Виль Владимирович Липатов.
Капитан «Смелого»

Начало последней главы

   В конце мая, звездной ночью, когда нарымское небо наискось перечеркивают невидимые спички, к обской пристани Луговое швартуется пассажирский пароход «Козьма Минин». Ярко освещенный огнями, гремящий музыкой, голосами, приваливает он к темному дебаркадеру. Позади ожидающих стоят двое в форменной одежде речников. Глядят, как вьются в воздухе причальные концы, как на мостике расхаживает вахтенный, покрикивая в переговорную трубку.
   Двое молчат; у одного – невысокого, худощавого – из-под фуражки смотрят большие темные глаза, второй – раскосый, в морщинах – незаметно для спутника вздыхает. У ног стоят чемоданы, стопки книг, перевязанные веревками, и в пестром пледе постель. Черноглазый, заложив руки в карманы, сутулится.
   – Прими трап! – кричат с мостика.
   Толпа течет на пароход, проваливается в освещенное, жадно открытое чрево. Проглотив пассажиров, пароход начинает набивать трюмы мешками, бочками, ящиками. Мимо двоих, по-прежнему неподвижных, кривоного ступая, идут вереницей грузчики: на берег – с пустыми плечевушками, обратно – с ношей, напряженно глядя под ноги.
   Двое, видимо, кого-то ждут. Раскосый курит папиросу за папиросой. Подумав, говорит:
   – Пойдем! Задержался Красиков, не придет!
   Темноглазый медленно поворачивается, думает, неопределенно покачивая головой. Матрос-контролер покрикивает:
   – Заходь, товарищи! Третий гудок даем!
   Сверху, с яра, быстро спускается мужчина – начальник Луговской пристани Красиков. Увидев двоих, он длинными руками хватает за плечо темноглазого, трясет, заглядывает в лицо, потом подхватывает чемодан, стопку книг и идет к пароходу.
   – Ваш билет! – вырастает перед ним матрос.
   – Ты что – не узнаешь! – застывает начальник пристани.
   Матрос сплевывает, трясет чубом, спокойно объясняет:
   – Вас знаю! Пусть товарищи предъявят! – После паузы строжает голосом, осанкой. – В-в-а-ш билет!
   Худое губастое лицо начальника пристани вздрагивает от гнева, бровь задирается на лоб; оглянувшись на темноглазого, Красиков мгновенно, наплывом краснеет.
   – Ты!.. Ополоу-умел!.. – глотает слова Красиков. – Пропусти сейчас же! Немедленно!
   – В-в-в-а-ш билет! – настаивает матрос.
   Из пролета выглядывают любопытные, толпятся, рассматривают двоих, а сверху, с капитанской палубы, свешивается речник, начальственным басом спрашивает:
   – Что случилось?
   Кивнув на двоих, матрос поясняет:
   – Без билетов, товарищ капитан! Мало что они в форме! По закону – не могу!
   – Правильно! – одобряет капитан. – Кто ж там?
   Наверху наступает молчание; капитан, видимо, приглядывается к неизвестным и вдруг – громко, с надрывом:
   – Борис! Ты?
   Темноглазый не отвечает. Сверху доносится топот ног по железу – идущий торопится. Матрос-контролер задумчиво пожевывает губами. Красиков смотрит на него сердито. Темноглазый, еще больше сутулится. Через несколько секунд из пролета выскакивает капитан «Козьмы Минина», подходит к темноглазому. Точно налетев на стену, останавливается. Любопытные подходят совсем близко, обступают, прислушиваются, приглядываются.
   – Здравствуй, Борис Зиновеевич! – Капитан «Козьмы Минина» протягивает руку темноглазому.
   – Здравствуй!
   Капитан «Козьмы Минина» оглядывает вахтенного матроса, вздергивает бородку:
   – Вещи Бориса Зиновеевича Валова в мою каюту!
   Темноглазый с товарищем проходят на пароход. Начальник Луговской пристани, придвинувшись вплотную к матросу, шипит перехваченным гневом горлом: «Дура! Это же капитан „Смелого“. Любопытные пассажиры текут за уходящим, гадают, что произошло, почему темноглазого человека капитан „Козьмы Минина“ встречает так, как не встречал ни одного человека на пристанях от Каргаска до Томска? Кто этот человек? Почему матрос, услышав нашептывание Красикова, обмер, подхватил чемодан и пулей взлетел на трап?.. …Третий гудок дает пассажирский пароход „Козьма Минин“. Ревет паром на всю Обь. Медью стонет. Отвалив от берега, бросается навстречу ветру, воде, несет в темень сигнальные огни. На капитанском мостике, положив подбородок на руки, сидит темноглазый. Он неподвижен, и так же неподвижен капитан „Козьмы Минина“. На притоке Оби, Чулыме, помаргивают далекие огоньки бакенов. Тают, скрываются в дегтярной мгле. Пароход яростно колотит плицами, шипит паром.
