Премьер лежал, развалившись в шезлонге, и навязанным на ниточку протоколом заседания совета министров дразнил пушистого сибирского кота.
   – Коста! – позвал гофмейстер.
   Премьер дернул бумагу вверх, кот подпрыгнул и распластался на полу всеми четырьмя лапами, вызвав довольную улыбку на лице государственного мужа.
   – Коста! Я тебе говорю, черт побери!
   Премьер лениво повернул голову и разгневанно поджал губы.
   – Послушайте, маркиз, – сказал он, – я положительно возмущен вашим поведением. Во-первых, я не потерплю, чтобы мне мешали в то время, когда я обдумываю проблемы международного равновесия, а во-вторых, ваш титул и древность вашего рода обязывают вас к знанию этикета и владению слогом порядочного общества.
   Гофмейстер всплеснул руками.
   – Подумаешь!.. Тогда я должен довести до сведения вашей светлости, что адъютант заморского стервятника просит свидания с нашим курчонком.
   – Ну и что же?
   – Что делать?
   – Что делать? – премьер протяжно зевнул и погладил кота против шерсти, – главное – не торопиться. Его нужно выдержать в приемной.
   Гофмейстер покачал головой.
   – Коста! – произнес он с горечью, – я вижу, что власть портит всех людей. Я никогда не думал, что ты можешь стать такой скотиной, чтобы заставлять ждать подневольного человека.
   – Молчи! – вскрикнул быстро премьер, – молчи, старый дурак, или я заткну тебе горло хвостом этого кота. Можно подумать, что этот адъютант из нашей породы, если ты так близко принимаешь к сердцу его ожидание. Успокойся! Он сделан из того же теста, что и его хозяин. Довольно они тешились над Аткиным, и пусть меня пекут на том свете, как карася на сковородке, если я не покажу этим напыщенным шарлатанам, что Итль очень горячая игрушка, которую нельзя хватать голыми руками. Пойдем к нему.
   Премьер пощекотал кота за ухом и направился к ожидающему адъютанту.
   – Вы желаете видеть его величество? – спросил он, небрежным кивком ответив на поклон офицера.
   – Да, и как можно скорее. Я жду уже четверть часа, – ответил адъютант с явным неудовольствием.
   Премьер изобразил на своем лице презрительное сожаление.
   – К несчастью, его величество сейчас занят и не может принять.
   – Но я имею приказ сэра Чарльза Орпингтона лично повидать короля.
   – Милый юноша, – наставительно ответил министр, – приказы вашего начальства исполняются на ваших кораблях, здесь могут исполняться только приказы моего повелителя. Благоволите передать мне поручение лорда Орпингтона.
   Офицер покраснел.
   – Если вы настаиваете – пожалуйста. Но я передам сэру Чарльзу, что я не был допущен…
   – Так в чем дело? – переспросил премьер, рассеянно смотря на свои ботинки.
   – Сэр Чарльз желает видеть короля и просит его приехать.
   – Передайте лорду Орпингтону, что его величество будет ждать его у себя в полдень.
   – Но я сказал, что лорд Орпингтон желает, чтобы король приехал к нему…
   Премьер сурово посмотрел на офицера.
   – Короли не ездят! Ездят к королям! Я считаю дальнейший разговор на эту тему излишним.
   Офицер закусил губу, поклонился и удалился.
   – Ты с ума сошел? – вскрикнул Атанас.
   – Что? Мне жаль тебя… Ты можешь смеяться надо мной, как над дураком, и все же… Я знаю, что это не королевство, а шантан, что это не король, а швабра, я ненавижу всех королей в мире, но… тут и есть но… Я чувствую сейчас себя представителем народа… Да… да, хохочи, лопни от смеха, но, пока я здесь, я не позволю, чтобы этот скулодроб плевал в лицо нации. И пока я здесь, я, бывший шулер, бродяга, пока я на посту премьера этой страны, – я не допущу, чтобы зарвавшийся бурбон командовал нами, как новобранцами.
   – Что с тобой? – спросил изумленный гофмейстер, – ты разволновался, как селедка, попавшая в сеть. Откуда у тебя такой патриотизм?
   – Патриотизм? Осел!.. Если я и стал премьер-министром, то только для того, чтобы покончить с этой игрой в государство, чтобы облегчить путь сюда тем, идущим с севера, к которым лежит моя душа. Но я не хочу, чтобы вся нация лежала под генеральским сапогом. Иногда жизнь требует пафоса отечества, и он у меня появился. А твой кругозор узок, как ушко иголки…
   И премьер отправился в покои короля, покинув озадаченного гофмейстера.
