– Вы не знаете этих городков... Если я правильно раскрыл вас, как выражаемся мы в «Фэрфаксе», то в данный момент вы думаете вот о чем: кандидату в резиденты 25L лучше бы побродить побольше сейчас по улицам Вашингтона и Нью-Йорка, ибо не скоро он увидит их вновь.
   – После того как вы создадите агентурную сеть, мы уже не сможем рисковать, переправляя вас назад, поскольку будем исходить из того, что вы и далее станете расширять ее. Если же по какой-то причине вы вылетите из Лиссабона в одну из союзнических стран, то противник скрупулезно изучит все ваши передвижения за предыдущие несколько месяцев. А это поставит под угрозу буквально все. Но если вы не станете совершать зарубежных поездок, то ни вам лично, ни вашим интересам ничто не будет угрожать. Этому нас учит опыт англичан. Многие их агенты годами живут на месте, и никто их не трогает.
   – Не слишком приятная перспектива.
   – Вы – не сотрудник МИ-5. Мы отправляем вас туда лишь на время. Война же не вечно продлится.
   Теперь настала очередь Сполдинга улыбнуться. Улыбнуться улыбкой человека, не знающего точно, что и сказать.
   – В этом какая-то несуразица... В словах «Война же не вечно продлится»...
   – Почему?
   – Мы же еще не участвуем в ней.
   – Мы – да. Но вы – участвуете, – заметил Пейс.
   2
   8 сентября 1943 года
   Пенемюнде, Германия
   Человек в полосатом костюме от модного портного с Альтештрассе с недоверием смотрел на трех мужчин, сидевших за столиком напротив него. Это были сотрудники лаборатории. На лацканах их белых халатов красовались красные металлические значки, открывавшие трем этим ученым доступ в помещения научного центра, закрытые для всех, кроме элитарного слоя служащих Пенемюнде. К отвороту пиджака прибывшего из Берлина мужчины был прикреплен такой же точно значок, служивший в данный момент его опознавательным знаком. Он сам не знал, стоило ли ему или нет выставлять на вид эту бляху.
   Но без сомнения, сейчас ему хотелось бы лишь одного – чтобы у него на пиджаке не было никакого значка.
   – Я не могу согласиться с вами, – произнес он спокойно. – Это же абсурд.
   – Тогда пройдемте с нами, – предложил сидевший посередине ученый и кивнул коллеге справа от него.
   – К чему откладывать? – сказал третий, мужчина.
   Все четверо встали со своих мест и направились к стальной двери, которая вела в апартаменты научного центра. Каждый из них отколол значок с лацкана и прижал к серой пластинке в стене. И всякий раз, когда кто-то проделывал это, зажигалась небольшая белая лампочка, выключавшаяся через пару секунд. Время достаточное, чтобы сфотографировать желающего пройти внутрь. По окончании сей процедуры шедший последним мужчина, один из сотрудников Пенемюнде, открыл дверь, и все вошли в вестибюль.
   Если бы потом из помещения вышло только трое, или пятеро, или любое число людей, не соответствующее числу вошедших в помещение и запечатленных на фотографиях граждан, тотчас же сработала бы сигнализация.
   Четверка прошла молча по длинному белому коридору. Прибывший из Берлина человек шел впереди рядом с ученым, сидевшим за столом посередине и, судя по всему, выполнявшим в данное время обязанности экскурсовода.
   Подойдя к лифтовой площадке, они повторили тот же ритуал с красными значками, серой пластинкой и вспыхивавшей лишь на пару секунд белой лампочкой, что и при входе в здание. На этот раз под пластинкой зажглась цифра 6.
   И тут же толстая стальная панель отошла с глухим звоном в сторону, открывая доступ в кабину лифта номер шесть, куда и ступили трое ученых с их гостем.
   В лифте было обозначено восемь этажей, четыре из которых располагались под землей. Когда кабина достигла самого нижнего этажа Пенемюнде, они вышли и снова проследовали по белому коридору, пока их не встретил высокий охранник в плотно облегающей зеленой форме и с кобурой, пристегнутой к широкому коричневому поясу. В кобуре же покоился «люгер-штернлихт» – выполненный по спецзаказу пистолет с оптическим прицелом. Одного взгляда на фуражку дежурного было достаточно, чтобы понять, что это оружие изготовлено для гестапо.