   – Как же случилось это, Борис? – из темноты, из позвякивания меди доносится голос.
   – Обыкновенно, Сергей… Вот и еду впервые в жизни пассажиром.

Глава первая

1
   Его имя – «Смелый».
   От носа до кормы у него тридцать пять метров, от борта до борта – четырнадцать; два колеса, два цилиндра и одна труба у него. Он – буксирный пароход на Чулыме, большом и буйном притоке Оби. Он – стар. Если взять тряпку, кусок мела и протереть медную табличку, что приварена на корме, проступят неясные зеленоватые цифры – 1902. Это его год рождения. А если спуститься в машинное отделение, присмотреться внимательно к большому цилиндру, то на темном металле увидится неглубокая вдавлина. Это шрам, полученный в гражданскую войну. Шрам, точно мускулами, зарос краской, но он виден, его скрыть нельзя.
   Каждую весну «Смелый» молодеет: желтый, красный и голубой, сидит он в обской воде торжествующим именинником, переговаривается с берегами уверенным сипловатым баском. Обь рада имениннику – ласково раскрывает мягкие ладони, а он добродушно ворчит на нее машинами, тревожит упругостью кедровых плиц. После зимней спячки он выглядит здоровым и бодрым.
   День именин объявляет Обь.
   В последних числах апреля в Моряковском затоне начинает потрескивать лед, ноздреватый, как сыр. Спервоначала он потрескивает мягко, осторожно, точно спелый арбуз. Грязные сороки тревожно косятся на лед, стрекочут, ветер ерошит их перья, оголяя высохшее за зиму хилое тело. Неяркие ночью проступают звезды и тоже боязливо, настороженно прислушиваются к неумолчному пощелкиванию. Подо льдом туго ходят окуни, жадными ртами тычутся в трещины – хватают воздух. Река чешется волнами о лед. Холодно, неуютно становится под прислушивающимся небом, тучи спускаются низко, плывут торопливо и тоже – ноздреваты и серы.
   В Моряковском затоне бессоние. Берег весь в желтоватых огнях, в неясном, тревожном шевеленье темных фигур. Словно приставшие в затон киты, горбатятся лихтеры, пузатые баржи, паузки; на них тоже – шевеленье фигур, бессонная дрема вахтенных, неясный говорок. Вспыхивают светлячками самокрутки, просвечивают сквозь ладони зажженные спички. На горе мигает прожектор – готовится облить молочным светом тронувшуюся на север реку.
   Текут медленные минуты, часы. Наконец раздается тяжелый и мокрый удар.
   – У-а-ап! – разносится по затону.
   Эхо перекатывается в заиндевевших тальниках, бежит по гривам, по заобью и, зацепившись за сучья краснотала, медленно глохнет. Немая стоит тишина. Огоньки самокруток полукругом летят с барж на подавшийся лед. А лед шуршит в темноте так, точно мнут в руках пергаментную бумагу.
   Вяжет петли по глянцевитому снежному насту ошалевший заяц, живым клубком бросается под черноталину. Дрожа от страха, вылизывает он из ноющих лап острые и холодные льдинки. В кедраче ныряет змейкой под взопревший иглопад белка, выронив из защечин теплые орешки. На секунду из войлочных туч выглядывает месяц и косоротится – довольный, похохатывающий.
   – Ш-ш-ш-ш-у! – говорит земля небу. – Слу-ш-ш-ш-а-й!
   – Слыш-ш-ш-у! – откликается порыв ветра.
   «Смелый» вздрагивает, покачивается с борта на борт, взахлест поцеловавшись с волной, скрипит переборками, металлом. В носовых иллюминаторах вспыхивают розовые огоньки. Освобожденный «Смелый» облегченно вздыхает. Темные фигуры движутся по палубе, простуженно сипят, качаются вместе с пароходом.
   Именины приближаются.
 
   Ранним утром приходят хозяева именинника.