   Вскоре он снова вышел на террасу и возобновил свою игру с котом.
   Но в полдень его занятие было прервано докладом о прибытии генерала Орпингтона.
   Сэр Чарльз мерял приемную дворца огромными шагами, и в такт шагам шпоры его звенели быстро и грозно.
   Он взглянул на вошедшего премьера, как лев на падаль.
   – Где король?
   – Вы изволите спрашивать о его величестве?
   Сэр Чарльз пристально взглянул в лицо премьеру. Оно было спокойно и сурово.
   – Да! Я спрашиваю, где король?
   – Его величество ждет вас в угловой приемной. Я прошу вас последовать за мной.
   В угловой приемной, венецианское окно которой выходило в густую синеву залива, король Максимилиан, в том же белом мундире, в котором он был на историческом заседании парламента, поднялся из-за письменного стола и сделал два шага навстречу сэру Чарльзу.
   Лицо у него было смущенное, но держался он твердо. Премьер дал ему инструкции, как вести себя.
   – Я очень рад посещению вашего превосходительства, – сказал он, протягивая руку с радушной улыбкой.
   Сэр Чарльз остановился перед ним и скрестил руки на груди.
   – Это что за комедии? – сказал он, дрожа от гнева, – на каком основании вы отказали в приеме моему адъютанту?
   Король вздрогнул, но, встретив за спиной разгневанного представителя Наутилии твердый взгляд премьера, сказал тихо и вежливо:
   – Я прошу простить меня, ваше превосходительство, но я был занят докладом военного министра.
   – Что? – спросил сэр Чарльз, – вы были заняты? Вы? Вы, кажется, не на шутку вообразили себя великим монархом? Вы, кажется, забываете, что вы были всего неделю тому назад безработным шалопаем и что я сделал вас королем?
   Максимилиан поднял голову. Одутловатые щеки его порозовели, он сжал пальцы рук.
   – Ваше превосходительство! Здесь вы разговариваете не со мной, а с королем Итля. Из уважения к вашему монарху вы должны помнить об этом.
   – Как? – вскрикнул, отступая в изумлении, сэр Чарльз, – вы осмеливаетесь сравнивать себя с моим повелителем? Вы? Вы забыли, что завтра же я могу отправить вас подметать улицы так же просто, как я возвел вас на престол… Я смахну вас с трона, как пылинку с мундира.
   – Ваше превосходительство! Я вынужден вмешаться. Я не могу позволить в моем присутствии говорить таким образом о моем короле, – вступился премьер.
   Сэр Чарльз повернулся к непрощеному заступнику. Лицо его побагровело от гнева.
   – О вашем короле? Каков пастырь – таково и стадо! Вы тоже вообразили себя настоящим министром? Тем хуже для вас! Убирайтесь вон отсюда!
   – Что? – спросил в свою очередь премьер, и его почтительная до сих пор фигура распрямилась, как пружина. – Бросим вежливости. Если судьба дала вам, господин, ослиную глотку, – все же вы не слишком петушитесь. Когда-то я сворачивал одним ударом и не такие лошадиные челюсти, как ваша. Думаю, что с тех пор я не очень постарел и не очень ослаб…
   Сэр Чарльз шагнул к премьеру и поднял хлыст.
   Премьер легко поймал его и вырвал с такой же легкостью, как перо из чернильницы, и в то же время сэр Чарльз услыхал за спиной у себя насмешливый женский голос:
   – Прелестно! Дипломатический представитель Наутилии, разговаривающий при помощи хлыста. Я была лучшего мнения о дипломатических способностях вашего превосходительства…
   Сэр Чарльз быстро обернулся. Женский голос отрезвил его, и, поворачиваясь, он мгновенно сменил гневную гримасу на ту очаровательную улыбку, которая создала ему на родине славу обаятельнейшего кавалера.
   – Ее величество! – услыхал он голос премьера.
   – Простите, ваше… – начал сэр Чарльз, делая шаг навстречу королеве, и вдруг остановился с занесенной ногой, смотря в лицо стоявшей перед ним широко раскрытыми глазами.
   Гемма весело расхохоталась ему в лицо.
   – Почему вы стоите на одной ноге, сэр Чарльз? Я не подозревала, что вы так хорошо имитируете аиста. На родине я слыхала о вас столько серьезного, что не ожидала найти в вас такого забавника. Ну, здравствуйте же!
