А раз так, вперед! Ведь терять мне теперь все равно было нечего.
   — Да. Вы действительно можете быть мне полезны еще в одном…
   Он изумленно поднял глаза. Боже милостивый, что за великолепный экземпляр мужчины! Я встала, перегнулась через письменный стол и на рецептурном бланке записала свой номер телефона.
   — Вы можете мне позвонить. Пока что вам известны лишь мои худшие стороны. Но у меня и хорошие есть.
18:08
   Телефон! Ах, я чувствую себя прямо-таки неотразимой. Просто не буду подходить. Пускай наговорит на автоответчик. Такие женщины, как я, в субботу вечером не сидят дома.
18:09
   — Прости, Кора, никак не могла добраться до телефона. Теперь уже можно со мной гово…
   — Алло, Йо?!
   — Почему сразу не подошла?
   — Хотела послушать, кто это.
   — Ах ты засранка. Все ждешь звонка от своего лейб-медика?
   — Ну конечно нет, то есть да, то есть фактически нет, я…
   — Скажи-ка, не слишком ли ты стара для этих дел?
   У Йо весьма прагматичный взгляд на вещи. Это порой бывает очень полезным, но в известных обстоятельствах — и оскорбительным.
   Вот уже года четыре, как Йо в своей фирме дослужилась до места руководителя отдела маркетинга и по размеру оклада оказалась по ту сторону зависти. Служебный «БМВ» черного цвета был ей очень к лицу, так же как костюмы от Dolce&Gabbaпa и безостановочно звонящий мобильник величиной с батончик «Милки Вэй».
   За четыре недели она выбрала себе постоянную марку шампанского, научилась быстро и безболезненно ставить на место особо упертых, отвечать самовлюбленным альфа-самцам, которые убеждены, что женщина на руководящей должности это фригидная, властная, косная бой-баба, которая, в сущности, желает только одного — чтобы ее основательно трахнули.
   «Видите ли, — говорила обычно Йо в таких случаях, — женщины и мужчины станут по-настоящему равноправными только тогда, когда важный пост займет некомпетентная женщина».
   Я люблю Йо. Я горжусь ее дружбой и благодаря ей поняла, как невыносимо трудно жить, имея длинные светлые кудри, объем бюста С, зад как у Наоми Кемпбелл и мозги как у старой графини Дёнхоф[14].
   Йо самая сумасбродная женщина из всех, кого я знаю, а потому озабочена тем же, что и Шарон Стоун, которая сказала: «Моя самая большая проблема — найти нормального мужика».
   А Йо не только не нашла ни одного нормального мужика, она даже подходящего психотерапевта никак не найдет. Даже у них она вызывает страх. Вот уже год как она посещает женщину-психотерапевта и живет в эротической диаспоре. Ее же, как правило, домогаются одни лишь мускулистые болваны, не замечающие, что обратились не по адресу.
   Йо нужен интеллигентный, независимый муж.
   Таковые суть
   а) редки и,
   б) главным образом, уже женаты на своей секретарше.
   Это трагедия. Мы с Йо на этом материале развили интересную теорию, которая, насколько мне известно, еще не рассматривалась ни в одном дамском журнале.
   Мужчины ищут себе жен, исходя из своих целей. Скажем, честолюбивый банковский клерк возьмет в жены такую женщину, которая вполне могла бы стать и супругой председателя правления. Чтобы выглядела дорогостоящей и желательно владела какой-нибудь редкой профессией, о которой потом могла бы забыть ради семьи и карьеры мужа.
   Большинство мужчин не выносит, если у женщины имеется цель, не согласующаяся с их собственной. Результат таков, что женщины свои цели часто меняют. Они отказываются от профессии, чтобы растить детей. Они отказываются от повышения по службе, потому что он ради своей работы должен переселиться в другой город.
   Женщины меняют цель. Мужчины меняют женщин. Проще простого.
