— Вызовите своих, если можете.
   Стерлигов у телефона:
   — Сережа, собери ребят…
   Проходит Терехов, председатель Союза офицеров. Здороваемся.
   Спускаемся в буфет: Проханов, я, генерал Филатов, Шурыгин. Берем салаты, сосиски. Четыре утра. Ночной ужин переворота? Или революции? Я хотел бы, чтобы парламентский мятеж превратился в национальную революцию.
   На следующий день "Московский комсомолец" напишет: "Тем временем в парламентском буфете самый стойкий поклонник ГКЧП Александр Проханов чокался с Эдичкой Лимоновым. Отмечали свержение Ельцина".
   Действительно, какие-то неуместно веселенькие и похабненькие в декоре классического советского соцреализма (а именно в этом стиле выдержано здание Верховного Совета России) молодые люди проходили мимо нашего стола. Лакеи лишены чувства трагизма истории. Лакей пошл и вульгарен, и таким он видит весь мир. Пошлы и вульгарны лакейское «Останкино» и молодежные массовики-затейники — корреспонденты похожих друг на друга газет в стиле «брухаха».
   У истории же тяжелые, красивые, корявые руки, тяжелая, но верная простая речь солдата, мужика. Любая пролетарская бабка на митинге, с печеной от нужды и горя физиономией, понимает историю сильнее и глубже всей якобы интеллигенции, всех лакеев.
   Ночь. Многие километры выхожены каждым из нас по дорожкам здания в поисках опровержения разочарований, подтверждений энтузиазма. "Орел с нами!", "Большинство регионов с нами!" — и разочарование, когда сведения об идущих к "Белому дому" наших батальонах не оправдываются. Парадоксально, но спасать Советы пришли не войска, но радикалы из крайних партий.
   7.10 утра. Стоя у стены у входа в штаб Ачалова с прокурором Илюхиным, вспоминаем 16 марта 1992 года в номере Сажи Умалатовой в гостинице «Москва» и 17 марта в Воронове. Тогда у наших не хватило решимости пойти до конца, создать национальное правительство и выбрать президента. Сегодня это сделано. Но нас беспокоит оперативная инертность переворота, то, что он не превращается в мятеж, а замкнулся в "Белом доме".
   Зевают. Шевелятся в креслах. Просыпаются или засыпают. Или хотят уснуть. И идут, идут по ковровым дорожкам. Останавливаются. Полемизируют. Кипами приносят листовки, звонят по телефонам, хрипят, потеряв голос, кричат друг на друга, смеются, обнадеживают — самые храбрые люди России.
   У меня свидание в пять часов в одном из райсоветов. Когда выхожу, вижу, что в вестибюле у вешалки разложили на стойке только что полученное оружие (автоматы АКСУ) добровольцы. Оружие меня всегда успокаивает.
   У "Белого дома" греются у костров патриоты, бьет сапогами о сапоги милиция. Типа, заподозренного в том, что он депутат-демократ, изгоняют от здания. Тип лыс, в светлом пальто и очках. Трусцой бежит он по мокрым листьям.
 
   НОЧЬ ТРЕТЬЯ
   20 часов. Машине нашей свернуть с Садового кольца у американского посольства не позволяют. Шурыгин в форме ВДВ выходит попробовать свой мандат, подписанный Руцким и Хасбулатовым. Два милицейских чина качают головами: «Нет». Шурыгин бросает им в ответ что-то обидное. Оправдываются: "Охраняем посольство".
   Вверху в штабе Ачалова перемены разительны. Двери перегораживают отрезок коридора у штаба, и каждую охраняют военизированные ребята в нескольких видах формы: черной с нашивками "служба безопасности" и желтым шевроном в виде «V» на рукаве; в пятнистых шкурах ВДВ и в гражданских одеждах всех видов, кто в чем успел выскочить из дому.
