– А зачем рок—группу починять?

ПЕЧАЛЬНЫЙ ЧУДОТВОРЕЦ

   Гигантской машине телевидения постоянно требуется горючий материал. Множество каналов, куча программ, круглосуточный эфир. В топку летит все, что попадется под руку: войны и теракты, благодеяния и аферы, религия и секс. Особенно дорого ценятся сенсации – они дают рейтинг, а, значит, и деньги. Одному серийному убийце ТВ уделит куда больше внимания, чем десяти великим поэтам.
   Нет новых сенсаций – сгодятся и старые.
   Недавно телевидение вспомнило о Кашпировском, заставив и нас не без труда вспомнить об этом неординарном человеке, имя которого пятнадцать лет назад знала буквально вся страна. Былую знаменитость откопали на окраине Нью—Йорка, где он ныне существует достаточно скромно. Частное лицо. Не эмигрант, слава Богу, но и не турист, чья любознательность с лихвой исчерпывается за три недели. Скорее, долговременный житель – вроде таджикского гастарбайтера в Москве, где ему вовсе не сахарно, но дома, среди прочих безработных, еще хуже.
   Ну ладно, живет себе Кашпировский в Штатах, никого не трогает, ничего не нарушает. Нам—то какое дело?
   Есть дело. Еще как есть! И разговор не столько о выдохшейся знаменитости, сколько о нас с вами. Что мы за люди?
   История уже подзабылась, надо хотя бы коротко напомнить.
   Анатолий Михайлович – не колдун, не шаман, не академик, не профессор. Просто врач—психиатр. Работал в областном городе. По роду специальности сперва интересовался, а потом увлекся гипнозом. Лечил людей, причем, чаще всего весьма успешно. Однажды журналисты дружно написали о сенсации: пациентке сделали успешную операцию не под смертельно опасным для нее наркозом, а под гипнозом, причем, Кашпировский, находившийся за сотни километров от операционного стола, гипнотизировал пациентку с телеэкрана, и она под скальпелем не кричала от боли, а пела.
   С этого случая и началась слава.
   Телевнушение стремительно вошло в моду. Когда Кашпировский с экрана «давал установку», его слушали миллионы людей. Он утверждал, что активизирует защитные силы организма, а уж они вынуждают отступить целый ряд болезней. Кому—то помогало, кто—то считал, что ему помогает, на кого—то «установка» не действовала никак. У кого—то вместо седых волос начинали расти черные, у кого—то исчезали шрамы от старых операций, кто—то жаловался, что стало хуже. При всем этом телевизионная медицина собирала колоссальную аудиторию, и бабуси, до которых никому, включая участковых врачей, не было дела, готовы были молиться на нового чудотворца. Кашпировский был нарасхват, он ездил по стране, выступая в огромных залах, а то и на стадионах. Работа была на износ, расход энергии катастрофический – выручала еще в студенчестве приобретенная спортивная закалка, ежедневная плотная зарядка, игра с гирями. Какие—то ловкачи делали на нем деньги, а практичный Жириновский заманил его в свою партию.
   Потом, как это обычно у нас и случается, начался откат. Засуетились титулованные коллеги, которых выводила из себя сумасшедшая популярность вчера еще безвестного врача. Навострили перья журналисты, для которых одинаково почетно и создать сенсацию, и разоблачить ее. Встревожилась церковь, полагавшая, что никто, кроме нее, не имеет права творить чудеса. Скандал назревал – он просто не мог не разразиться.
   Он и разразился.
   Женщина, которой сделали операцию под телегипнозом, поведала репортерам, что на самом деле гипноз не действовал, ей было очень больно, а пела она только из деликатности, потому, что об этом попросил Кашпировский. Наверное, хоть одному из журналистов стоило проверить версию, проведя эксперимент на себе: лечь под нож без наркоза и гипноза и спеть что—нибудь эстрадное. Проверить, можно ли даже из деликатности избежать смерти от болевого шока… Но акулы пера поверили и так: в любой газете вам скажут, что разоблачить кумира не менее приятно и прибыльно, чем возвеличить. Разоблачили. Кашпировский потерял экран, потерял популярность, потерял доверие. Вроде бы, уехал куда—то в Польшу—Болгарию—Чехию, потом дальше, дальше – пока не очутился за океаном. Уже лет десять не мозолит глаза ни конкурентам, ни церкви, ни публике. Нет человека – нет проблемы.