   Офицер гестапо сразу узнал трех ученых и небрежно кивнул им. Зато человек в полосатом костюме привлек его внимание. Охранник жестом приказал незнакомцу отстегнуть красный значок.
   Тот подчинился. Гестаповец забрал у него бляху, подошел к телефону, висевшему на стене коридора, и нажал несколько кнопок. Затем назвал имя берлинца и стал ждать. Ожидание длилось секунд десять.
   Повесив трубку, он повернулся к человеку в полосатом костюме. Самодовольное выражение исчезло с его лица.
   – Простите за задержку, герр Штрассер. Я должен был бы знать... – Гестаповец вернул берлинцу значок.
   – Не стоит извиняться, герр оберлейтенант. Ваши извинения понадобятся лишь в том случае, если вы не станете справляться со своими обязанностями.
   – Danke, – поблагодарил берлинца охранник и посторонился, пропуская всех четверых.
   Они подошли к двойной двери. Щелкнул замок. Наверху вспыхнули белые лампочки. Когда же ученые с берлинцем входили в дверь, их снова сфотографировали.
   Коридор, в котором они теперь оказались, был окрашен в темно-коричневый цвет. После ярко освещенных холлов глаза Штрассера не сразу привыкли к царившему тут полумраку, который не в силах были разогнать небольшие, светившиеся тускло потолочные лампы.
   – Прежде вы никогда здесь не бывали, – обратился к берлинцу ученый, выступавший в роли экскурсовода. – Подобное освещение задумано одним инженером-оптиком. Он хотел, чтобы глаза отдыхали после яркого света микроскопов. Однако большинство нас считает, что это пустая затея.
   В конце длинного темного коридора была еще одна дверь. Штрассер машинально потянулся к значку, но сопровождавший его ученый замахал головой и сделал рукой отрицательный жест.
   – Здесь недостаточно света для фотографирования, и поэтому в данном случае охранное устройство находится внутри.
   Дверь открылась, и все четверо вошли в большую лабораторию. У правой стены на рабочих, ярко освещенных столах стояли мощные микроскопы. К каждому столу был придвинут стул. Слева также – столы и микроскопы, но их было меньше, а стулья и вовсе отсутствовали: они здесь только бы мешали собравшимся на совещание ученым смотреть в одни и те же линзы.
   Дверь в конце комнаты вела в обшитую толстыми стальными листами кладовку семи футов в длину и шириной четыре фута. На двери – две ручки и колесо, блестевшие серебряной краской.
   Ученый, сопровождавший берлинца, приблизился к ней.
   – В нашем распоряжении – пятнадцать минут, после чего часовое устройство заблокирует все панели и ящики. Я решил закрыть хранилище на неделю. Если, конечно, вы не станете возражать.
   – А вы уверены, что я соглашусь на это?
   – Да. – Ученый повернул колесо вправо, а затем влево. – Цифровой шифр меняется автоматически каждые двадцать четыре часа, – пояснил он и, придав колесу окончательное положение, занялся ручками: верхнюю опустил, а нижнюю поднял.
   Послышался щелчок, и ученый открыл дверь.
   – Здесь хранятся используемые в Пенемюнде инструменты и детали, – повернулся он к Штрассеру. – Сейчас вы сами их увидите.
   Штрассер ступил в кладовую. Внутри в пять рядов, от пола до потолка, размещались стеклянные поддоны. По сто в каждом ряду, всего же – пятьсот.
   Пустые емкости помечались белой полосой и словом «auffullen»[3].
   Полные – черными полосами.
   Пустые поддоны занимали четыре с половиной ряда.
   Штрассер подошел к ним поближе, снял крышки с некоторых из них и, ознакомившись с их содержимым, обратился к ученому:
   – И это – единственное ваше хранилище?
   – Да. У нас сейчас всего лишь шесть тысяч комплектов. Сколько же потребуется их для наших экспериментов, одному лишь Богу известно. Сами можете видеть, надолго ли хватит нам всего этого.
   Штрассер взглянул ученому в глаза:
   – Вы понимаете, что говорите?
   – Конечно. Мы сможем провести только часть необходимых исследовании. И все. Пенемюнде ожидает крах.
