-нибудь недовольного клиента, – подумала Яна. – И она не собирается внезапно напасть на меня?» На всякий случай отдел с кухонными принадлежностями она обошла стороной. А то вдруг черноволосая снимет с крючка нож и воткнет прямо в Яну? Сумасшедшие иногда выглядят представительно и умеют внушить симпатию.
   В какой-то момент Яне надоело играть в кошки-мышки, она остановилась, резко повернулась и угрожающе уставилась на свою преследовательницу, которая замерла метрах в пяти позади. И тогда преследовательница сделала странную вещь – она подняла руку и робко помахала Яне. Та оторопела от неожиданности и некоторое время смотрела на нее во все глаза. Потом очнулась и быстро двинулась незнакомке навстречу. Этот ее резкий рывок испугал женщину. Она побледнела, попятилась, развернулась и бросилась бежать. Яна погналась было за ней, не сообразив при этом бросить тележку. Это отняло у нее несколько драгоценных секунд, которые оказались фатальными.
   Женщина с черными кудрями исчезла из поля зрения, будто ее и не было. Если она хотела причинить вред, то зачем махала рукой? Если рассчитывала поговорить, почему бросилась бежать? Яна могла бы поклясться, что никогда прежде не встречала ее. Тогда что ей было нужно? Ответа на этот вопрос она так и не нашла.
 
   Федоренков явился поздно ночью. Он был таким уставшим, что у него не осталось сил даже на разговоры. Ужинать не стал, только принял душ и сразу повалился спать. Яне спать совсем не хотелось. Она немного посидела за компьютером, потом выключила свет, подошла к окну и, отодвинув штору, прильнула к стеклу, прижавшись к нему носом. Кончик носа сразу стал ледяным. Лето стояло холодное, и ночи казались злыми и неуютными. Над городом лежало гудронное небо в хрупких прожилках созвездий. Отдельно висели тяжелые крупные звезды, они казались расплывчатыми, словно смотришь на них сквозь слезы.
   Проводив взглядом алую пульсирующую точку самолета, Яна опустила глаза… и тут же невольно вздрогнула. Напротив подъезда стояла какая-то женщина и смотрела вверх, прямо на нее! Так, по крайней мере, казалось отсюда, с третьего этажа. Из чаши фонаря лился густой маслянистый свет и обтекал ее стройную фигуру в тесном коконе короткого платья. Яна сразу ее узнала – это была та самая женщина из супермаркета!
   Девушка секунду смотрела на незнакомку, потом отскочила от окна, почувствовав, как колотится сердце. Ладони ее стали холодными и влажными. Некоторое время она взволнованно топталась посреди комнаты. В этот момент Федоренков вдруг заворочался в постели, улегся на спину, закрыв локтем глаза, и снова заговорил противным скрипучим голосом:
   – Формой он должен быть как яйцо. А обод сделай из киля лиственного дерева, на пне высушенного. Кожу возьми с трехгодовалого бычка. Колокольцы, костяные и железные побрякушки не забудь. И колотушку – небольшую, слегка изогнутую, обшитую кожей с кобыльих ног…
   Яна бросилась к кровати, достала заранее приготовленный диктофон и включила его. Вполуха слушая Юрку, она вернулась к окну и осторожно выглянула во двор. Женщина все еще была там. Яна смотрела на нее, не отрываясь, убеждая себя в том, что с улицы заметить фигуру человека в темной комнате невозможно, и вдруг женщина подняла руку и указала на дверь подъезда, сделав знак, что хочет войти. Она словно спрашивала разрешения. Яна почувствовала, как кровь бросилась ей в лицо. Кто это такая?! Уже почти два часа ночи… Что делать?!
   Она полетела в коридор и все еще с колотящимся сердцем замерла у входа, ожидая, что зазвонит домофон или внизу хлопнет дверь. Однако все было тихо. Простояв так минуту, Яна на цыпочках пересекла комнату в обратном направлении и вновь прильнула к окну. На улице было пусто. Неужели незнакомка все-таки вошла в подъезд?
