Зачем хотите вылущить вы Бога вашего? Разве не ясно вам, что нельзя выделить все из всего? Не может Он быть неизменным, ибо вы сами меняетесь, не может Он быть приходящим, ибо нельзя прийти в себя самого, и не может созидать то, что само созидается, а Он — то, что созидается!»
   Так говорил я с черными людьми, что живут на блаженных островах этих. Но сердились они на меня, и еще пуще сердились они, когда сказал я: «Быть человеком — значит быть эгоистом!»
   «Слово мое — «эгоист» — коробит слух ваш, но что поделать! — так говорил я с этими людьми черными, смеясь, как дети смеются. — Думаете вы, что зазорно быть эгоистом?
   Вот мне, право, смешно глядеть на ваши мысли худые: они подобны кротам, что суетливо ползают по озаренной солнцем поляне и стукаются друг о друга своими покатыми лбами! Тише, так перебьете вы свой любимый фарфор! Как вы будете потом кушать?!
   Когда перестанете выделять вы Бога вашего из Него самого, то увидите: все, что делаете вы, вы делаете для себя; и хорошее, и дурное — это ваше! И разве же будет эгоист делать себе дурное? Нет! А потому не будет он делать дурного! Но в силах ли понять вы: вы и есть то созидающее, что созидается, созидая?
   Вы ведь сами себе и молитесь в молитвах ваших. Вот, право, смешно! Вы и есть эгоисты, причем именно те, которых осуждаете вы, но не те совсем, о которых говорю вам я!
   Еще вы и самих Себя уничижаете в молитвах ваших! Зачем?! Вы — жизнь и сила ее, но клевещете на самих Себя! Вы — то, что созидает, но вы себя осуждаете. Осуждаете вы себя за созидание?! Представляю же я, что насозидаете вы!
   Когда ж научитесь ценить вы в себе созидающего? Бог созидается созиданием вашим, вы же халтурите! Нечего сказать, хорошую служите вы Ему службу рабским своим бездействием!
   И кого, не могу я понять, благодарите вы за обед свой? Кого благодарите вы за дела свои и за конец страданий ваших, что увенчаны смертью? Странное имя вы придумали для этого «нечто» — "Аминь"!
   Жизнь ваша — созидание, но, видно, не можете вы понять этого, иначе кто бы из вас делал глупости? Кто бы из вас сокрушался тогда и разочаровывался? Кто бы из вас ждал и надеялся? Кто бы боялся и кто суетился? Нет, не понять вам, как велико звание эгоиста!»
   И тогда хотели они побить камнями меня, представляешь! Воистину, Бог их — страдание! Но один из черных людей остановил вдруг соплеменников и так говорил мне:
   «Неправильно понимаете вы «волю», ибо всё в руках Господа нашего! Нет своей воли у человека, но есть лишь воля Господа нашего в мире этом!»
   И тогда я спросил его: «Зачем же отмаливаете вы грехи свои, если сами ничего вы не делали, но Господь ваш сам все делал за вас?» И ушли они в ответ на вопрос мой, и я был рад, ибо стало светлее.
   «Воля — и есть сам эгоист», — вот что скажу я тебе, друг мой. И если не эгоист ты, то все, что делаешь ты, ты делаешь не по воле твоей, которая хочет хорошего, ибо делает для себя, а из страха.
   Постыдна воля, что вершит себя из страха наказания, из страха порядки установленные нарушить, из страха нелепым казаться, из страха схлопотать осуждение от зевак сердобольных, из страха недостаточно оказаться хорошим, из страха выглядеть некрасивым, из страха не понравиться самому себе, наконец!
   Эгоист же страха не знает, ведь ощущает он созидание! Созидающим созидание ощущает себя эгоист: с радостью он рождается и с радостью умирает, с радостью он рождает и не ропщет, испытывая боли роженицы. Разве же можно, рождая, сетовать?
