– Войдите, – сказал он с неудовольствием, откладывая перо.
   – А, господин гофмейстер! Чем обязан чести видеть вашу милость? приветствовал он вошедшего Атанаса.
   Атанас молча прошел через комнату и сел в кресло.
   – Слушай, Коста, – начал он, – я пришел поговорить серьезно…
   – Знаешь, старик, мне, право, не до серьезных разговоров. Не можешь ли ты выбрать другое время? – прервал его Коста.
   Атанас часто замигал глазами.
   – Нет! Хочешь ты или не хочешь, а выслушай меня!
   – Ну, говори. Можно подумать, под тобой горячая сковородка, что тебе так не терпится. Говори, да скорей.
   – Видишь ли… Моя башка не выдерживает этого… Я не в себе. Это мне не по нраву. Я чувствую себя так, как будто меня с ног до головы затянули в корсет…
   – Что ты мелешь, старина? – обеспокоенно спросил Коста.
   – Я не знаю, – продолжал Атанас, – ради какого дьявола ты полез в петлю и для чего тебе это нужно. Ты всегда был непонятен для меня. Но ты сам за себя отвечаешь. А при чем я? Ты придумал для меня эту клоунскую должность гофмейстера. Помнишь, ты сам говорил, что от придворного слога можно вывихнуть челюсти. Так я вывихнул уже не только челюсти, но и мозги. Мне это надоело. Я простой рыбак и привык жить, как мне хочется. А теперь мне нельзя говорить громко, нельзя ругаться, когда хочется. Я должен шаркать, кланяться, ходить в этом золоченом футляре, сморкаться только в платок, не махать руками и еще тысячи всяких глупостей.
   – Чего же ты хочешь, старый осел? – спросил иронически Коста.
   – Отпусти мою душу на покаяние. Я больше не могу. Я хочу по-прежнему лежать на молу, ловить султанку, встречать солнце, плевать в море. Вообще я хочу быть свободным человеком, а не гофмейстером. Если ты меня не отпустишь – я-все равно сбегу. Я не политик…
   Коста хлопнул ладонью по столу.
   – Я не думал, что у тебя нервы, как у оперной певицы. Мне стыдно за тебя, старина. Сейчас я упрекал женщину в том, что она не умеет владеть собой, но вижу, что был несправедлив. Барышня – железо по сравнению с такой трепаной мочалой, как ты.
   Атанас тяжело вздохнул.
   – Ты можешь называть меня, как хочешь, но я больше не могу. Я не в силах. Мой котелок не варит таких вещей. Пусть я мочала, но я не гофмейстер, будь он проклят отныне и довеку.
   – Значит, ты покидаешь меня? – спросил с упреком Коста.
   – Прости меня, я сказал, что не могу больше.
   – Так… Симон, Симон! Прежде чем пропоет петел, ты трижды отречешься от меня, – сказал насмешливо премьер.
   Атанас покраснел.
   – Ты хочешь сказать, что я изменник? Ну что же! Ты всегда был несправедлив ко мне. Но все равно – отпусти меня.
   Коста засмеялся.
   – Что же, Симон! Вложи меч в ножны. Подъявший меч от меча погибнет. Не буду держать тебя насильно. Очевидно, твоя судьба вязнуть в болоте оппортунизма.
   – Как ты сказал, – переспросил Атанас, – оппорт… тун..?
   – Да, вижу, что ты действительно не годишься для придворной жизни, если не можешь выговорить самого придворного слова. И не стану привязывать тебя на цепь. Иди!
   – Спасибо, Коста. Хоть ты и жесток со мной, но все же ты хороший друг, – ответил бывший гофмейстер со слезами на глазах и стал расстегивать воротник гофмейстерского мундира.
   – Что ты хочешь делать? – с беспокойством спросил Коста.
   – Я скину эту чертову одежу.
   – Ты совсем с ума сошел! – вскочил в бешенстве премьер.