* * *
   9 сентября 1943 года
   Северное море
   Из-за плотной завесы облаков, нависшей над Эссеном, эскадрилья бомбардировщиков «Б-17» не смогла нанести удар по этому городу, и тогда командир, несмотря на возражения остальных пилотов, наметил другую цель – судоверфь к северу от Бремерхафена. Данное место пользовалось у летчиков дурной славой. И вполне заслуженно. Указанный объект денно и нощно охраняли «мессершмитты» – самолеты-перехватчики, экипажи которых, прозванные отрядами самоубийц, комплектовались из «штук»[4]– молодых сорвиголов из маньяков-нацистов, рвавшихся в бой и шедших чуть что на таран. И не обязательно из-за отважной своей натуры: нередко подобный поступок объяснялся их неопытностью или, того хуже, – плохой подготовкой.
   Северное предместье Бремерхафена в данный момент представляло собой лишь цель номер два. Когда же оно было главной целью, бомбардировщикам придавался эскорт из истребителей Восьмой воздушной армии, снятый тотчас, как только этот район стал для бомбардировочной авиации второстепенным объектом.
   Командир эскадрильи был человеком упрямым: недаром же он выпускник Уэст-Пойнта[5]. И поэтому наметил не просто нанести бомбовый удар по вражескому объекту, а сделать это с малой высоты, что обеспечивало наибольшую точность попадания в цель. Его заместитель, находившийся в самолете, шедшем во фланге, пытался урезонить своего начальника, убеждая того, что даже при наличии боевого эскорта бомбить с такой высоты чистейшей воды безрассудство, без сопровождения же штурмовой авиации и истребителей и вовсе безумно, учитывая мощный зенитный огонь, который непременно откроют по ним. Но командир, оборвав резко помощника, отдал распоряжения относительно курса и прервал радиосвязь.
   Как только бомбардировщики вошли в воздушный коридор над Бремерхафеном, отовсюду взметнулись в поднебесье немецкие истребители, а зенитные орудия обрушили на эскадрилью огненный шквал. Самолет командира стремительно пошел на снижение для нанесения точного бомбового удара, но был тут же сбит.
   Заместитель командира, ценя жизнь пилотов и самолеты больше, чем начальствовавший над ними воспитанник Уэст-Пойнта, приказал немедля сбросить к чертовой матери все бомбы и, освободившись от груза, как можно быстрее набрать высоту, где их не достал бы зенитный огонь и истребители уже не так им были бы страшны.
   Однако для некоторых экипажей данный приказ запоздал. Один из бомбардировщиков загорелся и вошел в штопор, оставив в небе трех парашютистов. Еще две машины получили такие серьезные повреждения, что начали сбрасывать высоту. Летчики и остальные члены воздушных команд подбитых самолетов поспешили спрыгнуть с парашютами. Те, кто оставался в живых. Остальные бомбардировщики, преследуемые «мессершмиттами», продолжали набирать высоту. Поднимались все выше и выше, пока не оказались наконец в безопасности. И тогда поступило распоряжение надеть кислородные маски. Но, как выяснилось, некоторые из них не давали никакого эффекта.
   Четыре минуты спустя остатки эскадрильи шли уже чистым, безоблачным полуночным небом, казавшимся особенно ясным в условиях субстратосферы с ее разреженным воздухом. Сияли неправдоподобно яркие звезды, лила свой свет невероятно огромных размеров луна.
   Путь был свободен.
   – Штурман, – раздался в наушниках усталый голос заместителя командира, – будьте добры дать курс. На Лейкенхит. Какое-то время никто ему не отвечал. Потом он услышал:
   – Штурман убит, полковник. Нельсона нет больше в живых. – Это сообщил пулеметчик.
   Вдаваться в подробности не было времени.
   – Выполняйте команду, экипаж-три! – приказал полковник, находившийся во второй машине. – Навигационная карта у вас.
   Курс был дан. Уцелевшие бомбардировщики, сгруппировавшись, сбавили высоту и, скользя под облаками, повернули в сторону Северного моря.
   Прошло пять минут... семь... двенадцать... А потом и все двадцать. Видимость была прекрасная, и они должны были бы заметить побережье Англии по крайней мере минуты две назад. Пилоты недоумевали. Кое-кто из них поделился сомнениями с полковником, взявшим на себя теперь командование эскадрильей.
   – Третий, вы точно выверили курс? – спросил он.
   – Разумеется, полковник, – послышалось в ответ.
   – Есть ли у кого замечания? – обратился командир к штурманам других боевых машин.
   Оказалось, замечания были. Курс, высказывалось мнение, нуждался в корректировке.