   Сэр Чарльз оглянулся на премьера с видом затравленного волка.
   – Кто эта женщина? – спросил он трагическим шепотом.
   – Ее величество, королева Итля, – спокойно ответил премьер.
   Сэр Чарльз почти прыгнул к королю и схватил его за плечо.
   – Вы… вы женились… на этой женщине? – закричал он, брызгая слюной.
   – Но… вы же с-сами… хотели этого… – пробормотал испуганный Максимилиан, защищая лицо.
   – Я хотел?..
   – Ну да… ведь вы же сказали, что… что мне нужно… нужно жениться.
   Сэр Чарльз оттолкнул несчастного монарха Итля, и тот опустился в кресло.
   Вслед за тем сэр Чарльз разразился оскорбительным хохотом.
   – Ха-ха-ха!.. Поистине история становится веселей, чем я предполагал. Послушайте, ваше высочайшее величество! Я не мог вам найти невесту королевской крови, но вы превзошли все мои ожидания. Что ж! Для вашего трона хороша и уличная плясунья.
   Коста шагнул к сэру Чарльзу.
   – Эй вы, господин, – начал он угрожающе, но между ним и лордом Орпингтоном очутилась Гемма с закушенной губой и высоко поднятой головой.
   – Вы!.. – произнесла она тихо, но отчетливо, – я не знаю, достойна ли я этого королевства, но вы, сэр, достойны конюшни! Мне стыдно за мою страну, и я никогда не предполагала, что ее высшие посты занимают трактирные хамы, позволяющие себе оскорблять женщину. И пока вы не получили пощечины от имени женщины Наутилии – ступайте вон!..
   Лорд Орпингтон встал. Он опустил глаза под этим нестерпимым взглядом.
   – Слушаю, мадам!
   Его шпоры зазвенели к дверям, но на пороге он обернулся и оглядел неподвижную группу.
   – Я ухожу. Но вы еще обо мне услышите!
   Гемма ответила презрительным движением плеч.

17. Entente cordiale (Сердечный союз)

   В этой главе перед нами снова на мгновение, как всполох шаловливой зарницы, мелькнет зарево войны. Мелькнет, чтобы исчезнуть окончательно.
   Главный штаб коммунистических армий Ассора, получив донесения заслона, оставленного на границе Итля, о внезапном оживлении деятельности противника на этом захолустном и не вызывавшем опасений фронте, донесения, вызванные внезапной канонадой боя, так блестяще поставленного генералом фон Бренделем с помощью лучших режиссеров Итля, – отдал приказ о срочной переброске нескольких батальонов для усиления разведки противника.
   Радиограмма с перешейка, где еще не были убраны великолепные декоративные форты, слинявшие от прошедших летних ливней, о замеченном увеличении численности ассорских отрядов, пришедшая нежданно на следующий день после коронования Максимилиана, обрушилась на главнокомандующего военными силами Итля, как горный обвал.
   Немедленно генерал фон Брендель распорядился повернуть оставленные на фронте сооружения лицевой стороной к противнику и подновить их окраску, но, чувствуя, что на этот раз система обороны требует и других мер, созвал экстренное секретное заседание кабинета совместно с военным командованием.
   Результаты заседания еще больше потрясли храброго полководца, так как правительство единогласно нашло необходимым личное присутствие на фронте главнокомандующего для руководства операциями.
   С генералом на заседании сделался внезапно острый нервный припадок, вызванный старой контузией, и он заявил, что состояние здоровья, подорванного боевою деятельностью, лишает его возможности отдать жизнь за родину.
   Затруднительное положение было разрублено Богданом Адлером, который после переворота остался не у дел и выразил готовность заменить генерала. Встав во весь свой гигантский рост и расправив квадратные плечи, Адлер заявил собравшимся:
   – Мне наскучило болтаться по притонам и спиваться. У меня не было никакого желания защищать эту вонючую республику, но теперь, когда на троне законный монарх и мой личный друг – я готов подраться. Предлагаю себя со всеми потрохами в распоряжение его величества…
   Дружные рукоплескания встретили это героическое заявление, но Адлер остановил аплодирующих собеседников:
   – Но я требую для себя диктаторских полномочий на фронте, потому что не рассчитываю успешно отражать наступление противника размалеванной холстиной… Кроме этого, – оратор запнулся на мгновение, – кроме этого, я полагаю, что к защите родины должно быть привлечено и женское население…
   – То есть как? – перебил пораженный фон Брендель, – вы хотите мобилизовать женщин?