   Йо никогда не теряла из виду своей цели, зато теряла мужчин. Ее последний друг — мы его называем сейчас не иначе как Бен Узколобый — собрался в Южную Германию. Он был учителем, но хотел переквалифицироваться в специалиста по компьютерам. «Ты внешне похожа на женщину. На самом деле — мужчина», — сказал он ей, обидевшись, когда она отказалась бросить свою работу и ехать с ним в Верхнюю Баварию. Он уехал — она горевала.
   Неужели Йо в своей наивности верила, будто ему безразлично, что она зарабатывает впятеро больше его? Будем же честными, признаем, что в этих вопросах мы остались в каменном веке. Он хочет таскать домой убитых мамонтов. Ей позволено варить из них вкусную похлебку. Йо желает сама убивать своих мамонтов. Поэтому она для мужчины — проблема.
   А вот я совсем не такая. Глядя на Йо, мне неловко в этом признаваться. Но ничего не поделаешь: порой я мечтаю, чтобы мне выдавали деньги на ведение домашнего хозяйства, чтобы у меня была прислуга, которой можно командовать, и свободное время, чтобы составлять букеты на загородной вилле, а вечером приветствовать мужа с двумя детьми на руках, благоухая новым творением фирмы «Шанель».
   Конечно, вслух об этом нельзя говорить. Я и не говорю.
   — Что случилось, Кора? Ты что, задумала стать женой врача и составлять букеты на загородной вилле?
   Ох, как неловко. Видно, я сама где-то об этом нечаянно проговорилась.
   — Не заглянешь ко мне как-нибудь? Сварили бы спагетти, посмотрели бы «Спорим, что…» Что скажешь? Помнишь, как бывало?
   Ах! Тут на сердце у меня стало совсем не хорошо.
   Я знаю Йо еще с тех пор, когда нам было семь лет. Семейство Дагельзи переехало тогда на нашу улицу. На следующий день после их приезда я положила под дверь ее родителей завернутую в газету коровью лепешку, подожгла сверток, позвонила и удрала. Отец Йо затоптал огонь, изгваздал себе штаны коровьим дерьмом, а мы с Йо стали лучшими подругами.
   Я до сих пор не устаю уважать себя за то, что решилась на, дружбу с такой хорошенькой девочкой. Йо уже тогда была красавица, и ходить с ней на пляж требовало от меня большой силы характера и душевной стойкости. Рядом с ней я была пустым местом. Ни одна собака на меня даже взглянуть не хотела, а стоило мне вставить слово, на меня смотрели так недоуменно, будто я только что из-под земли выскочила.
   Да, дружба с Йо научила меня смирению.
   — Ну так что, Кора? Не хочешь же ты, в самом деле, просидеть дома весь вечер?
   — Хотеть-то я не хочу. Но мне кажется, выбора нет.
   — Тогда слушай. Мне тут надо проработать еще несколько документов. Как только закончу, снова тебе позвоню. Или ты не подходишь, потому что он уже позвонил и ублажает тебя прямо на кухонном столе. Или ты подходишь. И тогда, уж поверь мне, я позабочусь, чтобы этим вечером нам обеим было чертовски весело.
   — Ну-у… Не знаю. Так ты когда позвонишь… Йо? Алло?
   Повесила трубку. Хорошо бы и мне сейчас проработать какие-нибудь документы.
 
   После визита к д-ру Даниэлю Хофману я словно парила в облаках. Да! Я на это решилась. Я была героиней, это ясно как день. Не важно, объявится он или нет. Я взяла судьбу в собственные руки.
   Первым делом я швырнула рецепт ортопедических стелек в мусорное ведро. Эта укороченная правая нога честно носила меня все тридцать три года моей жизни. И это, по правде сказать, были хорошие годы.
   Потом я попробовала позвонить Йо.
   — К сожалению, фрау Дагельзи нет в офисе. Она весь день будет на брифинге, — сказала ее секретарша.