   Что эгоисту бедность? Что болезнь ему? Что ему смерть? Что воля для него? Что дарение? Все это — жизнь… И он радуется! Но отчего люди эти, что ходят в черном и как ночь черны, гордятся бедностью и болезнями, почитанием смерти и пассивностью? Разве голодный Бог лучше сытого?…
   Не делает эгоист культа из созидания. Как всеможет быть культом? Тем более не делает он из разрушения культа, подобно людям, что черны и чернотою своею гордятся! Вот тоже глупость!
   Делает эгоист то, что делает, ибо не может не делать, а не может — не делает, ибо жизнь не терпит насилия. А страх, страх — это глупость! Делать из страха, значит делать глупость. Вот что скажу я тебе! Но прежде, чем следовать судьбе эгоиста, надобно быть эгоистом! А это значит ощутить себя созидающим…
   Ты ведь не думаешь о Боге, Андрей, правда? Ты все ещё хочешь быть эгоистом?…
    Твой Заратустра.
 

О сострадательных

    Нью-Йорк
   Привет тебе из города, в котором нет человека!
   Статуя Свободы приветствует приезжающих в город этот. Зачем же едут они сюда, если не для того, чтоб потеряться меж зданий? Разве так только и может человек почувствовать себя свободным?
   Затеряться в толпе, что сама затерялась меж небоскребов, — чем не счастье для стыдливого, чем не спасение для страшащегося? Что такое стыд, если не страх? Странно ли, что все вы стыдливы?
   Слушаю я речи людей: откровенность для них — говорить с другим о любви своей. Но не с любимым, а с третьим говорят они. Не могут они говорить о любви с любимым, ибо глупостью отдает разговор их, и сами они чувствуют это. И потому говорят они с третьим, третий поймет их, ибо сам пребывает он в заблуждении, которое зовется у вас любовью.
   И так сострадают они друг другу и в сострадании этом радуются, радуются страданию своему. Вот почему думаю я, что сострадание — это глупость, ибо кто страданию радуется, тот радоваться не может радости ни своей, ни чужой, а это глупо.
   Так я смотрел и слушал, и вывел я формулу любви этой. Любят у вас не человека, но идеал, который у каждого свой и толику которого нашли влюбленные у того, кого «любят», точнее — любить пытаются.
   Если же любил ты в детстве подарки, то думал ты: тот, кто дарит подарки — тот любит, и того ты любил, ибо любил ты подарки. Теперь вырос ты и тех любишь, кто дарит тебе подарки. И так во всем!
   Тело твое, разум твой и чувства твои — все они ждут чего-то и в вечном ожидании пребывают. И полюбишь того ты, кто отвечать будет всем твоим ожиданиям. А потому любовь ваша — это удовлетворенные ожидания. Тривиально? Очень.
   Но никто всем ожиданиям вашим не может соответствовать, и потому всегда вы страдать будете и приучитесь наслаждаться страданием вашим, ибо сулит оно вам то, что дать вам не в силах. Что же тогда сострадание ваше, если не глупость?
   Но разве можно препятствовать человеку, пусть даже желает он глупость, но желает искренне? И вот что решил я: зачем множить страдание? — Глупости и без него довольно. Пусть уж лучше будет у вас радость в глупости, чем страдание в глупости!
   И тогда повстречал я в городе этом интересного человека — мозг его, как компьютер, и сам он заведует машинами этими. И рассказал я ему формулу эту, и захотел он купить ее для компании своей, чтобы сделать своим покупателям «программу счастья».
   Теперь каждый может надеть на тело свое прищепки и накладки разнообразные, с компьютером связанные, и будет он грезить, наслаждаясь любовью своею, ибо программа эта ответит всем его ожиданиям!
   Странно, что столь немного нужно для счастья вашего: пусть иллюзия только станет реальностью, и вы довольны уже! Отвергнута вами жизнь, и наслаждаетесь вы самодовольством смерти!