   Яна простояла у «глазка» почти четверть часа – ничего. Ей потребовалось немало времени, чтобы успокоиться. А что, если это какая-то ошибка? Возможно, незнакомка вовсе не ей делала знаки. Почему она вдруг решила, что ей? В магазине произошла ошибка. А сейчас наверху или внизу, в освещенном окне находился человек, который ждал эту женщину и впустил ее в подъезд. Все так и есть. Конечно! Другого объяснения просто быть не может.
   Федоренков закончил вещать, но все еще продолжал что-то бормотать и иногда тихонько вскрикивать. Яна уже перестала так остро реагировать на его ночные выступления, хотя против воли прислушивалась к ним. На этот раз, насколько она поняла, речь шла о какой-то экспедиции, которая искала вход в пещеру.
   – Торе-Холь, – бормотал Федоренков. – Торе-Холь, большая вода…
   Еще он говорил что-то о шести столбах и о холмах, возле которых можно было лететь по воздуху, об ужасных звуках, доносившихся из-под земли.
   – Стоны сотен тысяч грешников, – жарким шепотом сообщил он Яне в ухо, когда та донесла голову до подушки. – Это дорога в ад!
   Яна фыркнула и повернулась к нему спиной. Ей даже удалось задремать, и она вот-вот готова была провалиться в сон, как вдруг Федоренков начал тихо поскуливать, а потом изо всех сих вцепился руками в ее рубашку. Сквозь всхлипывания он умолял не заставлять его лезть в пещеру. Ему казалось, что с него живьем сдирают кожу, и он лучше умрет, чем сделает еще хоть один шаг! Что ему жутко, жутко! Но там хранятся сокровища, и его тянет туда как магнитом. Его ведут по этому страшному пути высшие силы.
   – Эй, эй, а ну-ка, просыпайся! – потребовала она, вывернувшись из его рук и сев на постели.
   После чего принялась тормошить несчастного и тормошила до тех пор, пока с того не спал морок.
   – А? Что? – спросил Федоренков, приняв вертикальное положение и таращась в темноту.
   – Юр, ты во сне не только разговариваешь, ты еще и орешь, – с неудовольствием сообщила Яна и включила ночник. – Тебе видятся какие-то кошмары. Только что ты лез в пещеру, ведущую в ад!
   – Фу, ерунда какая-то, – пробормотал тот, утирая холодный пот со лба.
   – Ты что-нибудь помнишь? Из того, что тебе снилось?
   – Нет, – помотал головой Федоренков. – Мне кажется, мне вообще ничего не снилось.
   – Ха. Если бы! Думаю, тебе нужно принять снотворное. Ты просто переутомился на работе.
   – Хорошо, дай мне таблетку, – согласился тот, продолжая тупо смотреть перед собой.
   Яне пришлось встать и сходить на кухню за таблеткой и за водой. Она тоже проглотила снотворное, поскольку сомневалась в том, что быстро уснет. Диктофон она выключила, пообещав себе, что завтра обязательно даст Юрке послушать то, что он говорит по ночам.
   Однако наутро выяснилось, что ее милый снова тихо улизнул.
   – Дежавю, – пробормотала Яна. – Кажется, со мной это уже случалось, и неоднократно.
   Сама она никогда в жизни не уходила по-английски, ей казалось это неправильным. Если Федоренков еще спал, а ей нужно было бежать по делам, она всегда тормошила его и целовала в сонные пылающие губы. Или оставляла записку на кухонном столе. Всего пара слов для поднятия настроения. Словно знак: я рядом, я о тебе помню, я о тебе забочусь… «Возможно, Юрке это совершенно не нужно? – подумала Яна. – Может быть, его это даже напрягает?»
   Она представила, как Федоренков с безразличной миной выбрасывает ее записку в мусорное ведро. Или засовывает в карман, чтобы швырнуть в урну возле подъезда. «Возможно, он тоже любит меня умеренной любовью», – подумала Яна, и мысль эта ей не понравилась. Разумеется, ей хотелось бы, чтобы ее любили до умопомрачения. «Фу ты, опять в голове вертится это слово, – подумала Яна раздраженно. – Помрачение ума – не самая привлекательная вещь».