   – Дело, по-видимому, не только в координатах, полковник, – заметил вдруг капитан из бомбардировщика номер пять. – Мне, например, не удалось следовать в точности вашему распоряжению.
   – О чем, черт подери, вы толкуете?
   – Согласно вашим указаниям, мы должны держаться курса два-три-девять. Но на приборе у меня другие данные. Думаю, в нем какие-то неполадки...
   Ему не дали договорить: в наушниках, перебивая друг друга, зазвучали голоса остальных пилотов поредевшей эскадрильи.
   – У меня – один-семь...
   – Я иду курсом два-десять-два. Мы движемся прямо на...
   – О Боже, на моем индикаторе – шесть-четыре...
   – А я и не смотрю на стрелки: они показывают невесть что. И затем наступила тишина. Все вдруг поняли. Поняли, что случилось нечто такое, что никак не укладывается в голове.
   – Полагаться на приборы больше не будем, – прервал затянувшееся молчание командир эскадрильи. – Попробуем так дотянуть до базы.
   Облака наверху расступились. Ненадолго, но и этого было Достаточно, чтобы сориентироваться по солнцу.
   – Вроде бы мы летим строго на северо-запад, полковник, – послышался в наушниках голос капитана из машины под номером три.
   И снова – молчание. Опять же прерванное полковником, который сказал:
   – Я поговорю сейчас кое с кем. Проверьте, у кого сколько горючего. Хватит на десять-пятнадцать минут, как у меня?
   – Мы давно уже в воздухе, полковник, – отозвались с машины номер восемь. – Указанное время для нас – предел, больше нам не протянуть.
   – Я полагаю, мы сбились с курса минут пять назад и теперь кружим на месте, – высказал мнение пилот бомбардировщика под номером восемь.
   – Думаю, это не так, – возразили с самолета номер четыре. Полковник, находившийся в машине под номером два, на частоте, предусмотренной лишь для экстренных случаев, попытался связаться по радио с Лейкенхитом.
   – Вы совсем близко от нас, насколько мы можем судить, – услышал он английскую речь. – А если точнее, в ничейной зоне, неподалеку от прибрежной оборонительной линии. И держите курс на Данбар, у шотландской границы. Как занесло вас сюда, полковник? – Хотя говоривший был явно взволнован, он четко формулировал свои мысли.
   – Господи помилуй, не имею понятия! Можем мы где-то тут сесть?
   – Наши посадочные полосы не приспособлены для приема стольких машин одновременно. Если бы речь шла об одной или двух, тогда другое дело.
   – Заткнись, сукин сын! И немедленно дай курс!
   – Но мы и в самом деле не в состоянии принять вас...
   – Перестань трепать языком! Нам и так изрядно досталось! И топлива едва ли хватит и на шесть минут! Давай же, я жду!
   Тишина в наушниках длилась четыре секунды. А затем заговорили из Лейкенхита – твердо, решительно:
   – Полагаем, вы находитесь вблизи побережья Шотландии. Сажайте самолеты на воду... Мы постараемся прийти к вам на помощь, ребята!
   – Лейкенхит, мы – это одиннадцать бомбардировщиков! А не стая уток!
   – У вас нет времени, командир эскадрильи... Это все, что сможете вы сделать, исходя из реально сложившейся обстановки. И ко всему прочему мы не посылали вас туда. Садитесь же прямо в море. Остальное – наша забота... И да хранит вас Господь!

Часть первая

Глава 1

   10 сентября 1943 года
   Берлин, Германия
   Министр вооружений Германии Альберт Шпеер поднимался по ступеням министерства воздушных сил, расположенного у Тиргартена. Он не замечал, что струи проливного дождя хлестали его по лицу, что его плащ расстегнулся, а китель и рубашка промокли. Министра душила ярость. Она буквально бесила его.
   Безумие! Непростительное безумие!
   Промышленные ресурсы Германии были на исходе. А ведь он может разрешить проблему. Необходимо привлечь весь промышленный потенциал оккупированных стран, их ресурсы рабочей силы. Нужны рабы!
   Производство падает, актам саботажа нет конца.
   А чего еще ждать?
   И вот теперь пришло время жертв! Гитлер не может уже больше быть всем для народа, кумиром для всех! Он не дал людям ни роскошных «мерседесов», ни оперных театров, ни первоклассных ресторанов. Зато у Германии танки, снаряды, корабли, самолеты. А это для фюрера – главное!