   – Отнюдь нет. Участие женщин в обороне отечества должно быть добровольным, но оно должно быть. Женщина подымает дух армии. Наши доблестные капитаны превзойдут героев древности, когда они будут сознавать, что на них смотрят женщины. Кроме того, защитники фронта не будут лишены самой чудесной человеческой радости – любви. Как результат этой любви республика получит подкрепление человеческим материалом для будущих призывов в пополнение понесенных потерь и… и, наконец, я сам считаю необходимым пользоваться женским элементом для поддержания своей работоспособности и бодрости в тяжелые минуты огромной ответственности за независимость родины. Предлагаю создать «священный женский легион».
   Предложение было принято единогласно.
   Утром по городу было развешено извещение правительства о записи в «священный женский легион». Успех превзошел ожидания. Через четыре дня Богдан Адлер отбыл на фронт с эшелоном в тысячу веселых и жизнерадостных представительниц женского пола из числа артисток шантана и эстрады, лирических поэтесс, монахинь, портовых кокоток и других патриотических слоев итлийского общества.
   После отъезда Адлера генерал фон Брендель заикнулся было о необходимости попросить поддержки у сэра Чарльза, но не встретил сочувствия.
   Сэр Чарльз после визита к королю в гневе покинул свой дворец в столице и уехал снова на борт «Беззастенчивого», где и заперся в адмиральской каюте.
   Злоба, охватившая его, была так велика, что он не только не появился сам на коронационных празднествах, но в день этого национального торжества запретил отпустить на берег команды наутилийских дредноутов и даже в бешенстве хотел запретить прохождение процессии в виду моря по набережной, но был отговорен адмиралом Кроузоном, указавшим ему, что такое распоряжение может вызвать недовольство дипломатических представителей других держав.
   Он не принял министра иностранных дел, прибывшего на «Беззастенчивый» для передачи приглашения правительства на торжества, и, когда министр сообщил через флаг-офицера о цели своего приезда, сэр Чарльз в гневе приказал сказать от своего имени, что в Наутилии высшие сановники государства считают неприличным бывать в балаганах.
   Впоследствии, по возвращении в Наутилию, завистники и недоброжелатели определенно ставили ему в вину эту бестактность, утверждая, что именно она повела к окончательной катастрофе и что если бы он нашел в своей душе достаточно благородства, чтобы поступиться личными интересами в интересах родины, знамена ее не покрылись бы несмываемым позором.
   Но мы отнюдь не собираемся следовать примеру этих низких людей, ибо нам, более чем кому-либо, ясно, что сэр Чарльз напрягал все свои силы и огромные дарования, дабы овладеть рулем событий, который был все же вырван у него из рук неодолимым ураганом судьбы.
   Во всяком случае, никаких надежд на помощь с его стороны у кабинета не могло быть.
   Поэтому в течение трех суток в столице, только что пережившей патриотические восторги коронации, царила полновластная паника, и город стал походить на огромную упаковочную контору, где тысячи людей спешно набивали чемоданы всяким имуществом.
   Градоначальник столицы безвыходно находился на центральном телеграфе, связанный с штабом фронта прямым проводом, и через каждые пять минут запрашивал о положении дел.
   Но Богдан Адлер на этот раз оправдал высокое доверие правительства. Разведка противника, встреченная огнем сколоченных им наспех рот, отошла после недолгой перестрелки в исходное положение, имея приказ командования не ввязываться в серьезный бой.
   И вечером на третьи сутки, когда тревога в столице грозила стать катастрофической и на телеграфе, как на званом обеде, собрались почти все именитые граждане, на сотый запрос градоначальника аппарат выдавил наконец узкую макаронину ленты с коротким и ясным ответом:
   – Противник отбит. Тыловая сволочь может слезать с чемоданов.
   Собравшиеся разъехались по домам, бесконечно обрадованные, и чемоданы были вновь распакованы.
   В этот же вечер премьер-министр, приехав вечером в королевский дворец для доклада, проходя по залу, увидел в сумерках у окна человеческую фигуру.
   Приблизившись к ней, он узнал королеву.
   – Ваше величество, – сказал он с почтительным поклоном, – что вы делаете здесь в темноте?
   Фигура повернулась, и в полумраке премьер увидел тонкое лицо и устремленные прямо в глаза ему тревожные и печальные глаза. Ему даже показалось, что они наполнены слезами.