   По пятницам Федоренков всегда возвращался очень поздно, а иной раз и вовсе не возвращался: ехал ночевать в собственную квартиру. Теперь он зачастую стал прихватывать и четверги. Яна поначалу пыталась протестовать, звонила ему на работу в разгар каких-то совещаний, где все орали друг на друга, ничего не добилась и в конце концов смирилась. Судя по всему, сегодня Федоренков тоже не вернется.
   По дороге домой она заехала в магазин и накупила всяких вкусностей, прихватив бутылку вина. Что бы там ни было, а день рождения они с Машкой обязательно отпразднуют.
   Однако подруги дома не оказалось. Яна упорно жала на кнопку звонка, но тщетно. Когда она уже отчаялась, дверь неожиданно распахнулась, и на пороге появился Машкин родственник, которого в прошлый раз Яна видела только в профиль, сидящим на стуле перед компьютером. Павел Ливнев. Как она и думала, он оказался высоким, плечи едва умещались в проеме двери. Сзади к его ногам прижимался Бобик, с выражением глубокой задумчивости глядевший на Яну. Возможно, вспоминал, где он раньше ее видел.
   – Э-э… Здравствуйте! А Маша дома? – спросила Яна, удивляясь выражению ливневского лица.
   На нем читалось любопытство натуралиста, заметившего в траве уникально окрашенную букашку. Вдобавок ко всему губы его слегка улыбались, улыбка почему-то показалась Яне плотоядной, и она поежилась.
   – Вы, если я не ошибаюсь, Павел, – добавила она, не дождавшись его ответа.
   – Хотите войти? – спросил тот, игриво поведя бровью.
   Игривость шла ему, как брюки-дудочки борцу сумо.
   – Зайду, если Маша дома.
   – Она отсутствует.
   У него был низкий шершавый голос с легкой хрипотцой. И от него пахло табаком. Вернее, табачищем! Наверняка выкуривает по две пачки какой-нибудь гадости в день.
   – Отсутствует? Ах, вот как! Подруга, называется…
   – Просила передать, что уехала к экстрасенсу и, возможно, задержится. Велела предложить вам войти. И чтобы я составил, так сказать, компанию.
   – Так сказать? – сердито переспросила Яна. – И вы, так сказать, составите? О чем же мы будем говорить? О времени сбора клюквы? Или о повадках медведей после зимней спячки?
   Она и сама не знала, какого черта набросилась на него. Как будто он был виноват в том, что Машка прокатила ее с днем рождения. Конечно, подруга может вернуться в приемлемое время, но все равно это будет уже не то. Что, если в самом деле войти и распить с Ливневым бутылку вина? Или он пьет только самогонку? Разве вино возьмет такую тушу?
   Положа руку на сердце, Ливнев меньше всего напоминал тушу. Он был большой, но жилистый, ни грамма лишнего веса. Странно, если учитывать, что он постоянно сидит за компьютером.
   – Ладно, так и быть, зайду. А то у меня тут продукты, вино и все такое…
   Павел посторонился, и она вошла в знакомый коридор, продолжая оправдываться сама перед собой:
   – Не есть же все это в одиночку.
   – Мы с Бобиком с удовольствием к вам присоединимся.
   Яна вовсе не рассчитывала кормить полоумного Бобика деликатесами, но тот без спросу пошел за ней на кухню и уселся, выжидательно глядя на пакеты с едой. И так же, как недавно хозяин, пошевелил бровью.
   – Хочешь бутербродик с красной рыбкой? – насмешливо спросила Яна, разгружая пакеты.
   Бобик облизнулся и как-то не по-собачьи хрюкнул.
   – Не такой уж ты и дурак, каким тебя тут выставляли.
   Когда вошел Ливнев, места в кухне почти не осталось.
   – Лучше сядьте, – посоветовала Яна, испытывая странную неловкость от его присутствия.
   Вот поди ж ты, она юрист, и с кем ей только не приходилось общаться! Странно, что она так реагирует на Машкиного родственника. Впрочем, он математик, да еще дикий. Прямо из глубины сибирских руд… Возможно, дело было в том, что он пожирал ее глазами. Как будто она была булкой, которую он собирался съесть.
   – Ну, как у вас дела? – спросил он требовательно, как у старой знакомой.
   – Терпимо, – хмыкнув, ответила Яна. – А у вас?