   «Не бывает мыслей мелких, бывают лишь мелкие жизни», — так говорит Заратустра. Мелкая жизнь и есть страдание ваше, и большое страдание! Но зачем же, скажите мне, сострадать мелкой жизни?
   Что толку в том, что потакаем мы страданию друга нашего? Что толку, что пьем с ним чашу его заблуждений? Не в сострадании нашем нуждается он, но в жизни нашей. Быть для друга своего жизнью — вот признак подлинной дружбы!
   Но не разорвет один оболочки стальной страдания человека другого, пока сам не захочет тот выйти из тюрьмы своей, своего безумия. Смешны мне крестовые ваши походы, когда силой вы к любви принуждаете, да и сами любите через силу!
   Можете вы розу разъять, но как заставить ее самой распуститься? Но вы и камень овальный за бутон цветка принимаете, так и бьетесь теперь камнем о камень. Что ж, будет вам крошка!
   Не сострадания вашего, но готовности вашей — вот чего ожидает от вас человек другой, если попран им страх его. Но много ли среди вас бесстрашных? Я ж среди вас только безрассудных и видел!
   «Не жалейте ни себя, ни других, и другим не позволяйте себя жалеть! Жалость — вот они, поминки жизни вашей.
   Но кто ж оплакивает неумершего? Только безумный глупец, верно, да тот, кто намеревается стать убийцей! Да уж, задали гробовщикам вы работы!
   Но зачем же вы убиваете жизнь свою, она же одна у вас? Обидно очнуться в гробу заколоченном! Очнитесь же прежде и не медлите!
   Отриньте страдание ваше: пусть станет это последним страданием вашим! Избавьтесь же от иллюзии любви, освободитесь от пут ее для счастья взаимности!
   И не создавайте другого по образу и подобию ожиданий ваших, но умейте видеть Другого в нем, ибо Другой — свидетельство жизни вашей!
   Есть ли большее у вас, чем жизнь ваша? Разве же возможно большее? Что ж не радуетесь вы большому, но ищете услады своей в пустом?
   Может быть, затерялись вы среди небоскребов стыда вашего? Озритесь же — горизонт не граница, но двери! И все, счастье взаимности знающие, — мягки!»
   Так говорил я к людям в этом городе небоскребов, но не слышали они слов моих, ибо надели уже на члены свои прищепки и накладки разные, к компьютеру подключенные, и получили они то счастье, на которое были способны.
   Лучше уж радость в глупости, чем страдание с ней, ибо у каждого из нас жизнь одна!
   Ты все еще ждешь меня, друг мой, или купил уже «программу счастья» по моей формуле?
    Твой Заратустра.
 

О священниках

    Ватикан
   Привет тебе, другой мой, из города, где даже дороги черны!
   Узнал я в городе этом, что речи влюбленного не так пусты, как речи верующего. А там, где подлинно пусто, — там черно, оттого, наверное, даже дороги черны в городе этом.
   Стыд милее мне чистого страха — вот что я понял здесь. И если влюбленный хотя бы стыдится глупости своей, не понимая ее, то верующий даже не стыдится собственной глупости, а лишь ищет предлоги ей.
   Отчего говорит верующий, отчего не молчит он? Верно, страх смерти заставляет его говорить. Но бояться смерти нельзя, ибо нельзя бояться того, чего нет. А кто ее видел? Потому заключаю я, что речи верующих еще и безумны.
   О чем говорит верующий? Говорит он о том, чего не знает. Может ли он не лгать, коли так? Благо, если бы молчал он, отвечал отрицательно, говорил двусмысленно, но нет, он утверждает! Потому заключаю я, что он еще и лжесвидетельствует.
   Но вот задумался я, блуждая по черным дорогам города этого: оправдывает ли страх верующего ложь его? Быть может, меньше так он будет страдать? Пусть уж лучше он заблуждается, чем страдает, если другое ему неведомо!