   Офис? Брифинг? Доведись мне когда-нибудь нанимать секретаршу, первое, что я сделаю, так это снова введу немецкий язык в качестве официального.
   Весь день я держала прямую осанку. Я вернула свое женское достоинство. Ушла из бюро на час позже обычного, долго еще гуляла по городу. Я не желала оказаться в двусмысленном положении, сидя дома и ожидая его звонка. А кроме того, в этом есть что-то царственно-небрежное, когда женщина великодушно дарует мужчине номер своего телефона, а потом, когда тот ей звонит, она гордо отсутствует.
   И наконец — пришло мне в голову, — это ведь не важно, позвонит он или нет. В самом деле. Речь здесь идет о достоинстве женщины. Звони или не звони — мне все равно. Я царственна, внутренне сильна.
   Я была уничтожена, когда дома автоответчик поприветствовал меня саркастическим двойным нулем.
18:11
   Автоответчик одарил нас, женщин, сомнительной свободой. Прежде кавалер посылал своей обожаемой письма или же в поздний час возникал под балконом, чтобы усладить ее слух шедевром собственного сочинения. Иными словами, дама должна была ждать, чтобы не упустить его по небрежности.
   Потом настало время больших неудобств, продлившееся около семидесяти лет, — телефон был, но не было автоответчика. Иными словами, дама должна была ждать. Чтобы не упустить его. Даже если у нее — что было не радостью на заре телефонизации имелась горничная, которая отвечала на звонки и служила чем-то вроде автоответчика.
   Помню, как этак лет двадцать назад я страстно ждала одного звонка. Якоб Рёдцер, достойный всякого обожания староста нашего класса, обещал при случае взять меня с собой на хоккейный матч.
   Естественно, в нашем доме не было ни автоответчика, ни радиотелефона. В прихожей стоял аппарат с неразличимо тихим звоночком и трубкой, тяжелой, как баранья нога. Это означало, что мне нельзя было ни посидеть в своей комнате, ни включить громко музыку, ни посмотреть телевизор, ни принять душ или ванну, ни даже спуститься в кладовку за шоколадом.
   Итак, я была приговорена все послеполуденные часы проводить в продуваемой сквозняком прихожей. В частности, еще и для того, чтобы в нужный момент завладеть трубкой раньше отца.
   Как во всех традиционно организованных семьях, отец мой в качестве кормильца обладал чем-то вроде высшей власти над телевизором и телефоном. Эмансипация была еще в зачатке, и отец как глава семьи был, так сказать, единовластным ответчиком на телефонные звонки, поступавшие в нашу маленькую семью. И я подозревала, что он не только принимал и передавал сообщения, но и неподобающим образом их комментировал.
   Теперь к этому можно отнестись с пониманием. Я была единственным ребенком. А в отношении своей единственной дочери у отца довольно часто развивается инстинкт защитника, направленный только на благо, но абсолютно фатальный по своим последствиям.
   Ничего не могу доказать, но уверена, что годами он отпугивал по телефону моих поклонников или тех, которые вскорости должны были стать таковыми. Мне приходят на память обрывки разговоров:
   «Так кем же ты тогда собираешься стать?»
   «Как? Вы не желаете служить в армии?»
   «Что вы имеете в виду, когда говорите, что после десятого класса намерены оставить школу?»
   Приняв во внимание все это, я поставила складной стул рядом с телефонным столиком (а надо сказать, что мои родители, желая сохранить максимальный контроль над ситуацией, постарались сделать пространство вокруг аппарата предельно неуютным), положила на колени свой дневник и просидела так примерно час, сочиняя стихи о любви, навеянные переизбытком половых гормонов.
   Впрочем, в искусстве ожидания я тогда не была столь искушенной, как теперь. Может быть, оттого, что к тому времени прочла еще недостаточно много советов в дамских журналах, которые могли бы сдержать мою уже женскую, но еще по-детски искреннюю импульсивность.