   Но ему так и не удалось изгладить из памяти людской революцию 1918 года.
   До чего же нелепо все! Человек, по воле своей созидавший историю и уже приближавшийся к осуществлению абсурдной идеи создания тысячелетнего рейха, вовсю спекулировал на многовековых чаяниях необузданной черни и недовольных масс.
   Шпеер размышлял о том, сумеют ли будущие историки отметить сей факт. Смогут ли они осознать в полной мере, как нелегко было Гитлеру удерживать свою власть над соотечественниками. Какой он испытывал страх, когда узнавал, что производство потребительских товаров упало ниже прогнозировавшегося уровня.
   Какой-то бедлам!
   И все же он, рейхсминистр вооружений, держит под контролем ситуацию, сколь бы ужасной она ни была. И помогает ему в этом его вера в то, что время работает на него. Ждать осталось каких-то несколько месяцев, самое большее – шесть.
   Как-никак у него – Пенемюнде.
   Пенемюнде же – это ракеты.
   Пенемюнде решает все!
   Пенемюнде – истинный символ победы. Он обратит в руины и Лондон, и Вашингтон. Правительство Англии и США убедятся в тщетности своих попыток продолжать войну, пожирающую все новые и новые жертвы.
   Те, у кого достанет ума, сядут за стол переговоров и заключат с Германией разумные, приемлемые для нее соглашения.
   Все это будет. Если даже для достижения данной цели придется унять лишенных здравого смысла людей. Включая и Гитлера.
   Шпеер знал, что не он один думает так. Фюрер явно начал сдавать. Окружил себя людьми недалекими, равными ему по интеллекту, с которыми только ему и легко. Однако дело зашло уж слишком далеко, создавая реальную угрозу рейху. Вчерашний виноторговец становится министром иностранных дел! Мелкий партийный функционер – министром по восточным вопросам! А бывший летчик-истребитель отвечает за экономику всей страны!
   Да и сам он, Шпеер, не исключение. Некогда – скромный, не известный никому архитектор, а ныне – министр вооружений.
   Пенемюнде изменит все это.
   И изменит его самого. Возблагодарим же заранее Господа Бога!
   Но такое свершится лишь в том случае, если ему удастся сохранить Пенемюнде. Нет никаких сомнений в том, что этот научный центр успешно справится с постановленной перед ним задачей и создаст наконец то, ради чего и был он учрежден. Если же Пенемюнде не будет, Германия проиграет войну.
   Тем не менее, кое-кто ставит под сомнение эффективность работы Пенемюнде. А этого делать нельзя, если не хочешь, чтобы Германию ждало поражение.
   Капрал в парадной форме распахнул перед ним дверь. Шпеер вошел и увидел: места за длинным столом заняты лишь на две трети. Сидящие разделились на несколько групп. Границей между ними служили пустые стулья. Казалось, что все в чем-то подозревали друг друга. Собственно, так оно и было.
   Шпеер стал во главе стола. Справа от него сидел единственный во всей этой компании человек, которому он мог доверять безраздельно. Франц Альтмюллер.
   Альтмюллер – сорокадвухлетний циник, высокий, светловолосый, аристократического вида, истинный ариец, символ Третьего рейха. Он не разменивался на расовую чепуху, никогда не упускал собственной выгоды и был готов договориться с любым, если это сулило прибыль.
   Это то, что знали все.
   Близким соратникам он не лгал.
   Во всяком случае, тогда, когда лгать было невыгодно.
   Шпеер был не только соратником Альтмюллера, но и старым другом его. Их семьи издавна проживали по соседству. Отцы их, не ограничиваясь просто добрососедскими отношениями, нередко совместно участвовали в тех или иных торговых операциях, а матери дружили со школьной скамьи.
   Альтмюллер унаследовал от отца предпринимательскую жилку. Он проявил себя исключительно талантливым бизнесменом и заслуженно пользовался славой высококвалифицированного эксперта в вопросах, касавшихся управления промышленными предприятиями.
   – Доброе утро, – поздоровался Альтмюллер, стряхивая воображаемую пылинку с лацкана кителя. Он носил военную форму гораздо чаще, чем требовали правила.
   – Не похоже, что оно доброе, – отозвался Шпеер, опускаясь на стул.
   Люди, сидящие вокруг стола, тихо переговаривались. Все посмотрели в сторону Шпеера, но тут же отвели взгляды, готовые в любой момент прекратить разговоры.