   И тогда встретился я со стариком, что руководит всеми гражданами города этого и филиалов его. И рассказал я старику этому с белесыми глазами о том, что есть жизнь после смерти и что я видел ее. И рассказал я подробно, указывая все, что тот надеялся от меня услышать.
   И ликовал старик этот, словно дитя малолетнее красочному подарку, и собрал он целую площадь паствы своей, и закрыли тела их мостовой черный булыжник, и возвестил он им с балкона своего благую весть: есть, мол, жизнь вечная!
   И ликовала площадь, и ликовали кардиналы его в красных рясах, и плакали женщины, и плакали мужчины слезами счастья, и дети их, испугавшись, тоже плакали. И пели все они вместе псалмы, и восславляли Господа своего, и целовались бесчувственно, так, словно праздновали они свадьбу одновременно и похороны!
   Когда же смотрел я на слезы их, то думал, что не столько верующие боятся смерти, сколько возможности ошибиться в предмете веры своей. И оттого настойчиво так ищут они доказательств, и оттого так всему верят они, что говорят им!
   Вот путь, каким иллюзия жизнь погубить может страхом, — свой обман обнаружив. Оттого-то и шли они на костры жаркие, оттого истязали себя плетьми острыми, оттого морили они себя голодом — чтобы страхом боли своей доказать себе, что нечего им бояться!
   И тогда думалось мне, какая разница, есть ли жизнь после смерти или же нет ее, если эту жизнь, эту единственную, ту, что подлинно есть, страдал и мучился человек?
   Теперь же верующие эти обрели иллюзиям своим подтверждение, избавились от бремени страха и радовались, как дети, только дети их были испуганы, ибо никогда не видели они родителей своих счастливыми.
   И подумав так, и слезы детей увидев, я сказал старику этому и пастве его: «Я солгал вам, когда говорил, что есть жизнь вечная!» Знаешь ли ты, что ответили они мне?
   «Так верно, это и не ты говорил», — сказал мне, вперед выступив, старик с глазами белесыми. «Но кто тогда?» — спросил я его. «Он!» — вскричал старик этот и указал на распятого.
   И снова плакали они все, обливаясь слезами восторга и топя в них страх свой! Так открылось мне безумие их и глупое лжесвидетельство!
   Не хотят люди созидать — вот что понял я в городе этом, где даже дороги черны. А хотят люди, чтобы все само созидалось, и бездействие их было оправдано.
   Смерть для них — это лишь избавление от необходимости симулировать свои деяния. Не от труда каждодневного, но даже от маскарада своего устали они!
   Не из страха потому, а из жажды по самой смерти так много говорят они о царствии небесном! Что ж расстраиваться, когда умирают мертвые?
   Жив ли ты еще, друг мой? Или же и для тебя пора мне выдумывать басню?
    Твой Заратустра.
 

О добродетельных

    Брюссель
   Привет, друг мой! Пишу я тебе из города славного, где даже капуста мельчает!
   У добродетели выросли борода, копыта и пара рогов, так что даже капуста, испугавшись блеяния ее, обмельчала. Что же делать человеку там, где капуста и та прячется от повадившихся в чужой огород?
   Хоть и смешна добродетель мне, да не больно она радует, ибо подобна она слепцу-сладострастнику, что принял изгибы гитары за овалы женского тела.
   Грешно потешаться над слепцом, пусть бы даже тысячу раз он был сладострастником! Сначала верните ему зрение, а потом смейтесь! Но в силах ли вы вернуть зрение добродетели, ею утраченное?
   Добродетель ваша слепа, что же требуете от нее вы, как от зрячей? Слепой соглядатай — не соглядатай вовсе. Чего же вы спрашиваете у него, что он видел? Он видит тьму, такова, впрочем, и добродетель ваша, замешанная на страхе и на незнании слова «довольно»!