   Как бы то ни было, после семидесятипятиминутного ожидания мое терпение иссякло. Я набрала телефон Якоба Рёддера, чтобы сказать ему, что весь последний час без остановки болтала по телефону, тогда как он, конечно, несколько раз безуспешно пытался до меня дозвониться. Но Якоба дома не оказалось. К аппарату подошла его мама, активный член родительского совета. Она спросила меня, кем же все-таки я хочу стать. Думаю, Якоб был у нее единственным ребенком. Надо ли говорить, что ничего путного из этого так и не вышло.
   Сегодня, как уже сказано, из-за отсутствия родительской опеки и наличия автоответчика и радиотелефона драматически изменилась сама феноменология ожидания. И не только для ждущего, но и для того, кто заставляет себя ждать.
   Все-таки утешительно сознавать, что до тебя всегда могут дозвониться. Как сейчас, например.
   Я лежу на софе (я люблю мою софу, она обтянута тканью под зебру, а размером — с хорошую ночлежку). Включила на полную мощность Барри Уайта. Never gonna give уои ир, never ever gonna stop. I like the way I feel about уои. Girl I just can' t live without уои![15] . Если сосредоточиться на голосе и забыть, что Барри Уайт ужасный толстяк, эта музыка действует почти как хороший секс. Одновременно работает телевизор без звука (Барбара Элигман вполне нравится мне и без всякого звука).
   Листаю старое издание «Бригитты» ( «Стать стройной, остаться стройной — мы это сумели. Четыре истории о том, как добиться успеха»).
   Ем Мiпi-Diсkтапп’s. «Шоколадно-пенные поцелуи, доносящие дыхание свежести благодаря особой упаковке». Нахожу нелепым, что больше нельзя говорить «Поцелуй негра». Raider теперь называется Twix, Ленинград снова стал Санкт-Петербургом, Карл Маркс Штадт — Хемницем. Интересно, кто во всем этом должен разбираться? Да и существует ли еще, собственно говоря, сербский бобовый суп?
   И пока я таким манером убиваю время, мой телефон лежит в пределах слышимости и досягаемости — на подушке софы, как раз у моего уха.
   Сейчас я могла бы даже сходить за сигаретами. Мой автоответчик преданно стоял бы на вахте. Но, впрочем, он мог бы стать и безжалостным свидетелем того, что в мое отсутствие никто даже и не пытался со мною связаться. А это очень обидно. Раньше хотя бы можно было воображать, что все это время телефон наверняка безостановочно звонил.
   А кроме того — и это действительно важный момент, — кто сказал, что звонивший, в данном случае д-р Даниэль Хофман, вообще хотел оставить сообщение?
   Я бы, например, на его месте дважды подумала. Ведь для него это значило бы сразу лишиться всех козырей. Он бы тогда перешел в одночасье в разряд ожидающих. Должен был бы надеяться на мой ответный звонок. Не зная, заинтересована ли я вообще в дальнейших контактах. Какое унижение!
   Нет, это чересчур замысловато. По крайней мере до тех пор, пока позиции сторон не прояснены окончательно.
 
   Во всяком случае, для первого раза свою позицию я выразила достаточно четко, оставив номер телефона в медицинском кабинете. И с каждым истекавшим часом я все меньше и меньше чувствовала себя героиней. В полночь я отправилась спать с ощущением, что вконец опозорена и превращена в совершенную дуру.
   На следующий день, еще до обеда, Йо наконец мне перезвонила. Я как раз была в студии и с помощью всех фотографических ухищрений пыталась придать убогому приставному столику («ваш верный помощник дома и на работе») хотя бы налет достоинства. Что до моего достоинства, то от него к тому времени уже ничего не осталось.
   — Кора, сейчас случилось нечто забавное.
   Голос Йо звучал непривычно смущенно. Совсем не в ее стиле.