   Ждали, когда Альтмюллер или сам Шпеер поднимется со стула и обратится к присутствующим. Это будет сигналом к соблюдению тишины. До этого же лучше вести себя как раньше. Излишнее внимание может быть воспринято как проявление страха. Чувствовать же страх, как представлялось кое-кому, – значит признавать свою вину. Понятно, попасть под подозрение не желал ни один из присутствующих.
   Альтмюллер открыл коричневую папку и положил ее перед Шпеером. В ней был список приглашенных на совещание. Присутствовали три группы, у каждой был свой негласный лидер и свой оратор. Шпеер незаметно, как ему казалось, оглядывал собравшихся, чтобы удостовериться в том, что все три лидера на месте.
   В дальнем конца стола, сверкая великолепием своей генеральской формы, увешанной наградами за тридцать лет службы, сидел Эрнст Лейб, ведавший материально-техническим обеспечением армии. Среднего роста, богатырской силы человек, он отлично выглядел в свои шестьдесят с лишним лет. Лейб курил сигарету, вставив ее в мундштук из слоновой кости. Взмахом руки с сигаретой он привык обрывать разговоры с подчиненными в тот момент, когда это было необходимо. Порой Лейб был смешон, но тем не менее не утратил своего влияния. Гитлер любил его и за импозантный военный вид, и за его способности.
   В середине стола, слева, сидел Альберт Феглер. Наблюдательный и энергичный, он управлял промышленностью рейха. Тучной фигурой своей напоминал бургомистра. Его толстое лицо могло мгновенно менять выражение. Он был смешлив, но смех его был резким и неприятным и выражал не удовольствие, а скорее злобу. Феглер идеально подходил к занимаемой им должности. Он до смерти обожал усаживать лидеров соперничавших группировок за стол переговоров, во время которых с успехом справлялся с ролью посредника, что было не столь уж и сложно ему: практически все они боялись его.
   Напротив Феглера, немного правее, ближе к Альтмюллеру и Шпееру, находился Вильгельм Занген, представитель рейха в Немецкой промышленной ассоциации. Этот тонкогубый, болезненно худой – скелет, обтянутый кожей, – и к тому же начисто лишенный чувства юмора человек испытывал подлинное наслаждение, изучая и разрабатывая графики и схемы. Когда он волновался, на его покатом лбу, под носом и на подбородке выступал пот. Сейчас он сильно вспотел и непрерывно утирался платком. Внешность Зангена никак не выдавала в нем отчаянного спорщика. Но в споры он вступал лишь во всеоружии фактов.
   Какие все тут важные, подумал Шпеер. Он понимал, что, если бы не был так зол, собравшиеся здесь особы, возможно, и внушали бы ему трепет. Альберт Шпеер был честен в самооценках: он понимал, что не производит впечатления властной фигуры. Он всегда испытывал затруднения, когда ему приходилось говорить с враждебно настроенными людьми. Но сейчас они занимали оборонительные позиции. Он не хотел запугивать их, ему нужна была их поддержка.
   Необходимо найти выход из сложившейся ситуации. Германию надо спасать.
   Он должен отстоять Пенемюнде.
   – С чего ты предлагаешь начать? – обратился Шпеер к Альтмюллеру так, чтобы никто не сидящих за столом не услышал его.
   – Все равно. Так или иначе, час мы потратим на шумные, скучные, бестолковые споры, прежде чем придем к чему-либо конкретному.
   – Меня не интересуют их аргументы...
   – Они начнут ссылаться на разные обстоятельства.
   – И этого мне не надо. Я жду лишь одного – принятия решения по данному вопросу.
   – Перед тем как оно будет принято, в чем я, откровенно говоря, сомневаюсь, тебе придется выслушать поток пустословия. Конечно, нельзя исключать того, что мы извлечем из нынешней встречи какую-то пользу. Но я особо не надеюсь на это.
   – И что же дальше?
   Альтмюллер посмотрел Шпееру в глаза:
   – Я не уверен, что мы вообще в состоянии решить стоящую перед нами проблему. И если все же решение ее существует, то найдем мы его не за этим столом... Впрочем, я могу и ошибаться. Почему бы прежде не послушать, что скажут нам тут?
   – Может, откроешь заседание? Обратишься к ним с вступительным словом? А то, боюсь, я сорвусь.