– Ну что вы? Никогда не встречал!
   Качушин опять порылся в столе.
   – Ретушер снял с фотографии парик, грим, очки… Вы?
   Допрашиваемый посмотрел на фото – был снят «шабашник» Молочков.
   – Смешно, ей-же-ей… Не я!
   Анискин с подоконника сказал:
   – Это Молочков Евгений Александрович.
   Качушин вынул очередную фотографию.
   – С фото Молочкова Евгения Александровича ретушер снял парик, грим, накладные ресницы… Вы?
   Допрашиваемый посмотрел – был изображен никому не известный человек.
   – Ну что вы, товарищи!
   Качушин повернулся к участковому:
   – Федор Иванович!
   Участковый подошел к допрашиваемому, наклонился:
   – Снимите парик! Прошу от всего сердца…
   Помедлив, допрашиваемый снял парик.
   – Я! – сказал он.
   Последняя фотография и допрашиваемый изображали одно и то же лицо.
   – Тупицын Егор Валентинович, – сказал Качушин. – Москва, Лошадная, семнадцать, квартира сто пять… Так? Федор Иванович, ваше слово…
   Участковый, продолжая сидеть на подоконнике, неторопливо показал четыре пальца:
   – Их, которые длинные-то, четверо было… Ну, Юрия Буровских я сразу в сторону! Когда ему иконы воровать, ежели он включился в соревнованье с завклубом насчет продавщицы Дуськи. Завклубом с Буровских с нее все лето глаз не сводят, за ней, как нитка за иголкой… Матроса Григорьева тоже долой! Он – баранаковский, Макара Григорьева сын, а у Макара отец и дед – каторжники. Богохульники! Ни в бога, ни в черта… Прадед-то барину красного петуха пустил и в Сибирь – шасть!.. Сидорова? Его я и на замет не брал. Дурак, большой дурак. Остается кто? Мо-лоч-ков!
   Художник Тупицын улыбнулся, изысканно поклонился участковому.
   – Как я на вас, гражданин Тупицын, вышел? Во-первых сказать, кримпленом не спекулировали, во-вторых обрисовать, глаз у вас зоркий, как у утки, все примечает, одно слово – художник. В-третьих, в церкви ни разу не был… Вот! Я на вас на второй день вышел…
   – За неверие и скепсис расплачиваюсь! – сказал Тупицын. – Много слышал о вас, Федор Иванович, но не поверил! Думал, гипербола, стремление деревни к легенде и метафоре… Сам виноват!
 
   Отец Владимир стоял возле второго окна, отнеся далеко от глаз икону «Святой Георгий Победоносец», смотрел на нее, как на… икону. Тупицын смотрел тоже, и тоже как на икону. Он прощался взглядом с бесценным сокровищем.
   – Мне, что ли… это… посмотреть, – сказал Анискин, спускаясь с подоконника. – Одним глазом, а?
   – Посмотрим, посмотрим! – обрадовался Качушин.
   Они долго-долго смотрели на Георгия Победоносца.
   – Он! – сказал участковый. – Емелька Пугач! Ежели ретушер сделает бороду – во! Пустит на лоб волос, бровь вздымет – Емелька Пугач!
   Отец Владимир изысканно улыбнулся.
   – Не знаю, смею ли молвить, но… Федор Иванович, у Победоносца – ваши глаза… Простите великодушно!
   В тишине Анискин и Качушин вернулись на прежние места, сев, онемели. Через секунду-другую участковый обратился к отцу Владимиру с нежной и хитрой улыбкой:
   – Вот чего я понять не могу, гражданин поп, так как это вот он, Тупицын, за один раз мог вынести двадцать три иконы? Это как так, гражданин поп и Тупицын?
   – За три раза! – сказал Тупицын. – За три дня!
   Отец Владимир заскучал, смутился.
   – Как так, а, гражданин служитель культа?
   – Сие происшествие имело место… Три дня, великодушно простите, пребывал в пункте, райцентром именуемом.
   Анискин расплылся:
   – С матушкой-попадьей гуляли!
   – Гражданин Тупицын Егор Валентинович, – сказал Качушин, – по справке Московского уголовного, розыска иконами не торговал, не спекулировал…
   Тупицын вскочил, крикнул:
   – Я коллекционер – русский человек!
   Анискин проговорил не глядя:
   – Русский! Чуток нет… Русский человек такую красоту, как Георгий Победоносец, от народу прятать не будет… Вот берем Якова Власовича, директора нашей школы… Я ничего лишнего не говорю, Яков Власович?
   – Хм!
   – Яков Власович в деревне желает музей – я точно выразился? – музей!.. Хочет музей открыть там, где в клубе это… фойе. Так я сказал, Яков Власович?
   – Хм! Да, да!
   – Оно и безопасней, – сказал Анискин. – В клубе теперь, как аккордеон уворовали, сторож в наличности… Разорился райотдел культуры!
   Тупицын улыбнулся.
   – Музей! Даже если музей откроете, директор школы, советую: не сообщайте больше никому в сорокастраничных письмах каталог собственной коллекции. Бросьте эти ваши щедрые сибирские замашки!
   – Не все жулики! – разозлился Яков Власович.
   Величественно шла к милицейскому дому прямая, помолодевшая лет на двадцать Валерьяновна. Черный кружевной платок, длиной почти до пят, черная сатиновая юбка миллионами складок вьется на ходу, на блузке – громадная камея… За ней шли три старухи богомолки. Валерьяновна приняла из рук Качушина икону Иоанна Крестителя, далеко отнесла от дальнозорких глаз – смотрела долго, внимательно, профессионально.
   – Не! Она! Не подменили!
   Обернулась к Тупицыну, сверху посмотрела на него царственно.
   – Ты, что ли, скрал?
   – Я.
   – Понимаешь толк! Умный… Сам рисуешь?
   – Пишу!
   – Продолжай, толк будет… Из тюрьмы выйдешь – продолжай. Захочешь Крестителя посмотреть, приходи, ежели не помру… Кормить буду! На пухову перину укладу… Это кода отсидишь! Ну!
   – Хорошо! Простите, если можете!
   – Бог простит! Анискин – не…
   Повернулась к участковому, смерила его взглядом с ног до головы, усмехнулась:
   – На Георгия не похож, на Петра-ключника смахиваешь… Тот все райски ворота стережет… Ладно! Пошла!
   У порога обернулась, бросила, как милостыню:
   – Одно плохо: я ведь письмо-то министру отослала!
   – Но!
   – Отослала, Анискин!
   Он свихрился с подоконника:
   – Давай в догон другое письмо, Валерьяновна, оправданье мне производи! Богом прошу!
   – Подумаю! Пошла!