   – У меня просто бесподобно. Особенно если учесть, что кузина дотла спалила всю мою жизнь.
   – Звучит очень романтично, – заметила Яна, вывалив оливки из банки в фарфоровую миску.
   – Пьяная она становится совершенной дурой. Если бы я знал, то не стал бы угощать ее горячительными напитками. Впрочем, когда ей хочется выпить, остановить ее может только осиновый кол.
   – Расскажите что-нибудь о себе, – потребовала Яна таким тоном, что сразу стало ясно: ей абсолютно все равно, что он там расскажет.
   Ее руки так и мелькали, опустошая пакеты и водружая на стол все новые и новые свертки.
   – Я не женат. И это все, что требуется знать женщине, с которой я вступил в диалог.
   – Мне наплевать, что вы не женаты.
   – Ну да? И почему же это?
   – У меня есть человек, – надменно заметила Яна, мгновенно утратив чувство юмора.
   – Человек! – повторил Ливнев, поерзав на пластиковом стуле, который держался под ним из последних сил. – Это тот, который в день рождения вас продинамил и не сделал предложение руки и сердца?
   Яна ахнула и с ложкой в руке всем корпусом развернулась к Ливневу. Румянец залил ее всю и сразу, будто в нее плеснули алой краской.
   – Так вы в прошлый раз все слышали?! Никаких затычек у вас в ушах не было!! А Машку вы обманули!
   – Ее ничего не стоит обмануть, – с удовлетворением констатировал Ливнев. – В уши я себе точно ничего не втыкаю, я просто сильно занят. Сказал ей про затычки, чтобы она отстала. А то так и лезет с разговорами. То «хочешь чаю?», то «не помешает ли тебе телевизор?». В прошлый раз, когда вы тут сплетничали, я включился всего на секундочку, понял, что речь идет о глубоко личном, и снова деликатно выключился.
   У Яны от досады даже слезы выступили на глазах.
   – Я так и знала… Так и знала, что вы все слышали!
   – Может быть, ваш хахаль к нам присоединится? – как ни в чем не бывало продолжал Ливнев, потянувшись за оливкой.
   Яна тут же хлопнула его ложкой по руке.
   – Не присоединится. У него аврал на работе.
   – Все так говорят. Когда не хотят возвращаться вовремя.
   – Вы ведь его совсем не знаете! – Внутри у Яны все клокотало. Ей хотелось дать Ливневу по башке, чтобы он прекратил разговаривать этим своим мерзким тоном.
   – Мы с Бобиком его однажды видели, когда ходили гулять. Ехали вместе в лифте.
   – И что? – спросила Яна вызывающе.
   Она предполагала, что Ливнев сейчас скажет какую-нибудь гадость о Федоренкове, но ей почему-то страстно хотелось узнать, какая конкретно это будет гадость. Она бы ни за что себе не призналась, что мнение этого практически незнакомого типа хоть что-то для нее значит.
   – Бобику он не понравился, – констатировал Машкин кузен.
   – Да уж, Бобик тот еще психолог!
   Услышав свое имя, пес навострил уши и облизнулся, предвкушая пир. Его опыт подсказывал, что от такого количества снеди на столе должно остаться много вкусных объедков.
   – Ваш хахаль все время смотрел вправо. Люди, которым нечего скрывать, так не делают.
   – Вы вывели этот закон, сидя посреди тайги? И что это за словечко такое – хахаль?
   – А как вы предпочитаете его называть? – с интересом спросил Ливнев, молниеносным движением схватил кусок колбасы и отправил его в рот.
   – Что это был за змеиный бросок? – поинтересовалась Яна. – Не можете две минуты подождать, пока я сервирую стол?
   – Ненавижу формальности, – признался Павел. – И откуда мне знать, что вы подразумеваете под сервировкой. Возможно, вы еще полчаса будете скручивать салфетки розочками и промывать бокалы уксусом? А мы с Бобиком тем временем захлебнемся слюной.
   – Для математика вы слишком разговорчивый.
   – Так как вы называете своего хахаля? – напомнил о своем вопросе Ливнев.
   – Гражданским мужем, – Яна постаралась ответить с достоинством.
   Но почему-то сейчас фраза прозвучала глупо.