   – Нет, Коста. Не уговаривай, – решительно ответил старик, – это кончено!
   Коста смотрел на него во все глаза и вдруг захохотал.
   Отрекшийся Симон быстро скинул мундир и фланелевые панталоны с золотыми лампасами и остался в одном белье. Бросив свою одежду в угол, он подошел к другу.
   – Прощай, Коста, – сказал он, протягивая руку, – когда тебе тоже наскучит высокий пост, приходи на мол. Я всегда накормлю тебя жареной султанкой, потому что я люблю тебя, но не могу здесь оставаться.
   – Сумасшедший идиот! – вскрикнул премьер. – Как же ты пойдешь из дворца в таком виде? Тебя арестуют часовые.
   Атанас скроил хитрую усмешку.
   – Нет! Уж это дудки! Я через ворота не пойду. Я еще третьего дня присмотрел одно место в заборе, где он пониже. Там меня никто не задержит. Прощай!
   И он ушел, оставив свои регалии, как змея, сбросившая старую кожу.
   Коста пожал плечами и продолжал прерванное писание. Часы прозвенели половину одиннадцатого. Премьер встал и позвонил.
   – Отдайте на радиостанцию, – приказал он, передавая конверт гофкурьеру.
   По уходе курьера он открыл ящик стола, вынул блестящий никелированный револьвер и взвесил его на ладони.
   – Я думаю, он не очень тяжел для женской руки, – сказал он вслух, опустил револьвер в карман и направился в покои королевы.
   Старая нищенка Пепита, ходившая в эту ночь воровать овощи с пригородных огородов, рассказывала по секрету базарным торговкам, что после полуночи, переходя аллею за городом, она едва не была раздавлена двумя всадниками, бесшумно вылетевшими из темноты и пронесшимися мимо нее с нечеловеческой быстротой.
   Еще под большим секретом она сообщала, что у всадников были черные крылья, а из ноздрей коней сыпались искры.
   Слушательницы увидели в этом предвестие страшных бед и впоследствии всегда говорили:
   – Ну конечно! Когда черти начинают ездить верхом, нельзя ждать ничего хорошего!

20. Лирическая интермедия

   Было бы большой несправедливостью, если бы мы занялись исключительно героями, поставленными случаем в центр событий романа, и забыли о тех, которые являлись его зачинателями и сошли со сцены только по капризу неумолимого рока.
   Тем более что они обладают в достаточной мере всеми человеческими качествами, заслуживающими уважения и внимания.
   Президент Аткин был счастлив. Милостивое разрешение короля Максимилиана соединило его с верной подругой, не побоявшейся разделить с достойным гражданином позор и страдания заключения и тем самым доказавшей, что преданные и любящие сердца не исчезли и в век просвещенного материализма.
   Софи повесила на окна президентской камеры привезенные с собой тюлевые занавески, поместила в угол клетку с канарейкой, а на вышитой ею собственноручно бархатной подушке лежала любимая левретка бывшего главы республики.
   Благодаря заботам Софи камера приобрела настолько изысканный и даже несколько утонченный уют, что смотритель тюремного замка ежевечерне приходил пить чай в обществе господина Аткина и его возлюбленной и, слушая веселый щебет канарейки, погружался в воспоминания о добрых старых временах, когда люди даже не смели произносить слова «республика», а измена супружескому долгу каралась извержением виновных из общества.
   Низложенный президент сочувственно кивал головой и, прощаясь со смотрителем, подолгу жал старческую руку, утверждая, что и он считает это незабвенное время наилучшим и верит в его восстановление.
   Единственное, что беспокоило президента в его гнездышке, было смутное опасение за свою судьбу. Господин Аткин был человеком зоркого и дальновидного ума.
   И он, открывая каждым утром окно камеры и вдыхая обаятельную свежесть морского ветерка, улавливал в нем запахи надвигающейся грозы.