   Он хотел спросить о причине этой печали, но был прерван неожиданным в упор вопросом:
   – Скажите, герцог, вы – честный человек?
   Премьер был застигнут врасплох. Он не ожидал ничего подобного и ответил так же неожиданно откровенно:
   – Не знаю, ваше величество! Как бы вам сказать?
   Гемма схватила его за рукав.
   – Правду! Говорите правду, герцог! Мне ничего не нужно, кроме правды!
   Трепещущий голос умолял и приказывал одновременно, и премьер после короткой паузы произнес тихо:
   – Простите, ваше величество! Если вы хотите правды, то прежде всего я не герцог. Я по дурости влез с ушами в невеселую историю. В первый раз я это понял неделю тому назад, во второй – когда наутилийский козел бодал короля, и в третий сейчас, когда ваши глаза влезли в меня, как колючки.
   – Вы не герцог? – спросила Гемма с удивлением и вместе с радостью.
   – Кой черт! Я был шарлатаном, а теперь я не знаю, кто я. Будь она проклята, эта комедия! Я воровал, я совершал мошенничества, и я выпускал фальшивые кредитки, и, клянусь, мне тогда не было так тошно, как теперь. Я думал, что судьба доставляет мне редкий случай повеселиться, как никогда в жизни, но вышло иначе, я готов реветь, как выпь на болоте. Раньше я отвечал только за себя, сейчас мне приходится отвечать за других, за всех, и от этого у меня словно перевернулась башка.
   – Сядьте, – сказала Гемма повелительно, – это интересно! Мне нужно с вами поговорить. Кто вы?
   Коста опустил голову, и голос его зазвучал виновато-иронически.
   – Я уже сказал вам, ваше величество! Я бродяга, жулик, негодяй. Всю жизнь я прожил вне того, что на языке бар называется обществом. Оно презирало меня, и я платил ему тем же. И я имел на это большее право. Я мошенничал открыто – они прикрывались законом и другой благородной чепухой. Но я стал стареть, я начал чувствовать усталость, мне захотелось пожить спокойно. И судьба предоставила мне случай вот здесь, в этом содоме, который пыжится быть государством. Я, который был всем, стал, наконец, премьер-министром захудалого шантана, куклы которого готовы плясать под дудочку любого прохвоста, вроде вашего Орпингтона.
   Премьер говорил горячо и энергично.
   Гемма с напряженным вниманием слушала необычную речь высшего сановника королевства.
   – Я думал, что я буду веселиться на этой должности, как веселился, бывало, в детстве, смотря на ярмарочных клоунов. Но, увы, я вижу, что самый закоренелый жулик все же слишком честен для роли министра. Я внезапно почувствовал себя обязанным. На мои плечи навалился такой груз, который пригнул меня к земле. Я в первый раз узнал чувство ответственности не за себя, а за других, за чье-то достоинство, честь, свободу. За целый народ… Не за этот, конечно, сброд, который согнала в приморский притон революция, а за настоящий народ…
   – Постойте, – перебила Гемма, – я не совсем вас понимаю. У меня кружится голова от того, что я видела здесь. И от того, что пережила… Вы исповедались мне, теперь я исповедаюсь вам… Я не лучше вас… Я легкомысленная девчонка… Я приехала сюда ради авантюры, ради авантюры я очутилась на этом странном троне. И я тоже почувствовала, что у меня есть какие-то обязательства. Расскажите мне подробней о вашей стране. Почему она воюет с Ассором? Кто такие эти коммунистические банды, как их называют у нас, и чего они хотят? Зачем здесь наша эскадра и лорд Орпингтон?
   Она уселась в угол дивана и закуталась в шелковую шаль, приготовившись слушать.
   Коста взглянул на нее с внезапным чувством нежности.
   – Вы хотите знать все, ваше величество?
   – Ах, не называйте меня так! Я такое же величество, как вы герцог. Я боюсь, что мой титул тоже плод самого безрассудного легкомыслия. Зовите меня, как хотите, но только попроще.
   Коста усмехнулся.