   Так стоило ли сегодня ворошить ту давнюю историю? Был ли хоть какой—то смысл в документальном фильме о нынешнем Кашпировском, постаревшем и почти забытом?
   Был. Еще какой смысл! Хотя бы ради одной—единственной детали.
   Дело в том, что дама, певшая на операционном столе из чистой деликатности, все же покаялась: оказывается, телегипноз тогда сработал прекрасно, ей совсем не было больно, Кашпировский, действительно, сотворил медицинское чудо. А солгала она по элементарной житейской причине: ей за это очень прилично заплатили, а деньги в тот момент были нужны позарез…
   Так кем же в реальности был в то баламутное время Кашпировский – шарлатаном, корыстным аферистом, современным Распутиным, благодаря телевидению шаманившим на всю страну?
   Ни тем, ни другим, ни третьим. И в пору безвестности, и в момент всесокрушающей славы, и в период позорных разоблачений он был только самим собой: провинциальным врачом, предельно добросовестным в профессии, смелым и ответственным в эксперименте, искренне желающим помочь сперва одному пациенту, потом многим, потом миллионам, нуждающимся в помощи психотерапевта. И – чистая неожиданность: обнаружилось, что этот провинциальный врач обладает удивительным, фантастическим даром, так необходимым множеству страдающих.
   Он один? Не известно: может, да, может, нет. Ведь феномен Кашпировского никто толком не исследовал. И мы не знаем, что это было – то ли Господь наградил феноменальной способностью единственного избранника, то ли увлеченный избранной профессией провинциальный врач случайно наткнулся на небывалую методику, овладеть которой могли бы тысячи его коллег. Не знаем и, не исключено, никогда не узнаем – ведь в истории хватает случаев, когда равнодушное человечество торопливо пробегало мимо спасительных для себя открытий. Еще в библейские времена тогдашним знахарям предлагалось хворых окропить иссопом – но древняя подсказка забылась, и понадобилось два тысячелетия, чтобы скромный доктор Флеминг случайно наткнулся на целебную плесень, обладающий схожим действием пенициллин.
   Когда—то глубочайший знаток России Чехов написал, что мы ленивы и нелюбопытны. Дорого нам обходится наша лень, наше безразличие, наша зависть, наша мстительная неприязнь ко всем, кто умней, талантливей или просто удачливей! Скольких гениев мы убили, скольких сгноили в острогах и лагерях, скольких выбросили за пределы страны в одном только прошлом веке! Бунин и Набоков, Рахманинов и Стравинский, Кандинский и Шагал, Шаляпин и Нуреев, Ходасевич и Бродский пригодились не там, где родились. Случайно ли у знаменитых физиков и лучших программистов Бостона и Калифорнии русские имена?
   Не знаю, окажется ли в этом ряду провинциальный врач Анатолий Кашпировский. Он честно хотел поставить на службу родине свой великий или малый дар. Родина отвернулась с ехидной усмешкой. Не в первый раз и, боюсь, не в последний.
   А как сейчас живет Анатолий Михайлович?
   Нормально живет – вот только скучновато. Делает тяжелую зарядку, старается держать себя в форме. Для чего?
   По выходным выступает перед аудиторией в бедном негритянском районе, лечит тех, кто придет. Ему не просто: ведь оружие психотерапевта слово, а чужой язык родным не станет.
   Негры, однако, довольны.

ИСТОРИЯ «ЧЕРНОГО НАЛА»

   Несколько лет назад общественность потряс небольшой, но шумный скандал: наши правоохранители поймали злоумышленника, использовавшего в расчетах «черный нал»! Это надо же: вся честнейшая держава в своих финансах насквозь прозрачна, и только один несознательный нарушает всеобщую благопристойность. Особенно возмутило моралистов, что нарушителем конвенции оказался главный тренер московского «Спартака»!
   Правда, люди знающие только усмехались: по их данным великий тренер хорошо разбирался в футболе, а в тонкостях бухгалтерии умеренно – просили расписаться, где «галочка», он и расписывался.
   Анекдотичный скандал попал в мировую спортивную прессу. И тут выяснилось, что иностранцам объяснить происшедшее сложно: что такое знаменитый тренер, прекрасно знают, но напрочь не понимают, что такое «черный нал»! То есть сами, если надо, платят хоть кредиткой, хоть наличными, но почему нал может быть «черным», уразуметь не в состоянии. По их мнению, нал может быть зеленым, если доллар, розовым, если евро, но черным… Может, в Африке?