   Он чувствовал настоятельную необходимость покинуть эту неблагодарную страну, которая не оценила положенных для ее благосостояния и счастья трудов, и с волнением следил, как скользили по волнам залива косые паруса и вились дымки из труб уходящих судов.
   Он желал всей душой одного – забыть этот хотя и прелестный, но непрочный уголок. За будущее он был спокоен.
   Пачки наутилийской валюты – память о нефтяном деле – хранились в надежном месте, и, получив свободу, президент мог бы немедленно оставить несчастный берег, который не ведал благодарности и уважения к гражданским доблестям, чтобы в другом месте вести спокойную жизнь, полную счастья и безмятежных наслаждений.
   Правда, его несколько тревожила возможность встречи с госпожою Аткин, которая оставалась на свободе, но, будучи опытным политиком, он надеялся обмануть ее бдительность и предоставить несчастную ее судьбе, как некогда Тезей спящую Ариадну.
   Президент и не предполагал, что оставленная им супруга не нашла возможным последовать примеру другой героини прошедших веков, Пенелопы, и тоже зажгла алтарь семейного» благополучия в доме министра общественных удовольствий старого Баста.
   Сплетники уверяли, впрочем, что Антонием Бастом в этом случае руководило вовсе не священное чувство любви, а извращенная страсть к противоестественным сочетаниям, ибо вид этой пары – невероятная худоба госпожи Аткин и такая же беспредельная толщина Баста – вызывал приступы искреннего веселья у беззаботных граждан столицы, и, таким образом, министр общественных удовольствий даже своей личной жизнью выполнял доверенную ему правительством миссию.
   Но президенту это обстоятельство не было известно, ибо, несмотря на полный комфорт, предоставленный ему в тюремном замке, сношения с внешним миром были ему строжайше запрещены.
   Он обращался к благородству короля Максимилиана и просил дать ему возможность удалиться из пределов Итля навсегда, но обращения эти не пошли дальше кабинета Косты, который спокойно клал их под сукно.
   И господин Аткин начинал волноваться.
   Помощь и спасение пришли неожиданно извне.
   В тот самый вечер, в который страна впервые узнала, что по ее дорогам ездят верхом черти, господин Аткин, как всегда, принял визит смотрителя и лег спать с успокоенной душой, вкусив обычную сладость ласк своей подруги.
   Но в час ночи он был разбужен необычным шумом в коридоре.
   В смертельном страхе лучший гражданин павшей республики вскочил с перины и растолкал безмятежно спящую Софи.
   – Софи!.. Софи!.. Вставайте же!.. вставайте!.. Вы слышите?
   Разбуженная сердито зевнула.
   – В чем дело? Почему вы меня будите? Что вам приснилось?
   Господин Аткин дрожал всем телом, как кролик под ножом повара.
   Он ухватился в отчаянии за пышные округлости подруги.
   – Прислушайтесь же!
   Софи привстала на постели. По коридору грохотали приближающиеся шаги. Звенели шпоры, стучали приклады.
   Господин Аткин продолжал сжимать тело Софи.
   – Это за мной! О боже! Они хотят расстрелять меня, как мексиканского императора в Кверетаро. Я не хочу!.. я не хочу! Софи, спасите меня!
   – Вы с ума сошли? – крикнула Софи, отталкивая его, – пустите, вы совершенно раздавили мне грудь! Нельзя же быть таким идиотом! И почему вы думаете, что вас хотят расстрелять?
   Господин Аткин выпустил из пальцев спасительную теплоту и внезапно вскочил с постели.
   – Вы тоже предаете меня, – сказал он с упреком, – хорошо! Пусть они идут! Я сумею умереть, как умер Юлий Цезарь!
   Он вытянулся во весь рост, закутавшись в простыню, откинув голову и скрестив руки на груди, не замечая, что левая нога его попала в сосуд, стоящий у кровати.
   В замке щелкнул ключ, дверь распахнулась, и в свете фонарей на пороге показался человек, окруженный солдатами.