   Странную же цель поставили перед собой собравшиеся в этом городе мудрецы с эполетами! Установить в мире порядок — цель столь же недостижимая, сколь и глупая.
   Как можно установить нечто в том, что есть само по себе вечное становление, для которого даже крушение — лишь один из этапов? Можно повлиять на становление, но как же его остановишь? Легче уж солнце заставить не светить больше!
   «Каких только не видел я добродетелей, но добродетель Порядка — самая непорядочная из всех! Ибо не знаете вы другого порядка, кроме того, что сами себе придумали, так и живите же с ним и не суйтесь, куда не следует!
   Что такое добродетель ваша, как не утверждение собственной правоты вашей? Но кто же считает себя неправым? Пусть он сам покажет на себя пальцем! Нет таких, все молчат и пальцы прячут в дырявых карманах!
   И молчат они потому, что каждый себя считает истинно добродетельным, а другого недостаточно добродетельным или же недобродетельным вовсе. Как же договориться вам?
   То-то и оно, что не хотите вы договариваться и не будете. Не для того собрались! И добродетель ваша слепая для ушей предназначена вами, а не для глаз. Пыль пускаете вы теперь в уши!
   Лилейные песни поет добродетель ваша, и всякий раз меняет она тембр свой на тот, который хотят уши длинные слышать упрямцев добродетельных!
   И потому добродетель ваша — лишь музыка сопровождения, лишь маневр обходной, а защищает она то единственное, что зовется у вас гулким словом: «Еще!»
   Но скажите мне, если воцарится одна добродетель из многих, то не придется ли вам поступиться и вашей? Помните, что чем выше поднимаетесь в гору вы, тем меньше людей может на ней уместиться. Придет время, и будете вы время коротать в одиночестве полном — тот, кто выживет!
   Когда же кричите вы о благе для всех, то пугаюсь я крика вашего. Как знаете вы о моем благе? Кто сказал вам, что есть для меня благо? Когда бы были вы эгоистами, не сказали бы, что знаете благо мое, ибо было бы вам известно, что не знаю я вашего. И это была бы правда, и мы могли бы договориться!
   Но почему не говорите вы так? А все потому, что плевать вам на благо мое, ибо для вас существует лишь ваше! Так знайте же, что не существует блага самого по себе: сколько бы хищник не прятал зубы — придется ему обнажить их. И тогда рухнет все здание хваленое добродетели вашей, но не с тем рухнет оно, чтобы освободить вас, а с тем, чтобы погубить нас всех!
   Крепитесь же, осталось недолго! Но когда погибнет все от того, от чего не ожидали вы, тогда поймете вы, добродетельные, что делили вы то, что не принадлежало вам! Но будет поздно: думали вы защитить себя от пожара, а случилось у вас наводнение. Запаслись вы водой, да не запаслись спасательным кругом!»
   Так говорил я в здании огромном, где крест символизирует землю круглую. Так земля несет крест свой, когда другие носят погоны, а капуста мельчает тем временем. И хоть с виду похожа она на мозговые извилины, извилин мозговых не нашел я здесь, ибо была мне ответом новая глупость: «Есть у нас и подводные лодки!» — так отвечали мне повадившиеся в чужой огород.
   Нельзя искать то, что случится, ибо все в свой черед само о себе заявит. Но ощутить нужду настоящего и сказать самому Себе: «Довольно!» — вот, что следует эгоисту сделать. Только бы уметь быть эгоистом!
   Ты все еще ищешь или понял уже, что добродетель — лишь одинокая тень безумия? «Жизнь одна», — так, если помнишь ты, говорил друг твой — Заратустра, теперь многократно убедился он в этом.
   А если бы и была у тебя вторая жизнь, то знай, что все равно нет у тебя на нее времени, ибо даже капуста стала мельчать, скоро рогатым и вовсе нечего будет есть!
    Твой Заратустра.