   — Что там еще? — У меня, по правде говоря, в тот момент и своих проблем хватало. Резкая утрата самоуважения в сочетании со стремительным укорочением ноги.
   — Когда вчера вечером я пришла домой, у меня на автоответчике было сообщение.
   — Счастливая. А у меня нет.
   — Какой-то Даниэль. Хочет договориться со мной о встрече. Но я такого человека не знаю.
   Что? Как? Каким образом? Даниэль? Мой д-р Хофман? Звонит моей лучшей подруге? Я чуть не упала — пол поплыл у меня под ногами. Невероятно жестокий удар судьбы!
   Затем я попыталась взять себя в руки. Нет, я не должна стоять на пути к счастью Йо. Это ясно. Ведь не взял же мужчина мой номер с письменного стола; вместо этого он приложил усилия, чтобы разыскать личный номер Йо, который и через справочное-то не особо получишь.
   Так вот безжалостно напомнила о себе наша юность. Кто был влюблен в учителя философии? Я. Кто переспал с учителем философии? Йо!
   Но хуже всего вышло с Йоргом. Этого мальчика я обожала. Мне было тринадцать, ему семнадцать, но опережал он меня только на два класса, потому что дважды оставался на второй год. Как-то он позвонил — к счастью, моего отца не оказалось дома — и спросил, не могли бы мы поскорее увидеться. Я летела к месту встречи, радостно предвкушая потерю невинности, и что же сделал Йорг? Йорг вручил мне письмо с просьбой передать его Йо.
   Но вот что было особенно унизительно: Йо не испытывала к Йоргу вообще ни малейшего интереса. Я это восприняла как горчайшую обиду: Йо могла себе позволить отвергнуть мальчика, которого я не могла заполучить. Время ничего не изменило. Как я только осмелилась вообразить, что мужчина, увидев меня рядом с ослепительно прекрасной белокурой Йоханной, может не пасть к ее ногам и заинтересоваться мной? Горько. Катастрофа. Полное поражение! Я проиграла не только Уте Кошловски, я проиграла своей лучшей подруге.
   Может ли женщина жить с таким стыдом дальше?
   Думаю, нет.
   Я силилась овладеть собой.
   — Ты дома? Да? Тогда прокрути-ка мне сообщение.
   Боже мой! Как я была ничтожна! Как предрасположена к мазохизму! Сама себе сыпала соль на рану. Но я не желала, чтобы Йо что-то заподозрила. Мое будущее в мгновение ока рухнуло, и сейчас мне следовало проявить великодушие и вложить в руки подруги свое разбитое счастье.
   — Момент. — Я слышала, как Йо отматывает ленту. — Сейчас пойдет.
   «Добрый день. Вы набрали правильный номер, но в неудачное время. Пожалуйста, оставьте сообщение после звукового сигнала. Пи-ип».
   «Э-э, добрый вечер. Это Даниэль Хофман. Я бы охотно познакомился с вашими хорошими сторонами. Позвоните мне, если они у вас действительно есть. Мой номер 320675».
   Что? Как? Каким образом? Хорошие стороны? У меня ведь они есть? Ведь так? Как это вышло? А?
   — Что ты говоришь, Кора? Откуда вообще у этого типа мой номер?
   Вот именно, откуда? И как это вообще понимать? И?.. И тут до меня дошло. Я разразилась ревом истерического восторга.
   — У тебя что, не все дома? Кора? Можешь ты мне, наконец, объяснить, что происходит?
   Лишь через несколько минут я перестала визжать, как самая последняя девка, и вновь обрела способность к цивилизованному общению. Я рассказала Йо о моей встрече с д-ром Даниэлем Хофманом. О моем унижении. О моей укороченной ноге. О моем подвиге. И что, будучи в сильном волнении, я записала на рецепте не свой номер, а номер Йо.
   Простительная оплошность, как я полагаю. Ведь сама себе я никогда не звоню. А номер Йо набираю примерно по пять раз на дню и, наверное, могла бы назвать его, даже мучаясь в родовых схватках.