   Это предположение у меня как у патриота вызывает резкий отпор. «Черный нал» не африканская выдумка. Это наше изобретение. Советское. И отцом «черного нала» был лучший финансист всех времен и народов. Помните такого? Сталин была его фамилия, точнее, «черный» псевдоним.
   Дело было так. Основатель советского государства Владимир Ильич при множестве достоинств обладал одной антисоветской чертой: он ненавидел бюрократию. Мало того, пророчески предсказывал: если мы от чего и погибнем, то от бюрократизма. Борясь с чиновником, Ильич внедрил ряд правил. В частности, чиновник не должен был получать больше квалифицированного рабочего, а члена партии в его материальных устремлениях ограничивал так называемый «партмаксимум». Подобными методами Ленин пытался оградить монопольную власть от всякой корыстной швали.
   Увы, вскоре после революции Ленин утратил реальную власть над страной, а потом и жизнь. «Великий продолжатель» Сталин расходился с Ильичом в главном: он презирал рабочий класс, трудовое крестьянство и мыслящую прослойку между ними, зато высоко ценил свою единственную надежную опору: ту самую корыстную шваль, то есть, бюрократию. Человек осторожный, он не решился публично отменить заветы Ильича – он их просто дополнил. Тогда—то и появился в государстве трудящихся «черный нал».
   Партийные чиновники получали положенную зарплату, за которую расписывались в ведомости, с которой платили налоги и взносы. Но, помимо того, им ежемесячно вручался еще и таинственный «пакет», вторая зарплата, порой гораздо больше первой – типичный «черный нал». Мало того, отоваривалась номенклатура в «закрытых распределителях», где только и можно было добыть пресловутый «дефицит». Качество товаров там было высокое, а цены анекдотично низкие, даже белужья икра стоила копейки. Фактически черная икра шла «черным налом».
   Та же система хитроумно действовала при распределении жилья. Помню, одноклассник, сын рядового клерка из ЦК КПСС, позвал посмотреть их новую квартиру.
   – Большая? – поинтересовался я.
   – Шестьдесят четыре метра.
   – А старая была?
   – Шестьдесят.
   – И вы из—за четырех метров затеяли переезд?
   – Ты приди, посмотри, – усмехнулся одноклассник.
   Я пришел и посмотрел. Квартира в новом доме была огромная, метров, наверное, в сто семьдесят. Но в те времена при выдаче ордеров учитывалась не вся площадь, а только «жилая» – то есть, комнаты. Новая квартира в «цековском» доме из тогдашних норм почти не выходила: на семью чиновника полагалось 60 метров жилой площади, а в четырех комнатах почти столько и было. Двадцатиметровая кухня с восемнадцатиметровой прихожей и пятнадцатиметровой кладовкой в счет не шли. Не учитывался и огромный, метров в сорок, зал с двумя окнами – он именовался «холлом». Короче, инструктор ЦК получал законные 64 метра, а остальные сто с лишним шли «черным налом».
   Нужна ли была эта двойная бухгалтерия? Еще как нужна! На любом рабочем собрании на крамольный вопрос из зала партийный чиновник мог, не краснея, назвать и цифру зарплаты, и метраж квартиры – «черный нал» оставался номенклатурной тайной.
   Впрочем, тайны в России всегда держались плохо. А народ у нас кто угодно, только не дурак. С помощью «черного нала» большевистская власть прятала свой реальный достаток от народа – вот и народ тем же способом стал прятать от власти свой реальный достаток. Прячет до сих пор. Параллельно с легальными зарплатами по стране гуляет «черный нал», и объемы его, как минимум, не меньше «нала белого». Говорить народу, что так вести себя нехорошо, не стоит – как ответят, легко догадаться.
   Давно известно, что рыба гниет с головы. Видимо, и выздоравливать ей надо с головы. Чтобы россияне уважали закон, они должны для начала уважать законодателей. А легко ли уважать наших депутатов? Что мы знаем о них? То есть, знаем, конечно, порядочно, мир слухами полнится. Знаем, что зарплаты они сами себе установили, как у федеральных министров, что депутатская пенсия, опять же, самими установленная, раз в тридцать превышает пенсию учителя или врача, что в приватизации казенных квартир хватка у них бульдожья. Но нашелся ли хоть один народный избранник, который прямо и честно рассказал избирателям, откуда у его домашних такие хоромы в пригороде и валютные счета в офшорах?