 

О черни

    Тибет
   Привет, друг дорогой, шлет тебе Заратустра из места одинокого, где даже горы кажутся одинокими!
   Ну и странных же людей повстречал я здесь: жизнь свою они превратили в покой, ибо так готовятся они к смерти, которая больше для них, чем жизнь. Странно ли, что и горы кажутся здесь одинокими?
   Ходят они, как тени, эти желтые люди, говорят они тише листвы пожухшей, улыбаются только губами и шаркают по скалистым склонам протертыми своими сандалиями.
   Сначала мне понравилось среди них, но потом ощутил я, что и сам уподобляюсь я тени. «Но тени чего?!» — спросил я себя. И не было мне ответа, и только странные люди улыбались мне узкими расщелинами своих глаз, шепча, подобно листве пожухшей, загадочные слова, которые я не в силах был разобрать.
   Говорили они мне о черни, говорили тихо, говорили застенчиво. Чернь — это люди, которые умирают, но родятся в скором времени снова. Они же, эти странные люди, что шаркают по склонам в протертых сандалиях, люди эти, средь которых и горы кажутся одинокими, решили умереть насовсем.
   И тогда увидел я, что они уже умерли! Среди теней находился я, и сам чуть было не стал я тенью. Отчего же зовут они чернью тех, кто не стал еще тенью, а себя — нет, хотя сами они — тени, а тени черны! Кем еще быть теням, если не чернью?
   И тогда разъяснили мне странные люди эти, что есть чернь. «Чернь — это созидающие», — так думают эти желтые люди в протертых сандалиях, что живут среди гор, которые кажутся оттого одинокими.
   «Но что же жизнь тогда, если не созидание?» — спросил я людей этих, глядя в узкие расщелины их неморгающих глаз.
   «Жизнь — это страдание, и она иллюзорна», — ответили мне тонкие губы их.
   «Но что же реально тогда, если не жизнь?» — снова спросил я людей этих странных.
   «Реальное непостижимо», — ответили они, улыбнувшись пустыми глазами, и стали вовсе безгласны.
   Умереть в жизни — вот оно, высшее благо для тех, кто не считает себя чернью, но черен, как тень.
   «Зачем же ушли вы в горы? Там, внизу, полным-полно таких, как и вы, и даже «лучше» вас, ибо они уже умерли!» — так говорил я с тенями, чьи глаза никогда не смыкались, кроме как для временной смерти. Но не было мне ответа.
   И тогда спустился я с гор и повстречал людей там, что и вправду чернью себя считали. Они рассказывали мне, что жили прежде и будут жить впредь.
   А я спросил их — откуда знают они это, и они ответили мне, указуя на горы: «Там живут те, кто знает тайну сию лучше нас! Они говорят!»
   «Так вы можете ничего не делать, раз все и без вас продолжается?» — спросил я тех, кто именовал себя чернью.
   «Ничего не делать — то признак мудрости, мы же чернь, нам не дано!» — так отвечали мне люди, которые называют себя чернью и живут подле гор, которые показались мне от слов этих еще более одинокими.
   Дано человеку жить, но одни полагают, что это бессмысленно, другие — что неизбежно. Да, трудно кого-то из них назвать человеком, они больше похожи на чернь!
   Эгоист светится, самим Собой Других освещая, но не было таких в месте этом, где даже горы кажутся одинокими! Воистину, холодный ветер дует нам с юга!
   Одинок ли ты, друг мой милый, или ты светел?
    Твой Заратустра.
 

О тарантулах

    Оксфорд
   «Здравствуй, друг мой! Пишу тебе из города, где даже овцам запрещено умирать, — так боятся за жизнь свою люди в местечке этом!
   Странный город посетил я: здесь всякий норовит натянуть на себя шелковую мантию, покрыть голову четырехугольной шляпой, что увенчана кисточкой, и сказать вслед за этим: «Мир — это лаборатория!»