   В штаб Ачалова пускают только по докладу. Приднестровец Миша пожаловался на отсутствие формы, сказал, что подвезут. Гражданский костюм ему явно мешает. Капитан, член Союза офицеров, тащит меня сфотографироваться с ним. Фотографирует нас пожилой генерал.
   В комнате Союза офицеров десяток людей. Уже отключены и московские городские телефоны.
   — Лимонов, — обращается ко мне один из присутствующих, — с вашим именем вы можете нам достать радиотелефон у прессы? Они вас послушают.
   Соглашаюсь. С двумя офицерами спускаюсь в «Пресс-центр». В хаосе сразу же вылавливаю в толпе явно англосаксонского типа молодого парня. Обращаюсь к нему по-английски:
   — Эй, хочешь иметь интервью с министром обороны?
   На неплохом русском отвечает, что да, какой же журналист откажется.
   — За это одолжишь нам твой радиотелефон на несколько часов. Телефонная связь не работает. Штабу нужно связаться с Москвой.
   На самом деле я понятия не имею, согласится ли генерал Ачалов уделить время этому парню, но нужно его завлечь. Он согласен. Тащим его в лифт и наверх.
   Устанавливаем радиотелефон в комнате Союза офицеров. Пробуем. Англичанин не очень знает, как функционирует его собственный радиотелефон. Ему помогает русский майор. Устанавливается англо-русская дружба.
   — Потом будешь у нас дорогой гость. Будешь гордиться, что спас Россию. Спасая Россию, он нас немного побаивается. Меня тоже, хотя читал мои книги (по меньшей мере одну) и видел телефильм Би-би-си о Боснии, где я беседую над Сараево с президентом Караджичем.
   В комнате Союза офицеров уже установились запах и атмосфера казармы. Казарма для меня лучший способ существования, поэтому чувствую себя здесь очень хорошо. Путаясь в проводах, они наконец догадываются, как соединить две части телефона. Набирают первый номер: "Алло!" Крик ликования. Связь установлена. Отсутствие коммуникаций — это и доказательство неподготовленности мятежа, его спонтанности. Я думал, что Хасбулатов прозорливее. Того, что произошло, можно было ожидать.
   Нас зовут в штаб. У Ачалова есть пять минут для англичанина. Сегодня Ачалов в генеральском мундире. Здесь же Макашов.
   — Здравствуйте, Альберт Михайлович.
   — Здравствуйте, Лимонов. Узнаю вас только по прическе. Всегда замаскированы.
   Англичанин, испуганный и счастливый, как может быть счастлив журналист в подобной ситуации (интервью с самым мятежным министром!), неловко устраивается у стола Ачалова. Я фотографирую Макашова. И после интервью англичанина подхожу к столу:
   — Можно, товарищ генерал, вас сфотографировать?
   — Один раз.
   Щелкаю своим «Пентаксом». В углу на том же месте тот же мешок яблок — забыт. Полковник Кулясов приказывает перенести радиотелефон в кабинет Ачалова. Встаю, иду выполнять приказание, пусть и не меня просили. Возвращаюсь. Устанавливаем. Англичанин просит разрешения позвонить по своему радиотелефону.
   — Хэлло, Майкл? Хэлло, Майкл?
   Майкл не отвечает…
   В «Пресс-центре» три десятка журналистов слушают по телевизору речь Хасбулатова, трансляцию из зала заседаний: "Вечером 21 сентября президент России Ельцин совершил государственный переворот… В Верховном Совете вводится ограничение с освещением, отключается горячая вода, предпринимаются попытки взять под контроль и здание самого ВС… Все предыдущие решения ВС проложили дорогу к внеочередному съезду депутатов… И шоковая терапия, и декабрьская попытка, и, наконец, психологический террор накануне — и все это для того… для тех, кто имеет по нескольку лимузинов, ездит отдыхать на Канарские острова…"
   Два журналиста шушукаются, хихикают. Парень впереди, усердно склоненный над блокнотом, оборачивается:
   — Прекратите сплетничать! Тихо!