   – Господин Аткин, – позвал он, всматриваясь в темноту.
   В камере было тихо.
   – Господин Аткин, – повторил он.
   Софи протянула руку и крепко ущипнула неподвижную статую в простыне.
   – Да отвечайте же, наконец! Что вы, оглохли?
   Статуя шевельнулась, и в камере прозвучал срывающийся и визгливый голос:
   – Солдаты! Вы пришли исполнить приказ? Я готов! Расскажите детям, как умер человек, любивший отечество и демократию.
   Стоявший на пороге громко засмеялся.
   – Господин Аткин, – сказал он в третий раз, – выходите! Вы свободны!
   Господин Аткин рванулся вперед, как ядро, выброшенное катапультой. Подброшенный его ногой сосуд с треском разлетелся об стену.
   – Что? Что вы говорите? – крикнул он, хватая неизвестного за руки.
   – Я говорю, что вы свободны, – ответил освободитель под хохот солдат.
   – Кто вы?
   – Неужели вы не узнаете меня? Я баронет Осборн. Но поспешите. У нас мало времени. Быстрей!
   Господин Аткин повис на шее баронета со слезами радости. Потом он ухватил его за руку и подтащил к постели.
   – Софи! Дорогая Софи, – вскричал он в исступлении, – это баронет. Обнимите же его, обнимите нашего спасителя!
   – Вы не в своем уме, – ответила подруга президента, – уйдите, я раздета.
   – Софи! Я умоляю вас не стесняться. Баронет спас нам жизнь. Я требую, чтобы вы поблагодарили его.
   Но баронет уклонился и пощадил стыдливость Софи.
   – Будьте добры одеваться быстрей. Может подняться переполох. Нам нужно немедленно уходить.
   Господин Аткин наконец опомнился и стал молниеносно одеваться.
   При этом он тщетно пытался напялить в рукава брюки, растерялся окончательно и с большим трудом был одет ржавшими солдатами.
   Президента вместе с подругой вывели на улицу, усадили в приготовленный автомобиль и, после бешеного бега по сонным улицам, перевезли на шлюпке на один из наутилийских транспортов, где его встретила заливающаяся радостными слезами преданная дочь.
   После первых объятий и приветствий господин Аткин вдруг осмотрелся по сторонам с явным беспокойством и тревогой.
   – Лола, – сказал он дрожащим голосом, ощупывая глазами стены каюты, как будто хотел проникнуть взглядом насквозь, – а где же ваша мать?
   Лола горестно опустила ресницы.
   – Я должна сообщить вам, папа, – ответила она, – ужасную весть. Выслушайте ее с возможным спокойствием. Мама вышла замуж за толстого Баста.
   Господин Аткин выпрямился, как тополь после порыва ветра. Лицо его просияло искренней радостью, но он подавил ее и торжественно поднял руку.
   – Дочь моя, – начал он величественно, – мне горько говорить это в вашем присутствии. Когда я был молод и легкомыслен, подобно вам, и собирался жениться на вашей матери, мой покойный отец принес мне медицинскую энциклопедию и, чтобы предостеречь меня от неверного шага, прочел мне страницу, на которой рядом исторических примеров доказывалось, что женщины, страдающие резкой худобой, не склонны беречь честь домашнего очага и обладают развратными наклонностями. Я не поверил тогда моему отцу, но после я имел возможность убедиться в его правоте, и теперешний поступок вашей матери прямо подтверждает мнения медицинских авторитетов. Она нарушила долг супружеской верности, и я презираю ее.
   При этих словах господин Аткин нежно обнял талию Софи, склонившей голову на его плечо.
   – Я не могу судить маму, – сказала с легкой улыбкой Лола, – но вы, отец, всегда будете для меня примером в супружеской жизни.
   Господин Аткин поцеловал дочь и немедленно поинтересовался узнать об обстоятельствах своего освобождения.