   В городе этом показали мне овцу, что не умерла, но обрела жизнь вечную. И увидел я, что не овца это, а копия копии. Но говорили мне люди с кисточками: «Это та овца, только вторая такая же!»
   И дивился я словам их: ибо не ясно мне, «та» или «такая же». Но не слушали меня лаборанты жизни и говорили мне: «Что ты путаешь нас, Заратустра! Разве не видишь ты, что победили мы смерть?!» И я смеялся в ответ им, рассказывая притчу о тарантуле:
   «Было на свете две справедливости, но одна глуха была, а другая слепа. И пошли кумушки в гости к тарантулу.
   Но слепая справедливость ямы тарантула не разглядела и потревожила сон его. Он же, проснувшись, зол был, ибо несправедливо будить того, кто не хочет вставать по собственной воле, и укусил тарантул слепую справедливость, запустив ей под кожу едкого яда из своего жала. И стала слепая справедливость извиваться, словно паяц на ярмарке, и лицо ее искажено было предсмертными судорогами.
   Но глухая справедливость не слышала ужасного крика слепой подруги своей и приняла судороги лицевых мышц ее за улыбку, а пляску агонии — за радость танцующего тарантеллу. И решила она тогда тоже приласкать рукою тарантула, ибо чудилась несправедливость ей в том, что сестра ее радуется, а она — нет.
   Еще пуще прежнего рассердился тарантул: «Что ж она — зрячая, а не видит того, что я зол!» — и укусил глухую справедливость прямо в палец, протянутый ею для ласки. Справедливость восторжествовала!
   И теперь ответьте мне, друзья мои, справедлив ли тарантул?»
   Жизнь — вот высшая справедливость, и нет другой. Остальные глухи, слепы и злы по сравнению с ней, а потому — глупы и безумны. Кто решился обмануть жизнь, самого себя обманет он прежде всего.
   Смерть для жизни — повод родиться заново! Что же лишаете вы жизнь радости ее рождения? Вечное — скучно, и лишь конечное живо, ибо ценит дарованное. Неужели же жизнь свою хотите сделать вы скучной?
   Нельзя изменить что-то, чтобы при этом все остальное не изменилось. И потому я говорю вам: «Побеждая смерть — вы множите смерть. И в стремлении вашем жизнь сохранить гонитесь вы за смертью. Ну так знайте же, что вы ее поймаете!»
   Одно отрицая, на самом деле другое отрицаете вы, а то, что отрицали вы из страха своего, — то и станет для вас единственно существующим. Вот почему жизнь ваша стала теперь смертью, ибо начали вы жизнь свою с отрицания смерти и боролись вы с ней ради нее самой!
   «Не тарантул покусился на вас, но вы напали на тарантула малого, ибо все вам мало! Вот и погубил он обидчиков. Многого хотели вы, слова "Довольно!" не знающие, и потеряли всё. А хотели бы малого, то обрели бы желанное, а значит, больше даже, чем многое.
   Хотели победить вы смерть, ибо смерть ваша безраздельно над вами властвует и понукает сердца пугливые посредством страха вашего. Но не хотели вы признать слабости своей, страшащиеся, ибо еще вы и гордецы! Требовали вы себе равенства, но нет равенства в жизни, а потому уравняли вы себя в смерти!
   И перед кем же теперь ищете вы равенства своего, если не перед самими собою? А если только перед собой вы равенства ищете, разве не есть это неравенство? А коли так, то есть ли равенство само по себе?
   Иллюзия реальна лишь в смерти, ибо она сама иллюзорна, в жизни же нет иллюзии, в ней вы ее не найдете, в ней вы ее не спрячете. Так, созидая иллюзию, вы творите смерть вашу!
   Не мстит тарантул вам, и не надейтесь! Он действует. Просто! Не устанавливает он равенства для всех в смерти, но хочет жить сам! Не верит он справедливости, но не потому, что зол, а потому, что устал от нее!