   О да! Конечно! Победа за мной. Ута Кармен Кошловски, отдавай-ка, что сперла. Кора Хюбш только что сделала свой первый шаг к самореализации!
   Я договорилась с Йо на вечер, чтобы обсудить тактику дальнейшего поведения. С этого момента каждый шаг следовало тщательно планировать.
18:17
   Нахожусь в фазе острой и болезненной влюбленности. Ни в коем случае нельзя терять самоконтроль.
   Состояние влюбленности — это постоянный риск. Если тебе как-нибудь случится быть любимой, ты можешь спокойно оставаться сама собой. Но до тех пор ты должна соблюдать известные правила игры, чтобы обеспечить себе выход во второй тур.
   И первое из этих правил однозначно гласит: после первого секса ты ему не звонишь. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. И никаких исключений это правило не допускает.
   Мужчины — бинарно структурированные существа. Это сильно упрощает обращение с ними. При условии, что сохраняешь голову ясной. Важно учитывать следующее:
   а) Для мужчины первый секс с новой женщиной — как подарок. Подарок от нее. Вот почему иные мужчины после первого раза благодарят женщин.
   б) Отсюда с необходимостью следует, что, по мнению мужчины, теперь очередь за ним. Он возвращает долг, звоня по телефону, посылая розы, являясь перед дверью без предупреждения. (Боже милостивый! Надеюсь, Даниэлю не придет в голову навещать меня внезапно! Надо же сразу напустить воды в ванну и зарядить эпилятор!)
   Мужчина чувствует себя ущемленным в своей мужественности, когда женщина его опережает. Часы и дни, пролегающие между первым сексом и следующим телефонным звонком от него, — единственное время, когда самец хозяин положения.
   в) Осложняющее обстоятельство: после первого секса женщины, как правило, точно знают, Что им нужно. Все или ничего. По правде говоря, они это знают уже после первого поцелуя. Но не все так просто. Мужчины воспринимают свободу как нечто самоценное. Одинокий волк — идеал мужского бытия. Вот отчего им нужно время, чтобы решиться.
18:19
   Ого! Уже почти полседьмого! Черт побери, как бежит время! Позвоню-ка я Биг Джиму. Зовут его, конечно, не Джим. Зовут его Буркхардт Мац. Джимом же прозвали его мы с Йо, после того как он нам проговорился — у него как раз была любовная драма, и он выпил почти полбутылки перно, — что когда был ребенком, сам связал купальные трусики своей кукле Big Jim.
   Биг Джим во многих отношениях мужчина нетипичный. Он, например, любит писать письма. И его письма единственные, которые я храню. Они чудесные.
   Хотя, конечно, жизнь его не особо богата событиями — он уже три года как siпgle[16] и, думаю, примерно столько же пишет свою магистерскую диссертацию, — зато уж все, что с ним случается, Биг Джим умеет облечь в самые восхитительные слова. Он часто влюбляется и тогда сообщает мне по телефону всякие трогательные детали вроде: «Ах, Кора, ты должна видеть, с какой грацией она закидывает назад свои волосы».
   Или: «Когда она читает, у нее на лбу точно посередине возникает маленькая вертикальная складка. Тогда она выглядит такой серьезной, что мне хочется слегка ее встряхнуть, чтобы заставить улыбнуться».
   Иногда я спрашиваю себя: есть ли в этом мире хоть кто-нибудь, кто мог бы смотреть на меня столь же внимательно и любовно? Так, чтобы я об этом не догадывалась!.. Кто-нибудь, зачарованный тем, как я иногда провожу себе костяшками пальцев по шее?.. Есть у меня такая привычка. Сначала я делала это намеренно, вычитав где-то, что так можно предотвратить появление двойного подбородка. Теперь это стало рефлексом.