   У самого телевизора, дымя сигаретой, женщина диктует в радиотелефон, сидя на подоконнике. В «Пресс-центре» скучно, накурено и гнусно. Враждебно.
   Иду в столовую размером с заводской цех. Меню: салат из капусты, пюре с котлетой, чай. Покончив с едой, пишу в блокноте. От одного из столов отделяется с кудлатой головой человечек в очках.
   — Вы случайно не знаете, что произошло в штабе СНГ? Говорят, люди из Союза офицеров во главе с Тереховым напали на штаб. Есть убитые и раненые.
   Отвечаю, что информации, интересующей его, не имею.
   Будни мятежного дома. За постановлениями, заседаниями и обращениями: вот это мясо будней, плоть и кровь человеческих поступков. Женщина, ответственная за помещение, в котором располагается штаб, выражает недовольство вооруженным часовым в черном тем, что заблокировали коридор.
   — Вы что тут, хозяева?
   Парень смотрит на нее снисходительно:
   — Нет, мы не хозяева. Сейчас вот он (он похлопывает ладонью по своему АКСУ), «Калашников» — хозяин.
   Сижу с охранником штаба. Один из парней знает мои дела не хуже меня, спрашивает:
   — Для какой французской газеты будете писать: для «Идио» или для «Шока»?
   Фотографирую их, спросив разрешения. Один все же надевает маску пантеры или льва, трудно понять.
   — Любимое удовольствие моего сына, — комментирует он маску. — Очень любит пугаться ее, заставляет меня надевать.
   К министру обороны все время хотят пробиться люди с предложениями, с помощью, с фантастическими проектами. Часовые выполняют свою работу так привычно, как будто занимались ею всю жизнь.
   — Документы? По какому вопросу?
   Министр обороны и его люди интересуют меня много больше, чем Хасбулатов или депутаты. Люди оружия, люди войны — мои герои, персонажи моих последних книг. Поэтому я способен часами говорить с солдатами. Бюрократы же меня утомляют.
   И опять по коридорам, по ковровым дорожкам цвета вишни вышагиваю километры через ночь. У выхода из зала заседаний — депутат Павлов. Обмениваемся рукопожатием.
   — Только два депутата голосовали против отстранения президента. Представляете?
   Телевизионная группа иностранцев, не спрашивая нашего разрешения, всовывает между нами микрофон. Озаряет нас светом. Трое военных останавливают. "Что вы думаете, будет. Лимонов?" Боюсь оказаться плохим пророком, отвечаю твердо: "Терять в этом бою нам нельзя. Если проявим слабость, нам не встать. Наступит безраздельное господство диктаторского режима. И будут репрессии. Ночь ляжет на Россию надолго".
   2.30. Подъезд № 20 заполнен добровольцами, милиция у входа. Месиво людей пытается если не войти, то хотя бы увидеть внутренность мятежного дома. Ко мне подходит высокий худой человек в пятнистом хаки.
   — Узнаете?
   Узнал. Мужик этот из Киева, Бахтияров, глава русской организации. Я познакомился с ним в Москве вечером с! мая. Всякий раз тысячи людей приезжают из ближнего зарубежья, когда обстановка грозит взорваться мятежом. Он объясняет, что защитить подъезд будет трудно, оружие пока выдали не всем в его отряде.
   — Но защитим.
   Наверху два арабских журналиста: Селим и его кувейтский приятель. Встревожены надеждой: арабам нужна сильная Россия.
   Датское телевидение:
   — Что вы думаете?
   Говорю, что думаю.
   Бабурин в окружении нескольких людей, разрывающих его на части на ходу. Здесь все чего-то хотят друг от друга: правды, новостей, даже слухов.
   — Как вы, Сергей?
   Он улыбается и тотчас знакомит меня с девушкой:
   — Она давно мечтала с вами познакомиться.
   С девушкой в мятеже? Но мятеж — это убыстренная, в тысячу раз жизнь… жизнь на износ, на недосып, на мозоли, на гудящих от километров ногах.