   – Для меня это слишком изысканно. У нас живут по-простому: сошлись, поженились, все честь по чести. Он дурак, что не выпросил вашей руки.
   – Почему это? – спросила Яна, почувствовав, что от удовольствия у нее зарделись уши.
   – Потому что он довольно противный, – мгновенно расправился с ее удовольствием Ливнев. – Другого шанса ему может и не представиться.
   У Яны от негодования выпал из рук лоток с сырной нарезкой. В ту же секунду Бобик сделал точно такой же бросок, как недавно его хозяин, схватил добычу и рысистым аллюром ускакал в комнату.
   – Бобик, назад! – крикнул Ливнев.
   – Оставьте его в покое, – сердито воскликнула Яна. – Никто из нас не будет есть обслюнявленный сыр.
   – Вы испортите мне пса.
   – Мне кажется, он уже и так слегка испорченный, – ответила Яна и хотела еще что-то добавить, но не успела. Потому что в этот момент хлопнула входная дверь, и квартиру наполнил голос хозяйки:
   – Ау! Есть кто-нибудь? – Раздались шаги, а вслед за ними изумленный возглас: – Бобик, боже мой! Ты сошел с ума?!
   – Ему так часто задают этот вопрос, что я начинаю за него бояться, – вполголоса сказал Ливнев.
   И тут в кухне появилась Маша – разодетая в пух и прах. Создавалось впечатление, что она ходила по меньшей мере в Большой театр.
   – Ты променяла мой день рождения на вшивого экстрасенса, – с места в карьер заявила Яна.
   – Он не может быть вшивым, потому что у него голова лысая и гладкая, как кастрюлька, – ответила Маша и плюхнулась на свободный стул. – Кроме того, вы еще не приступили, так что я, считай, не опоздала. Надеюсь, вы подружились.
   – Не знаю, какой конкретно смысл ты вкладываешь в это слово, но нам совершенно точно было не скучно, – сказал Ливнев. – Кажется, изначально вы собирались праздновать вдвоем? Если дадите мне что-нибудь съесть, я вас оставлю и пойду на свое рабочее место. За компьютером колбаса кажется гораздо вкуснее.
   – Иди-иди, – поощрила его недобрая Маша. – Мы напьемся и будем сплетничать. Можешь, как всегда, заткнуть уши.
   Яна с иронией посмотрела на Ливнева.
   – Если вы меня заложите, – шепнул тот перед тем, как удалиться, – кузина погубит мой проект. Вы в курсе, что она разговаривает с утра до ночи? Даже сама с собой!
   Когда его дыхание коснулось ее волос и шеи, у Яны в буквальном смысле слова подкосились ноги. Электрический ток прошел по телу, заставив ее дрогнуть.
   – О, вы уже секретничаете! – воскликнула Маша. – Почему же до сих пор «выкаете» друг другу?
   – Да, кстати, – оживился Ливнев, – давай перейдем на «ты». Скажи мне «ты».
   – Ты, – повторила Яна, глядя на него немигающим взглядом.
   Она не знала, что с ней происходит, но что-то происходило точно. В ее душе все словно пришло в движение, как бывает весной, когда мартовское тепло подтапливает снег и тот начинает оседать и сдвигаться с места целыми пластами. Это было странное и неуютное ощущение, однако в нем крылось смутное, почти физическое удовольствие. Яна могла бы поклясться, что в жизни не испытывала ничего подобного.
   – Мне нравится, – констатировал Ливнев. – Звучит приятно и даже несколько интимно. Ты!
   Он подмигнул Яне, в два счета соорудил себе гигантский бутерброд с колбасой и отправился в комнату.
   – Мне кажется, магия помогает, – заявила Маша, выпив бокал вина и нацелив вилку на копченую рыбу. – Совершенно неожиданно появились клиенты. То есть не то чтобы огромный поток, но потек ручеек денег, наполняющих кассу.
   – А зачем ты ходила к экстрасенсу? – поинтересовалась Яна. – Раньше ты не верила во всякие такие штуки.
   – Не верила, а теперь поверила. Не знаю – как, но все это работает. Нет дыма без огня. Раз о магии и колдовстве столько говорят и пишут – уже много веков! – значит, под этим что-то кроется.