   «Черный нал» достался нам в наследство от лицемерной коммунистической диктатуры. От диктатуры мы избавились в девяносто первом. Кто скажет, когда избавимся от лицемерия?

НЕ ПРИКАСАЙТЕСЬ К ПЕНСИОНЕРУ

   Почту в наш дом приносит тихая бабушка. Сколько ей лет, не спрашивал, но судя по сухости, сгорбленности и трудной семенящей походке, к девяноста ближе, чем к восьмидесяти. Тем не менее, каждое утро, хоть в жару, хоть в мороз, она разносит утренние газеты, а каждый вечер – вечерние. Телеграммы доставляет тоже она, это уже вне режима. И всегда с собой ветхая тетрадочка, чтобы расписаться в получении, и карандашик – очень аккуратная бабушка.
   Почему же в таком почтенном возрасте она не пользуется правом на давно заслуженный отдых? Если вы такой вопрос зададите – значит, вы американский пенсионер. Но мы—то россияне, нам и так все ясно. Не потому наша долгожительница ходит с сумкой по домам, что такой уж она оголтелый трудоголик, а потому, что…Впрочем, стоит ли растолковывать и без того понятное? Лучше пожелаем нашей бабушке доброго здоровья и исправных лифтов.
   А недавно мне позвонила приятельница, тоже пенсионерка, но из молодых, шестидесятилетних. Какая была веселая, энергичная, работящая женщина! Но вот беда – почти потеряла зрение. Ни читать, ни писать. Даже ходить непросто. Позвонила она мне с испуга. Дело в том, что от покойной сестры ей досталась однокомнатная квартира, так что в своей она с больным мужем живет, а унаследованную сдает. Если арендные деньги не тратить, а копить, года за два, пожалуй, и наберется на сложную операцию. А тут ей сказали, что московские власти решили всех, кто сдает квартиры, объявить предпринимателями и обложить соответствующей данью. И моя знакомая боится, что это торжество социальной справедливости по ней сильно ударит.
   Я попытался ее успокоить – мол, российские законы раскочегариваются медленно, да и сборщики налогов у нас не иностранцы, слепнущую пенсионерку обижать не станут, поймут. На что приятельница умудрено вздохнула – мол, понимание денег стоит. И ведь права – стоит…
   У другой моей знакомой, вдовы известного драматурга, квартира всего одна. Зато есть дача умеренной комфортности. И девяностолетняя одинокая женщина на этой даче живет круглый год, сдавая свое единственное городское жилье. Опять—таки, не из любви к тишине и уединению. А случись что со старушкой снежной зимой – тогда как? До ближайшей поликлиники километров десять – ни доехать, поскольку не на чем, ни доползти…
   А еще один мой приятель, семидесяти пяти лет, живет постоянно в ближнем Подмосковье. Прежде был журналист не из последних. Теперь на пенсии, жена тоже. До недавних пор очень успешно обрабатывали свои шесть соток, разводили цветы, и жена автобусом ездила в столицу, к ближайшему метро, где яркие дары земли охотно раскупались. Однако в последние годы пошли новые веяния, кто—то в начальстве решил, что старушки, торгующие у метро, принижают высокий имидж Москвы, перед иностранцами стыдно. И стражи порядка этот самый порядок быстро навели, изгнав торгующих в некие тусклые дали, скорей всего, за кольцевую автодорогу.
   А еще одна бабушка, безмужняя, приладилась делать салаты и печь пирожки с картошкой и капустой, очень вкусные. Она торговала на тротуаре вблизи рынка, поскольку прилавок внутри был ей уж очень не по средствам. Ее тоже ликвидировали как торгующую единицу, чтобы своей нелицензированной коммерцией не компрометировала законопослушную префектуру.
   Почему я решил рассказать о людях, столь незначительных? Что у них общего? Что объединяет?
   Общего у них – пенсионеры. Объединяет общий вид деятельности – все они заняты процессом выживания. А еще объединяет, что почти все они хоть чем—нибудь, да мешают государству. Государство не то, чтобы их сильно не любит – нет, нормально относится, но предпочитает уважать на расстоянии, чтобы не слишком лезли в глаза, не огорчали своим непрезентабельным видом. Старость и вообще—то не слишком привлекательна, а уж бедная, тем более, нищая, вообще, некрасива. Так что будем справедливы к государству – его можно понять.