   Спускаюсь вниз. Выхожу через подъезд № 8. Дождь загнал патриотов в подъезды и под навесы. Запах сырых листьев, горячих тел, дыхание толпы. Чувствую глубокую уютность, физическое спокойствие от нахождения среди своего племени. Постояв так некоторое время (вокруг гул десятков и сотен голосов: "Руцкой сказал…", "Невзоров объявил… рабочие дружины…."), возвращаюсь в дом. Иду искать свободное кресло. Отдых перед боем.
   "Это есть наш последний и решительный бой". Жаль, что не с нашими старыми командирами. Мы поставили наших солдат депутатам ВС. Будьте же достойны наших солдат.
    25 сентября 1993 года
* * *
КОММЕНТАРИЙ К РЕПОРТАЖУ "НОЧИ МЯТЕЖНОГО ДОМА"
   Репортаж из мятежного дома писался в самом Белом доме на случайных листках бумаги, оригинал был отдан в «День» и позднее пропал вместе со всеми материалами газеты во время налета на нее победителей. Но до этого был набран и опубликован в "Газете Духовной оппозиции" в номере 1-м, еще до подавления восстания, 1-го октября. Что-то я в нем не упомянул. Например, забыл упомянуть о человеке в черном длинном плаще и с пегими усиками. Он провел рядом со мною на стуле, засыпая и просыпаясь в кабинете Ачалова ночь. Это был Баркашов. Я умышленно закрыл в репортаже глаза на многие неприятные эпизоды, замеченные с первой же ночи. Все это сборище именитых вельмож ничего не делало, лишь тупо заседало, отстраняя от власти и назначая своих и. о. министров и начальников. Легкомысленные чиновники, они не озаботились о том, чтобы физически взять власть, выехать из дома, занять министерства, поехать в конце концов чуть дальше на Калининский и, захватив какое-нибудь радио "Эхо Москвы", например, обратиться к народу. Следуя капризам и приступам страха, позер Руцкой несколько раз собирал и вновь раздавал оружие. Не было в восстании чиновников единой воли. Тех, кто пытался вывести восстание на оперативный уровень (Станислав Терехов, Альберт Макашов), обвинили в провокаторстве. Но эти хотя бы попытались перейти от слов и бумажной возни (работала внутри Дома типография, без устали тиражируя декреты, принимаемые депутатами) к делу.
   Короче, они оказались недостойны наших солдат. Они позорно просидели на задницах все восстание. Сдаваясь в плен и сдавая автомат, плачущий говнюк Руцкой демонстрировал его нетронутую смазку. Он не стрелял, этот урод. Бабурин, помню, глупо оспорил название моего репортажа: "Мятежный, это неверно. Мы действуем в соответствии с конституцией".
   Стояла отличная холодная осень, 26-го сентября я по своей надобности председателя только что новорожденной Национал-Большевистской партии вышел из Дома. Я выходил до этого несколько раз и возвращался. На сей раз Дом блокировали тотально. Ночью с 27-го на 28-е сентября мы попытались пробиться туда с капитаном Шурыгиным. Под проливным дождем преодолели все цепи заграждения, за исключением последней. Был эпизод, когда капитан оставил меня, удалившись на разведку и приказав замаскироваться получше. Я так замаскировался, заползши в кабину брошенного гнилого грузовика, что Шурыгин, вернувшись, не мог меня найти. Это я нашел его, обеспокоившись двухчасовым отсутствием.
   Мы ползали по грязи, перелезали через мокрые грязные заборы, сидели по полчаса недвижимо под дождем, ожидая пока уйдут топтавшиеся почти на наших головах военные или менты. Последняя цепь оказалась живой цепью солдат, и преодолеть ее хитростью не было возможности. Мы попытались уговорить одного из командиров. Стоя в сырой подворотне, сотни солдат, бряцая оружием, проходили по разным надобностям мимо в разных направлениях, мы стали уговаривать. Лейтенант узнал меня, помнил, что я воевал в Сербии, Шурыгин предъявил ему просроченное удостоверение спецкора газеты "На Боевом Посту", лейтенант хотел пропустить, но его начальник, коротышка-майор, не пустил, гад! Колонны грузовиков, полевые кухни, солдаты — мы находились внутри чудовищной военно-милицейской машины, мобилизованной для подавления мятежа. Я понял, как себя чувствовали партизаны в тылу врага. Мы находились в родном городе, оккупированном чужой военщиной.