   — Есть ли хоть кто-нибудь, кто втайне млеет видя, как в полдень в столовой я уминаю мучные клецки по-швабски под соусом? Пожалуй, как раз тогда я выгляжу полностью удовлетворенной.
   Есть ли хоть кто-нибудь, кто мог влюбиться в меня, услышав издали мой смех? Ведь смеюсь я довольно-таки громко! А поскольку рот у меня и без того широкий, то от смеха он становится еще шире и как бы делит лицо пополам.
   У меня с Джимом — своеобразные отношения. Мы не влюблены друг в друга, но в то же время нам, честно говоря, не очень нравится, когда влюбляется один из нас. Боимся остаться в одиночестве. Ибо быть siпgle совсем не беда, если дружишь с другими siпgles, с которыми можно говорить по душам, печалиться и радоваться. Но каждый, кто вдруг покидает этот интимный «клуб одиноких сердец», заставляет нервничать остающихся. Ибо каждый может однажды оказаться в одиночестве. А это уже совсем не забавно.
18:20
   — Мац слушает.
   — Скажи-ка, Биг Джим, девушкам обычно приходится ждать твоих звонков?
   — Алло, Кора? Ты где? В чем дело? Что там за шум?
   — Я лежу в ванне, расслабляюсь, доливаю горячую воду. Слушай, скажи правду. Вот ты, к примеру, переспал с женщиной, и сколько ты потом выжидаешь, прежде чем ей снова позвонить?
   — Если я хочу переспать с ней еще как-нибудь, то в ту же ночь спрошу ее, не хочет ли она за меня замуж.
   — Да говори же серьезно!
   — Она симпатичная? Блондинка? Полногрудая?
   — Оставь идиотские шутки.
   — О'кей! Слушай же. В последний раз — это я еще точно помню — я принес ей букет аккypaт на следующий вечер. Плюс к тому у меня с собой была полная сумка продуктов для импровизированного пикника.
   — Ну и?..
   — Знаешь ли, мне показалось, что она была малость обескуражена.
   — Воображаю. Может быть, она как раз накладывала косметическую маску!
   — О нет. Она выглядела восхитительно. Кроме того, у нее была такая прелестная манера подергивать себя за мочки ушей, когда она начинала нервничать. Потом она откинула волосы назад и…
   — И что тогда случилось с пикником?
   — А ничего. Она меня и на порог-то не пустила, сказала, что у нее гости. А в комнате — я сам слышал — работал телевизор. Вот так. Я ей потом еще три раза оставлял сообщения на автоответчик. Она не ответила.
   — Бедняга. Но такая женщина, конечно же, ничего для тебя не значила?
   — Само собой! И вообще, скажи на милость, кто из женщин мог бы стать для меня чем-то невероятным? Но давай лучше не будем в этом копаться. Итак, ты хочешь знать, как долго еще тебе ждать?
   — Да. Нет. То есть теперь пожалуй да, чисто теоретически.
   — Ясно.
   — Но, Джим…
   — Да?
   — Этот тип, то есть тип человека, он не такой, как ты. Понимаешь? Он скорее такой… ну, в общем… типичный мужчина.
   — Понимаю. Эгоцентрическое ничтожество, карьерист с нулевой способностью к сопереживанию, привыкший, что за ним толпами увиваются женщины?
   — Примерно так.
   — Возможно, в таких делах я не самый лучший советчик. Но погоди-ка. У меня тут как раз сидят Клаус и Ханнес. Ты принимай пока свою расслабляющую ванну, а я с ними об этом потолкую. Включи факс. Мы сейчас пошлем тебе домой stateтeпt[17] двоих или троих опытных мужчин. Не хочешь потом сходить с нами в Макс-бар?
   — Э-э, понимаешь… у меня тут вроде кое-что намечается. Но если не выйдет, то я могу еще раз…
   — Понимаю, понимаю. Позвони мне, если он не объявится. — Он хихикнул — идиот! — а где-то рядом его пьяные кореши уже орали ему: «Твое здоровье!»