   Но ведь и стариков можно понять. Они на государство отработали – кто двадцать, кто тридцать, кто сорок лет. А теперь оказались в трудном положении. Чиновники вычисляют для них потребительскую корзину – но как быть, если пенсии хватает лишь на один угол в той корзине? А лекарства, например, лежат как раз в другом углу. Вот и приходится, кто как может, вертеться, хотя возраст к ритмам вальса никак не располагает.
   Проще всего сказать, что старикам вертеться не надо, потому что в принципе позаботиться о них должно государство. Согласен – в принципе, должно. Но кто—нибудь помнит случай, когда наше государство отдавало бы долги?
   Нет, случается, иногда отдает. Даже тем же пенсионерам. Но не сразу и не всем, потому что на всех не напасешься. Вот и отдают сперва лучшим людям – например, депутатам Государственной думы. Точнее, они, как высшие представители государства, сами себе и отдают. Кстати, правильно делают: лучшие люди и должны жить лучше. Ведь нам же с вами будет стыдно, если какой—нибудь законодатель на пенсии, тот же, допустим, Шандыбин, станет торговать огурцами у метро. Вот депутаты и установили себе министерские зарплаты и, соответственно, пенсии, как у министров. Сколько это будет в живых деньгах, не знаю, это, как поется в популярном мультике, большой секрет, но люди осведомленные называют цифры очень внушительные.
   Хорошо это или плохо?
   Я думаю – хорошо. Ведь если им не платить, кто же захочет избираться? Вот только, мне кажется, разрыв между избирателями и избранниками должен быть поменьше. Пусть, например, бывший депутат получает пенсию в пять раз большую, чем врач или учитель. Но в тридцать пять раз – это уже лишнее. Чересчур.
   Вообще, на мой взгляд, депутатский быт должен возвышаться над жизнью рядовых россиян в разумных размерах. Скажем, если отставные офицеры или библиотекарши на пенсии порой вынуждены рыться в мусорных баках, то и в Охотном ряду надо установить мусорный бак специально для отставных депутатов, но элитный, в пять раз больше, украшенный официальной символикой: двухглавым орлом и текстом гимна во всех трех вариантах. Такую привилегию законодателей люди поймут и не обидятся.
   А как быть с пенсионерами, торгующими цветами или яблоками, сдающими углы, пекущими у себя на кухнях пирожки на продажу? Как к ним должно относиться государство?
   Я считаю – никак. Раз не может помочь – пусть не мешает. Пусть оставит в покое тех стариков, что пытаются выжить самостоятельно.
   Главная беда пенсионеров в том, что в России слишком много государства. Чертова уйма чиновников! И все тоже вертятся, создают видимость работы, чтобы при очередной кампании ненароком не сократили. И все хотят, чего—нибудь, да хотят.
   Высшие шерстят олигархов. Средние – средний бизнес. А самым низшим, голодным и потому озлобленным, остаются пенсионеры. Именно на стариках казенные людишки оттачивают клыки. Что, на их счастье, совершенно безопасно: пенсионер и ходит без охраны, и адвоката, что случись, не наймет.
   Есть ли какой—нибудь выход из печальной ситуации?
   Я бы предложил, примерно, такой.
   У нас в стране существует и активно действует депутатская неприкосновенность. Так вот я бы эту юридическую льготу передвинул на несколько уровней вниз. Я бы узаконил пенсионерскую неприкосновенность. Пусть старики, озабоченные единственно выживанием, имеют право на все, кроме уголовных преступлений. Пусть зарабатывают, как могут. Пусть в очень жесткой жизни стелют соломку, где хотят, и справляются со своими бедами, как умеют.
   А налоговым и прочим чиновникам того же карающего ряда я бы под страхом судебного преследования запретил приближаться к пенсионеру на расстояние верблюжьего плевка.

ОСТРОВ, ГДЕ ЖИВУТ ДНЕМ СЕГОДНЯШНИМ

   Бог ты мой, в какую же даль меня занесло! Сперва летели до Стокгольма, оттуда – в Гетеборг, потом во Франкфурт, главный аэропорт Европы, потом (одиннадцать часов без посадки!) в столицу Венесуэлы Каракас, а уже оттуда еще час местным самолетиком на остров Маргарита. Вот такие повороты писательской судьбы: переводят книгу, приглашают почитать лекции, вежливо предлагают прихватить жену и ребенка – ну какой россиянин откажется от столь великолепной халявы! Уж точно не я.