   Выходить оттуда из военного лагеря ночью было небезопасно, могли пристрелить. Потому мы ночевали на чердачной площадке многоэтажного дома, замотавшись в газеты. Внизу пропагандистские громкоговорители оккупационных сил перечисляли льготы, которые достанутся тем депутатам, которые откажутся от депутатства и выйдут из Дома. А в промежутках пропагандисты оккупационных войск всю ночь гоняли блатняк. "Как хочется обнять родную маму и оказаться в детстве голубом", — вопел приблатненный голос сквозь дождь. Уроки разложения они, очевидно, брали у американских инструкторов. Отвращение и ужас испытывали мы с Владом, завернувшись в газеты, согласно инструкции спецназа по выживанию. Мы несли в Дом немного еды и бутылку рома… Измерзнув, стали грызть оатон колбасы, давясь, пить из литровой бутыли ром. Утром, смешавшись с кучками смертельно перепуганных местных жителей, перебиравшихся сквозь КПП на работу, мы вышли с капитаном, молчаливые и подавленные, к станции метро. Шел первый снег, и все косогоры вокруг строений фабрики "Трехгорная мануфактура" были белы от снега.
   Отрезанный от своих, я вышел 3 октября на Октябрьскую площадь вместе с Тарасом Рабко. Там никого не было. Выливавшиеся из жерла метро люди все сворачивали за угол, на Крымский мост. Свернули и мы — и ахнули. Весь Крымский мост был залит народом. Мы присутствовали при первых выстрелах, сделанных ментами в толпу, видели первых раненых и первую кровь. Шли вместе с народом, сметая на своем пути заслоны ОМОНа и милиции. Эти позорно бежали, оставляя на тротуарах огромное количество фуражек, шапок и даже касок, алюминиевые щиты и дубинки. Мы — его величество народ — молча прошествовали по Садовому кольцу. На Смоленской площади в народ стал стрелять из автомата, не выдержавший, очевидно, напряга, страж порядка. Люди упали, но злоба и решимость народа были уже столь велики, что его смяли, били, и по свежей крови, мимо покинутых армейских грузовиков толпа пошагала дальше. Подростки несли на захваченных дубинках милицейские фуражки. Таким образом, как и во Французской революции, появились у нас если пока еще не головы на пиках, то символы голов — фуражки.
   Нескончаемой рекой тек народ, неся нас с Тарасом. Товарищу Рабко было тогда 19 лет, и он с радостным визгом нырнул в первый попавшийся брошенный военный грузовик и вынырнул оттуда со щитом, с дубинкой и в фуражке. Сойдя с Садового кольца, мы свернули влево на проспект Калинина к осажденному Белому дому. Третьего октября вышли на улицу вовсе не патриоты и не красно-коричневые. Две недели уже продолжалось противостояние властей. Многие москвичи, любопытствуя, посетили окрестности Белого дома, по многим прошлись дубинки все более зверевшего и очевидно, получавшего все более крайние приказы, ОМОНа. Они даже выработали особую коварную тактику, когда вдруг ряды молчаливо переминавшихся с ноги на ногу милиционеров или солдат срочной службы (напротив, увещевая их, стояли мюсквичи) вдруг расступались, и оттуда выскакивал свиной головой со щитами отряд ОМОНа, безжалостно избивая все живое, захватывая людей и кидая их в автобусы. Пылкий, в один из таких случаев, капитан Шурыгин стал метать в них куски асфальта и камни и был схвачен своими же. Его бы избили за «провокацию», если бы я не вступился. Так вот, москвичи, нормальные и даже аполитичные, вышли 3 октября выразить свой протест против беспредела в городе. 2 октября на Смоленской площади был убит ОМОНом инвалид, а за несколько дней до этого, зажав их в метро Баррикадная, ОМОН зверски избил сотню ни в чем не повинных москвичей. Вот они и вышли, выведенные из себя, третьего, в количестве от 300 до 500 тысяч человек, выразить свой протест.