   Лола удовлетворила его любопытство, сообщив, что сэр Чарльз, уступая ее слезам и горю, а также просьбам баронета Осборна, разрешил последнему произвести эту маленькую экспедицию, поставив непременным условием, чтобы господин Аткин немедленно покинул территорию Итля.
   – Я не знаю, папа, захотите ли вы сами остаться на этой безнравственной и неблагодарной земле, что же касается меня, то я окончательно решила отряхнуть ее прах. Фрэди поможет мне в этом.
   – Баронет очень милый молодой человек, – сказал президент, – и, во всяком случае, он никогда не будет такой скотиной, как принц Лейхтвейс, который так гнусно забыл, что я кормил его в течение года на свои скромные средства. Кстати, почему сэр Осборн ушел? Мне хотелось бы поблагодарить его.
   – Будьте спокойны, папа! Вам не придется кормить Фрэди. У него есть дома свой метрдотель. Фрэди будет есть собственные обеды и кормить меня, потому что он сделал мне предложение, и я ответила ему согласием. Я прошу вашего благословения, но, если вы не захотите, мы сможем обойтись и без него.
   Господин Аткин положил руку на плечо дочери.
   – Дочь моя! Хотя вы и молоды еще, но молодость не препятствует семейному счастью. Из примеров Библии мы видим, что жены пророков и святых отцов вступали в брак в самом раннем возрасте, и, несмотря на это, церковь чтит их память. Я согласен.
   Лола подошла к двери в кают-компанию и открыла ее.
   – Фрэди! Пожалуйте сюда на минуту.
   Баронет немедленно появился.
   – Папа согласен, – сказала Лола, беря его руку, – благословите нас, папа, – продолжала она, подходя вместе с баронетом к господину Аткину, – я думаю, что Фрэди будет мне хорошим мужем. Он находит мои платья достаточно открытыми и мой темперамент вполне удовлетворительным. Кроме того, он достаточно красив для мужа.
   – Дети мои, – провозгласил господин Аткин, возлагая руки на головы Лолы и баронета, – примите благословение несчастного старца, лишенного всего. Будьте счастливы, не забывайте бога и своих детей…
   – Папа, вы говорите глупости, – прервала Лола, – у Фрэди полный ящик необходимых средств наутилийской фабрикации. Они вполне надежны…
   – Не прерывайте меня, дочь моя, – в свою очередь, возмутился господин Аткин, – своих детей, говорю я, воспитайте в духе чистой демократии, ибо я провижу, что во всем мире скоро восторжествуют идеи демократии.
   – Папа! Это же совершенная бестактность. Фрэди ближайший родственник его величества короля Гонория, а вы говорите при нем подобные мерзости, покраснела Лола.
   Господин Аткин полузакрыл глаза и сквозь ресницы взглянул на дочь торжествующим взглядом.
   – Вы удивительно нетерпеливы, дочь моя. Вы не даете даже докончить мысли. Я совершенно сознательно утверждаю, что демократия восторжествует во всем мире. Это так, и это будет лучшей гарантией незыблемости монархического строя, ибо ни одна общественная группа не питает такой преданной и прекрасной любви к своим монархам, как демократия.
   Господин Аткин расцеловался с обрученными и проследовал вместе с ними в кают-компанию транспорта, где офицеры приветствовали их звоном бокалов, поднятых в честь баронета и его невесты.
   За холодным ужином господин Аткин был очень оживлен и весело беседовал с офицерами о событиях истекших дней, проклиная короля Максимилиана, показавшего всю черноту своей души по отношению к лорду Орпингтону и Наутилии.
   Он выразил глубокое сожаление, что не смог убедить сэра Чарльза в ненужности государственного переворота, который только осложнил положение.
   – Бросьте, папа, – сказала Лола, – если вам еще не надоела политика, вы сможете заняться ею по приезде в Наутилию. Фрэди поможет вам пройти в парламент, и там вы можете болтать все, что придет вам в голову.