   – А я ужасно боюсь колдовства, – призналась Яна, чувствуя, как от вина приятно кружится голова. – До смерти боюсь гадалок, предсказаний и книжек, где описываются всякие заклинания… Мне кажется, если во все это ввязаться без соответствующих знаний, можно здорово себе навредить.
   – Я боюсь только одного, – заявила Маша. – Стать нищей и выпрашивать кусок сыра в каком-нибудь магазине, чтобы не помереть с голоду.
   – Почему сыра? – расхохоталась Яна.
   – Вот ты смеешься, – мрачно ответила Маша. – А у меня до сих пор нет рядом надежного мужского плеча, чтобы на него опереться и не свалиться в финансовую бездну. У тебя имеется хотя бы Федоренков.
   – Он не понравился Бобику, – сообщила Яна с непонятным для себя удовольствием.
   – Нашла кому верить, Бобику, – проворчала Маша. – Бобик жил в лесу, а сейчас его притащили в город, где опорожнение кишечника происходит строго по часам. Он и так пришибленный, а тут еще смена обстановки. Ему кто угодно не понравится.
   – Федоренков опять застрял на своей работе. Начинаю чувствовать себя его настоящей женой. Приходит поздно, вымотанный, на меня у него сил уже не остается. Мы даже пообщаться толком не можем. Кстати, я тебе уже поведала о том, что он с некоторых пор разговаривает во сне?
   – Не-е-ет, – протянула Маша. – Но мне очень хочется, чтобы ты поведала.
   Яна принялась рассказывать подруге о ночных выступлениях Юрки, а та ахала, охала и всплескивала руками. Когда речь зашла о банке странного чая, она неожиданно воодушевилась.
   – А давай сбегаем за этой банкой, заварим по чуть-чуть и выпьем по чашечке!
   – Ни за что, – твердо ответила Яна. – Бабушка учила меня никогда ничего не проглатывать, не подумав. Это правило сидит во мне, как гвоздь. Так что я сама эту подозрительную гадость пить не стану и тебе не дам.
   – Ну и характер! – покачала головой Маша. – Кремень, уважаю.
   – Я тебе еще кое-что не рассказала, – спохватилась Яна, хлопнув себя ладонью по лбу. – Хотела с этого начать, но тебя не было, и Ливнев сбил меня с толку.
   – Он во всем виноват, – согласилась Маша, широко махнув рукой. – Мужики всегда во всем виноваты. И это хорошо, потому что снимает с нас ответственность.
   – Да ты послушай! Со мной такое случилось! Меня напугала одна женщина, – понизив голос, призналась Яна.
   – Иди ты. Лично я женщин не боюсь. Я боюсь только темноты и тараканов.
   – Я видела ее ночью под фонарем, – не слушая ее, продолжала Яна. – Она стояла и смотрела на мои окна! А перед этим в супермаркете ходила за мной по пятам! Я тоже уставилась на нее, и она помахала мне рукой, будто поздоровалась. Но потом, когда я решила подойти к ней, просто убежала.
   – Под фонарем стояла? Ты шутишь? – спросила Маша. – Как в каком-нибудь детективном романе. И чего она хотела?
   – Откуда же я знаю!
   Яна подробно рассказала о том, что случилось, радуясь живой и бурной реакции подруги. Реакция была правильной, и они это обмыли.
   Время давно перевалило за полночь, и подруги уже обсудили все на свете, включая Ливнева, который сидел в комнате и теоретически мог кое-что слышать. Однако после какой-то очередной бутылки вина подругам стало на это наплевать. Они говорили очень громко, смеялись и даже пели. Вернее, только начали петь, как Бобик из комнаты сразу же стал им подвывать, и концерт пришлось свернуть, чтобы соседи не колотили по батарее.
* * *
   На следующий день Яна проснулась с больной головой и на работу собиралась осторожно, словно девушка, которую учат грациозно двигаться, умостив у нее на макушке толстую книгу. Приседала она, как фрейлина королевы, а если вдруг случайно делала резкое движение, виски пронзала такая боль, что несчастная скрипела зубами.
   – Как я буду принимать клиентов? – спросила она у своего отражения в зеркале.