   – А съешьте меня черти, если вы не славная барышня!.. Сперва я скажу вам насчет коммунаров. Те, которые идут с севера, из Ассора, они совсем не банды. Они настоящие, хорошие и честные ребята. Единственно, о чем я жалею, что моя жизнь с первых дней пошла по такому пути, что я не чувствую себя вправе быть с ними. Я слишком замарал себя свободными профессиями и боюсь, что мои руки не настолько чисты, чтобы они захотели принять, как равное, мое рукопожатие. Но я люблю их. Будущее за ними, потому что они хотят настоящей жизни для всех, кто трудится, кто добывает хлеб горбом, кто покупает право на существование мозольными лапами, а не тонкой работой пальцев или граверной иглы, как делал это я, и не узаконенным грабежом, как это делают баре, вроде вашего генерала и ему подобных.
   – Вы говорите о сэре Чарльзе, – остановила его Гемма, – но я слышала, что наша эскадра послана сюда по просьбе всего народа, чтобы помочь ему в борьбе с армиями Ассора. Значит, народ против них?
   Коста похлопал себя по коленке и иронически скривил губы.
   – Молодо-зелено, барышня! Где вы видели наш народ? В городе? Здесь столько же народа, сколько волос на коленке. Здесь отбросы человечества, вся накипь высокородной рвани, согнанная грозой, – пролетевшие банкиры, экспроприированные фабриканты, выгнанные помещики, зверинец паразитов, севших на шею этому прекрасному и плодородному уголку. Это язва, чума, это несчастие Итля, стадо галаадских свиней, которых нужно утопить в заливе! А ваш генерал – наемный скулодробитель, призванный защищать эту шайку и протягивающий свои лапы к нефти. Он спит и видит во сне нефтяные реки с золотыми берегами и готов перерезать все население ради лишней бочки керосина.
   – Я ничего этого не знала, – сказала Гемма, вертя в пальцах конец шарфа.
   – Народ? – повторил Коста. – Милая барышня, народ не показывается здесь, да его и не покажут, потому что он нищ, гол и бос, потому что он живет хуже, чем скот у вас на родине. Его гонят плеткой на работы и плеткой с работ, из него высасывают все соки, и этими соками наполняются те бутылки, которые распивает орда громил и грабителей в «Преподобной Крысе» и других злачных местах.
   Гемма резко встала с дивана и прошлась несколько раз поперек залы.
   Премьер молча следил за ней глазами. Она остановилась против него, и в темноте Коста увидел свечи зрачков.
   – Но король… Максимилиан? Он знает это? И он разве не может прекратить…
   Коста перебил ее, и опять голос его прозвучал снисходительной лаской.
   – Эх, барышня… Король? Чему вас учили в школе, если вы надеетесь на короля? Я ничего не хочу сказать плохого о вашем супруге, но все короли одним миром мазаны. Всякий король не более как фиговый листок, которым монархия прикрывает свои неприличные места. И ваш генерал от грабежа сделал Максимилиана королем лишь затем, чтобы заставить его плясать под любой мотив и без затруднений заграбастать мазут, насчет которого он не мог сговориться с демократическими мошенниками.
   Коста увидел, как вздрогнули плечи королевы, точно от порыва ледяного ветра.
   – Какая мерзость… какая подлость, – тихо сказала она.
   Премьер осмелился взять ее за руку.
   – Не расстраивайтесь! Я же говорю, что вы хорошая барышня. Я думаю, что вы тоже не сможете стать королевой, как я не могу стать министром в этой обстановке. Вы очень молоды и, как все молодые барышни, с ветром в голове, но у вас есть честь. Вы влипли в передрягу, как и я, и нам нужно выбираться из нее вместе. А на короля оставьте всякую надежду. Его призвание ходить на поводу, продетом в его ноздрю, и наша задача сделать все, чтобы этот повод был у нас в руках. Вы можете помочь мне в этом. Мы сможем сделать вдвоем большие дела и пообрезать когти нефтяному фельдфебелю и его сброду.
   Гемма взглянула в окно. В пологе синего тумана, висевшего над заливом, радужными кружками горели огни наутилийской эскадры. Оттуда глухо долетел гортанный призыв сигнальной трубы.
   Гемма выпрямилась и указала премьеру на огни.
   – Я отказываюсь от них! Я была глупа и наивна. Я считала людьми тех, у кого белые руки и крахмальное белье. Но у них черные души. Среди них человек, из любви к которому я приехала сюда, и он бросил меня, как ветошь. Среди них человек, которого считают у меня на родине рыцарем долга и чести. Теперь я знаю, что он явился сюда обокрасть страну и что этот рыцарь чести оскорбил женщину, как апаш. Хорошо! Довольно! Моя мать работала на сигарной фабрике. Голос крови напомнил мне об этом. Они не получат того, за чем приехали.