   Господин Аткин покачал головой:
   – О, нет! Я только отдаю дань воспоминаниям. Я окончательно решил покинуть политическую арену. У меня есть средства, чтобы прожить покойно. Я думаю, что мне удастся открыть фабрику вязаного белья. Я слыхал, что в Наутилии это самое выгодное предприятие.
   В окна кают-компании начала пробиваться слабая голубизна рассвета. Офицеры поднялись и пожелали господину Аткину покойного сна.
   Фрэди, внимательно смотревший за ужином на подругу президента, проводил Лолу в ее каюту и, вернувшись, предложил указать господину Аткину его помещение.
   Сопровождая его по коридору, он продел руку под локоток Софи и, нежно прижав его, шепнул:
   – Вы мне безумно нравитесь! Я жажду вас! Могу ли я надеяться?
   Софи испуганно взглянула на него.
   – Баронет Осборн, – шепнула она, – ведь у вас невеста?
   – Какие пустяки! – ответил Фрэди, – всему свое время! Решайтесь!
   Софи освободила свою руку.
   – Вы дерзкий мальчишка, – шепнула она на пороге каюты, – и заслуживаете презрения… который номер вашей каюты?

21. «Нюхайте воду»

   Дежурный радиотелеграфист под утро уснул в кабинке. Голова его в рыжеватых завитках упала на лакированный столик, на котором валялись в изобилии апельсинные корки от вчерашнего десерта радиотелеграфиста.
   В розоватом свете лампочки под бумажным колпаком волосы его казались такими же оранжевыми, как корки, запутавшиеся в них.
   Металлическая дуга наголовья сползла набок, и телефонная раковина висела на одном ухе.
   Радиотелеграфист с вечера прослушал концерты и лекции на всех языках, после полуночи долго ловил какие-то непонятные свисты и вопли, несшиеся из неведомых пустынь вселенной, отправил в Атлантический океан крепкое ругательство и, зевнув, предался сну. В эту ночь больше не предвиделось ничего интересного.
   В открытый иллюминатор каюты доносилось шелковое плескание волны, и каждые полчаса стенные часы вызванивали такты торжественного гимна «Боже, храни короля», ибо радиотелеграфист состоял в службе его величества Гонория XIX и находился на борту «Беззастенчивого».
   Около трех часов ночи в телефоне, прижатом к уху спящего, заворковало и забулькало. Таинственный голос кричал из него в ухо телеграфиста. Он заворочался, промычал и вдруг быстро поднял голову, уже покорный долгу и внимательный, как будто сон и не прикасался к нему.
   Он положил пальцы на эбонитовые шишечки конденсаторов и повертел их. Голос, звучавший из ниоткуда, стал ясным. Длинные и короткие скрипы, перемежаясь, начали складываться в слова.
   Телеграфист расшифровал сигнал, призывающий к вниманию, и, нажав отправной рычажок, ответил: «Алло! «Беззастенчивый». Слушаю вас».
   Мембрана коротко скрипнула ехидным, как будто смеющимся, скрипом и на секунду смолкла. Телеграфист придвинул блокнот и сжал пальцами карандаш.
   На новый скрип рука его ответила скачущей беготней по блокноту, но после первых же строк, легших на бумагу, он подскочил на месте и выронил карандаш из пальцев.
   Откинувшись на полукруглую спинку стула, он беспомощно замигал светлыми глазами, с недоумением поглядел на исписанный листок и решительно нажал снова рычаг отправления.
   Высоко вверху, на кончике ажурной мачты флагманского дредноута, антенна прошелестела голубоватыми искрами. Искры ушли в пространство, сложившись в тревожные слова: «Повторите, я не понимаю, повторите, повторите».
   Но пространство ответило просто: «Вы поняли, как надо. Слушайте до конца».
   Радиотелеграфист пожал плечами и обратился в безвольный слуховой аппарат.