   К удивлению всех нас, мы смяли и заслоны у Белого дома. Солдаты-срочники дивизии Дзержинского в массе переходили к нам. Было около трех часов дня. Дальнейшие четыре с половиной часа были праздником Революции. Меня обнимали и целовали знакомые и незнакомые, жали руки, бросались на шею. Волной прокатились мы до самых подъездов Белого дома, внутри нечего было делать, мы выслушали бессвязные речи с балкона нескольких депутатов, не ожидавших такого поворота событий. Все это в обстановке эйфории. Сотни людей были со щитами и дубинками, единицы с автоматами. Пробежал куда-то отряд союза офицеров, пробежали баркашовцы. Мимо меня с неизвестным мне отрядом (все без оружия) пробежал Влад Шурыгин. Мы с Тарасом Рабко ринулись за ним, но вдруг откуда-то ударили несколько очередей, и все мы залегли. Стреляли из-за гостиницы «Мир», из Большого Девятинского переулка. Выждав, мы с массами народа рванулись туда. У гостиницы «Мир» слепо кружился на месте БТР. На броне, закрыв курткой смотровую щель, прижались трое. "Сдавайтесь!" — кричали они внутрь. И, не получая ответа, подожгли ватную куртку, залив ее бензином, прижали к броне. В это время со стороны посольства (мы с Тарасом уже бежали в переулок) вновь раздались очереди и одиночные, и мы опять залегли. А когда вскочили, то увидели, что четверо наших волокут прямо на нас страшный груз — мой друг Влад Шурыгин, без брюк, в одних трусах, на запрокинувшейся голове страшно закатились глаза, в кровище, синяя плоть ноги в области ляжки разворочена и оттуда торчит кусок металла. Раненого его тащили в Дом. Нелепо подпрыгнув, очевидно от шока, Рабко побежал рядом с тащившими нашего друга, крича: "Влад! Влад!", но капитан в этот момент не был с нами на нашей земле.
   БТР подожгли, но, воспользовавшись тем, что, удовлетворившись содеянным, его на момент выпустили из-под наблюдения, экипаж БТР внезапно завел мотор и, сбивая языки пламени, рванулся прочь по Конюшковской улице. И ушел. Боясь попасть в своих, по нему не стреляли. Потом было взятие гостиницы «Мир», взятие мэрии, у подножия, в осколках стекла, мы радостно приветствовали генерала Макашова в кожанке и берете, взгромоздившегося высоко на балкон, чтобы заявить: "Не будет больше ни мэров, ни пэров, ни херов…" Слева от Макашова стоял наш парень, тот самый Маликов, его я выводил на трибуну избитого на Лубянской площади еще летом. (Через 3 года он выступит против меня, увы). Провели захваченного в плен заместителя мэра. Народ, предававшийся бунту, однако, требовал законности и суда, и хотя плевки ему достались, но избиениям его не подвергали. Точно так же достойно, я видел, люди, обнаружив в багажнике милицейской машины ящик водки, порешили уничтожить ее и тотчас же разбили бутылки о край тротуара. Существует видеозапись интервью, данного мной в те часы у мэрии. Я сказал о том, что хотя до победы еще далеко и сама победа под вопросом, но теперь мне не стыдно за мой народ, он решился на бунт.