   В предрассветной дымке, в расхляби тумана, поднимается на палубу маленький человек с темными и немного грустными глазами. Широко и цепко расставляя ноги в валенках, идет он по пароходу, зябко кутается в меховое пальто. Человек несколько минут неподвижно стоит на палубе, потом садится на скамейку и застывает – нахохленный, замерзший.
   Идет время. Из-за кедрача нахально прет солнце, бьет в глаза человеку. Он отворачивается и вздыхает.
   Этот человек – ровесник «Смелого» и его капитан, Борис Зиновеевич Валов.
   Человек и пароход молчат. Капитан не замечает, что солнце уже вертится клубком над горизонтом, что Моряковка оживает голосами, блестками окон, фигурами людей. Наконец он поднимает голову, оглядывается по сторонам, покачивает головой и неожиданно улыбается неяркой, сдержанной улыбкой, точно изнутри сверкнул солнечный зайчик, но наружу не выбрался. И опять неподвижно сидит капитан.
   Внизу, в каютах, раздается сонное покашливание, стук, удивленный голос:
   – Четвертый час! Будь ты неладна!
   Берег оживает. Группами идут речники, их жены, ребятишки; несут теплые одеяла, матрасы, шубы для ночных вахт, валенки, посуду, деревянные сундучки, кипы белья, книги, продукты. Вся Моряковка спешит на берег, и он становится таким ярким, точно на него высыпали разорванное на дольки цветное одеяло.
   Облака скатываются к горизонту. Опрокидывается в реку небо, опрокидывается со всем, что на нем есть – молочными облаками, розовой полоской восхода, струями теплого марева. В антеннах «Смелого» поет ветер.
   Капитан прислушивается, вынув руку из кармана, проводит по лицу сухими пальцами; кожа проминается, а когда он убирает руку, полосы долго не сходят с лица.
   – Здесь он, здесь! – раздается тот же голос, что давеча слышался снизу. На палубу через узкий люк выныривает первый штурман и помощник капитана Валентин Чирков, на секунду застывает и – бросается к капитану с радостным возгласом:
   – Пришел… Борис Зиновеевич пришел!
   Штурман сжимает ручищей тонкие пальцы капитана, обнимает за плечи, привлекает к себе. Капитан смотрит на высокого штурмана снизу вверх, улыбается темноглазой, немного печальной улыбкой.
   – Здравствуй, Валентин! – помолчав, говорит он.
   Чирков валится на скамейку, кричит:
   – Уткин, Уткин, беги сюда! – Опять соскакивает, кружит возле капитана, бормочет: – Вчера говорили… Не побежит Валов… Говорили… – Останавливается, удивленный, опять кричит: – Уткин, да Уткин же!
   – Спусти пар! – усмехается капитан.
   Из палубного люка просовывается широкое безбровое лицо, морщит длинный, точно приставленный к щекам нос. Спокойно, мягко переступая кривыми короткими ногами по палубе, к капитану подходит механик Уткин.
   – Здравствуй, Борис Зиновеевич!
   – Здравствуй, Спиридон!
   Задумывается механик, склоняет к плечу широкое лицо и, видимо решив что-то, говорит:
   – Оно так… «Смелый» сам покажет, остопует машина или нет… – И переносит голову на другое плечо, точно проверяет свои слова прислоненным к замасленной спецовке ухом. Капитан тоже раздумывает над словами механика, пошевеливает губами и вдруг широко улыбается – зайчик, сверкнувший в лице, пробивается наружу.
   – Правильно, Спиридон! «Смелый» покажет! – и тихо смеется.
   Валька Чирков винтоплясом крутится по палубе, бухает сапожищами в деревянную грудь парохода.
   – Охолонись, Валька! – советует Уткин, когда штурман, подхватив его, валит на скамейку.
   – Спиридон! – кричит штурман. – Держись, Спиридон!
   Высокий, в распахнутом бушлате, розовощекий, он сияет силой, молодостью, радостью, такой же неуемной, какую испытывает стригунок-жеребенок, впервые выпущенный на весенний луг.
   День разгорается. В голубые проемы редких облаков струятся каскады солнечных лучей, дождем падают на землю; с берега несется музыка, крики, звон металла. Сплошным потоком движется к берегу Моряковка, заполняет пароходы, баржи, катера. «Смелый» покачивается, рвется вперед, как застоявшийся конь. Волны ласково похлопывают о борта ладошками, журчат в колесах.
   – Ну, товарищ! – говорит капитан и легонько хлопает рукой по медному поручню «Смелого». – Побежим!
   – Побежим! – срывается с места штурман.