   Но по мере того, как блокнот заполнялся словами, брови принимающего поднимались все выше и изгибались все острее.
   И когда утих последний звук, радиотелеграфист стащил с головы прибор, как будто он грозил раздавить ему череп, и вскочил со стула, держа в руках запись.
   – Однако же, – сказал он вслух, – я думаю, что такой радиограммы он не получал со дня рождения. Что, они с ума сошли?
   Он отошел к двери и нажал кнопку звонка. Вестовой вырос в ней, бесшумный, как тень отца Гамлета.
   – Разбудите тотчас же лейтенанта Уимбли и попросите его срочно прийти сюда, – приказал радиотелеграфист и уселся переписывать начисто принятую радиограмму.
   Лейтенант Уимбли, старший радиотелеграфный офицер «Беззастенчивого», появился в кабинке не слишком скоро. При входе он зажмурился от яркого света и запахнул лиловую ночную пижаму.
   – В чем дело, Дик? Ради какого землетрясения вы подняли меня с постели? – полусмешливо, полусердито спросил он.
   – Простите, сэр, но я не стал бы тревожить вас из-за такой мелочи, как землетрясение.
   – Тогда что же? Война?
   – Нет, сэр!
   – Биржевая паника?
   – Нет!
   – Что же случилось, черт возьми? Да не тяните же!
   – Прочтите сами, сэр, – ответил радиотелеграфист, подавая листок.
   Лейтенант Уимбли взглянул на карандашные каракули и через минуту уставился в лицо подчиненного с необычайным выражением.
   – Вы напились перед дежурством, – сказал он холодно, – вы знаете, как карается такой поступок, когда эскадра находится на боевом положении?
   – Сэр, я непьющий и член Лиги по борьбе с алкоголем, – отозвался спокойно телеграфист.
   – Дыхните мне в лицо, – приказал лейтенант. – Странно… не пахнет. Откуда вы приняли ее?
   – С берега, сэр. Я сначала не поверил глазам, дал сигнал повторения. Повторили то же, слово в слово. Я думаю, сэр…
   – Вам ничего не нужно думать, Дик, – прервал внезапно лейтенант Уимбли, – я думаю, что гораздо безопасней для вас будет совершенно забыть этот текст. Дайте-ка мне черновик.
   Он спрятал черновик в карман и дополнил:
   – Если хоть одна живая душа узнает содержание, вы будете сидеть в подводном карцере не меньше месяца.
   И с этим обнадеживающим предупреждением лейтенант Уимбли покинул кабинку.
   Радиотелеграфист уныло посмотрел ему вслед, подошел к аппарату, постоял и дал позывные Эйфелевой башне. Получив ответ, он хихикнул и простучал в эфир: «Чтоб вам подохнуть, жабоеды проклятые».
   Лейтенант же Уимбли, не теряя времени, отправился на корму и разбудил флаг-офицера сэра Чарльза.
   Оба офицера внимательно проштудировали еще раз злополучный квадратик бумаги, и флаг-офицер нерешительно промямлил:
   – Н-не знаю… Я даже боюсь идти к нему с такой штукой.
   – Вздор! – сказал решительно лейтенант Уимбли, – вы должны это сделать. Если мы не передадим ему сейчас, он все равно получит вторую, и вам же влетит за сокрытие. Не дурите, дорогой мой. Я подожду вас здесь.
   Флаг-офицер вздохнул и заплетающимися шагами направился к каюте лорда Орпингтона. Он трижды стучал в дверь, с каждым разом все громче и настойчивее, пока не услыхал разгневанный сонный голос сэра Чарльза, спрашивающий, почему его будят в такой нелепый час.
   – Необыкновенная радиограмма, сэр Чарльз, – поперхнувшись, ответил офицер.
   – Что же, вы не могли подождать с ней до утра? – спросил великий полководец, представ перед подчиненным в одной рубашке.