   Что такое Маргарита? Довольно большой остров в Карибском море. Не Куба, не Гаити, не Ямайка, даже не Тринидад, но, тем не менее, пятнышко на карте, 600 тысяч населения, невысокие, зато зеленые горы, бесчисленные пляжи, один другого красивей, и, конечно же, множество отелей – основа экономики острова. Десятый градус северной широты, до экватора рукой подать. Отдыхать на Карибах всегда было для меня символом роскошной жизни, доступной разве что олигархам или чиновникам в скромных пиджачках, чьи карманы вот—вот лопнут от взяток. А теперь сам попал на Карибы. Правда, не совсем отдыхаю, читаю лекции – но всей моей работы на полтора часа в день.
   Из окна отеля земли не видно: сплошная зелень, пальмовые лапы словно висят в воздухе, закрывая от глаза все, что под ними. Земли не видно, зато воды в избытке – Атлантический океан тянется до горизонта, и за горизонт, и еще дальше, вплоть до самой Африки.
   Начало февраля, зима, и на Маргарите прохладно – воздух 32 градуса, вода 26, местные не купаются. Мы, слава Богу, не местные, по три раза в день бегаем на океан в компании таких же экстремалов из Германии, Швеции и Канады. Шоколадные красавицы, вразнос торгующие на пляже всякой всячиной, от пальмовых вееров до вполне натуральных жемчужных бус (жемчуга в здешних водах полно), смотрят на нас, как мы дома на «моржей», вылезающих на лед из проруби. А солнце в полдень висит прямо над головой, и двадцати минут приятной расслабленности вполне хватит, чтобы серьезно обгореть. Так что, если как—нибудь зимой проездом из Москвы в Калугу решите завернуть на Южные Карибы, будьте очень осторожны – тут вам не Сочи.
* * *
   В жаркой Венесуэле, в крутых тропиках, на Карибском острове Маргарита у меня есть дом. Он красив и просторен: три этажа, большая веранда, зеленый двор с кокосами и манго над головой. Да еще картины во всех комнатах. Ну, очень хороший дом!
   Достался он мне вот как.
   Началось все неожиданно и тревожно. На третий день в тропиках у дочки разболелась голова. Сунул ей градусник – почти сорок! Ничего себе… А ближайший знакомый детский врач в другом полушарии, в Москве, на Красноармейской улице. Что делать?
   Дома в сложных случаях звоним друзьям, их много, кто—нибудь наверняка окажется в теме. А здесь, на Маргарите… Впрочем, на Маргарите у меня тоже есть друзья – Ларс и Сильвия, шведы. Иду к Ларсу: так, мол, и так, Аленка заболела. У нас, правда, страховка, но что с ней делать…
   – Не надо страховки, – говорит Ларс, – у меня тут есть друг, Швито, зубной врач, я сейчас позвоню.
   Ларс позвонил, потом позвонили Ларсу, потом Ларс сказал, что все в порядке: у Швито есть друг Педрито, детский врач, так что Швито заедет за нами в шесть. Не волнуйся, сказал Ларс, теперь все о’кей.
   В шесть Швито не приехал, и в четверть седьмого не приехал, и в половине. Но Ларс и тут успокоил: это не Швеция, где все делается минута в минуту, и даже не Россия, это Венесуэла, а здесь никто никуда не торопится. И, правда, еще минут через десять на большом джипе прибыл Швито вместе с женой, которая четверть века назад была шведкой и звалась Рози, а теперь гражданка Венесуэлы по имени Росарио. Мы уселись, уложили Аленку на заднее сидение и поехали.
   Педрито смотрелся типичным креолом: крупные черты лица, оливковая кожа, глаза как маслины. Ему было за семьдесят, он владел небольшой частной клиникой, от дел практически отошел – но врачи, как и писатели, как и маршалы, не уходят в отставку. На своем веку Педрито повидал всякого, Аленкина температура его не пугала, в тропиках все чрезмерно, в том числе и жар у больных. Но с лечением вышла легкая заминка: ведь врач должен, как минимум, спросить у страдальца, где болит, а Педрито никаким наречием, кроме благородного языка Сервантеса, не владел. Но выход нашелся: местный Айболит задал свой вопрос по—испански, Росарио перевела с испанского на шведский, Сильвия со шведского на английский, а уж я с английского на наш отечественный. Аленка ответила слабым голосом, и ее фраза вернулась к дяде доктору тем же методом: я перевел на английский, Сильвия на шведский, Росарио на испанский. Так и ходили вопросы—ответы туда—сюда, пока Педрито не вник в суть дела и не нацарапал на листочке названия нужных лекарств.