   В атмосфере эйфории и победы (большинство верили, что одержана полная и окончательная победа) выступил с балкона Руцкой. Выступили другие ораторы. Зюганова среди них не было, он исчез с балкона за пару дней до этого, скорее всего, предупрежденный о готовящемся штурме и убийствах друзьями из власти. Мы стали садиться в автобусы и машины. Меня звали свои дружественные охранники из охранного агентства, и, отвергнув другие предложения, мы с Тарасом сели с ними вместе в желтый автобус. Я видел, как целый автобус, набитый вооруженными баркашовцами, отошел чуть раньше нас на Останкино. (Интересно, что автобус так никогда туда и не прибыл. Единственными вооруженными людьми с нашей стороны у Останкино оказалась группа Макашова, с ним Маликов и Бахтияров, всего не то одиннадцать, не то тринадцать автоматов).
   Кортеж автобусов и автомобилей тронулся. Мы вынули несколько рам и кричали в улицы лозунги. До самого здания американского посольства на Садовом кольце шли и стояли толпы. "Советский Союз!" — орали мы и нам восторженно отвечали. Дальше улицы опустели, автомобилей было мало. Несколько гаишных ментов, неловко прижавшись к машинам, сделали нам знак V (победы). То же проделывали, раскорячившись у своих лимузинов на обочине, новые русские. Казалось, город наш.
   Только казалось. Зеленые, мрачные, в касках, антеннах, усиках, автоматах, как пришельцы из космоса, ждали нас на БТРах, раскорячившись своей колонной, странные бойцы. Позднее мы поняли, что это двигался к Останкино и замер ненадолго, очевидно ожидая дальнейших приказаний, отряд «Витязь». Они реагировали по-разному на наши клики. Кто-то даже помахал нам рукой. Большинство остались хмуро-неподвижными. Я, Тарас, Александр Бородой, Михаил-охранник, мы сошли с автобуса у зданий, населенных депутатами и их семьями. Попробовали раздобыть оружие у охраняющих депутатов ментов. Менты сообщили, что сдали оружие в оружейную комнату местного отделения. Когда мы прибыли к Останкинскому телекомплексу, у административного здания ближе к пруду стояли БТРы отряда «Витязь».
   Вначале нас было несколько сотен, но к семи часам скопились уже тысячи. Люди прибывали пешком, в метро, на автобусах. На фотографиях того трагического вечера мы стоим — я и Тарас, у входа в здание административного корпуса, в толпе своих. Улыбаемся. Рядом пацан в трофейной милицейской фуражке. Сейчас понятно, что текли тогда последние минуты нескольких часов свободы, доставшихся в день третьего октября трагическому городу Москве. С двух до семи тридцати прожила наша русская свобода. И умерла новорожденной.
   Я остановил Макашова. Он вел переговоры с охраной Телецентра и вышел в сопровождении Маликова и знакомого мне киевлянина Бахтиярова.
   — Альберт Михайлович, дайте автомат?
   — Сейчас нет лишнего автомата; потом дадим. Вы бы подняли интеллигенцию, Эдуард Вениаминович.
   — Сейчас нет интеллигенции, Альберт Михайлович. Вот когда создадим, после победы, тогда подымем.
   Короткий разговор и знаменательный. И Макашов, и Анпилов, считали меня интеллигентом, хотя по образованию оба «интеллигентнее» меня (у меня средняя школа, у Макашова академия, У Виктора Анпилова МГУ, факультет журналистики). Вся моя «интеллигентность» заключается в подчеркнуто правильном русском языке, вежливости и трезвой, западной, манере поведения. А на передовых линиях фронта я пробыл в общей сложности, думаю, побольше генерала Лебедя.
   — Там наши штурмуют технический центр, через дорогу, — пронеслось в толпе.
   Я и Тарас пересекли улицу Академика Королева и приблизились к Телецентру. Грузовик, отъезжая и наезжая, ударял, разбивая стекла вестибюля, но продвинуться дальше ему мешали несущие колонны здания. Мы стали метрах в пятнадцати от грузовика. Подошел Илья Константинов, заговорили об историчности переживаемой минуты. Дедок на костылях предложил, протягивая пачку «Явы», мне. закурить.