2
   Веселые, в разлете распахнутых бушлатов, в сдвинутых на затылок фуражках, сходятся речники на борт именинника. Нащупав ногами палубу, чувствуют родное, полузабытое, зыбкое, плавное покачивание крашеного дерева. Становится речник на палубу и отрешенно оглядывается на берег: вот, кажется, здесь, рядом была Моряковка, а теперь мгновенно, скачком отдалилась – словно в перевернутый бинокль смотрят на зимнее пристанище речники. И совсем маленькой – пятнышком – станет Моряковка, когда человек войдет в чистенький кубрик, бросит бушлат на койку и, заглянув в иллюминатор, вдохнет солодкий запах обской волны. Вдыхает, и – зимней одури как не бывало! Вечное похмелье – удел человека, однажды хватившего хмелину Оби.
   «Смелый» узнает своих – приветливо открывает люки, двери, предупредительно поднимает ребра потолков, чтобы не били о них головы ребята. Краской и солнцем улыбается «Смелый». Рад он. Добродушно ворчит, когда в машинное отделение спускается широкий в кости человек с лицом негра. Погромыхивая железным полом, проходит в кочегарку, нагнувшись, открывает дверь топки – решетки колосников зубасто ждут пищи.
   – Прихилял, друже! – сипловатым, невнятным баском говорит кочегар Иван Захарович Зорин, вывертывая наружу пухлые губы. Длинными и тонкими пальцами проводит Иван Захарович по губам, подмигивает сам .себе – в кочегарке раздаются звуки тромбона, баса и альта; затем кочегар выхватывает из кармана губную гармошку, подносит к губам. Мелодично, весело поет металл.
   – Клево дело! – радуется Иван Захарович…
   Если сердце «Смелого» – машина, то голова – рубка.
   Прижав локти, задрав подбородок, идет по палубе штурвальный Костя Хохлов, возле ходового мостика останавливается, сдвигает фуражку на лоб. Рассеянно и безразлично смотрит штурвальный на берег, вытянув губы трубочкой, смачно плюет за борт, следит, как плевок щелкает о воду и тонет. Плюет еще раз и уж тогда глядит на берег, прищурившись.
   – Прощай, Маруся, бог с тобой! – немного погодя кричит Костя разноцветной дивчине, сражающейся с подолом шелковой юбки – надувает ее обский ветер, сдирает с длинных стройных ног. Из-под горбушечки руки смотрит Маруся на «Смелого», зовет Костю взглядом. А он подрагивает отставленной ногой, боченится:
   – Что ты жадно глядишь на дорогу, в стороне от веселых подруг?.. Улетишь, голуба!
   А ей бы и вправду улететь за Костей – впорхнуть на «Смелый», встать рядом со штурвальным, плыть далеко-далеко, за синие обводья реки, за кудрявые барашки облаков, где вольно поет ветер, ерошащий Костин чуб.
   Она уходит, оглядываясь, а Костя и бровью не ведет – заходит в рубку, ударом ноги перекатывает штурвал, говорит: «Ну ты, который… Мы с тобой напрасно в жизни встретились, потому так скоро разошлись…»
   Уши и голос «Смелого» – радиорубка.
   Томной, скользящей походкой, опустив подведенные глаза, пробирается узким бортом радистка Нонна Иванкова. Из-под темной форменной юбки тоненько проглядывает вязь кружева. Нос у радистки курносый, точно перетянутый на кончике ниточкой, губы полные и яркие, а зубы белые и ровные, волосы каштановые, с седым островком на лбу. Нонна Иванкова – единственный член команды в юбке на борту «Смелого», но он гостеприимно открывает перед ней дверь, пропускает в белый, строгий уют радиорубки. Нонна обводит глазами каюту. «Здравствуйте, пожалуйста! – говорят глаза. – Была нужда – опять в плавание! Скука-то какая!..»
   Руки «Смелого» – крепкие кнехты. На кормовом сидит остроглазый подросток, терпеливо ждет, когда придут к пароходу моряковские мальчишки, чтобы полюбоваться на Петькину хозяйскую хватку, на суровый и безразличный его вид. Для ребятишек у матроса Петьки Передряги заранее приготовлена поза – руки в бока, голова вверх, нога в сторону. Точно так стоит на палубе штурвальный Костя Хохлов.
   «Смелый» сразу чувствует чужого или забытого. Ревнивый и подозрительный, он прячет кормовой – широкий и удобный – трап от человека, подошедшего к берегу, и протягивает ему шаткую полоску носового трапа. Человек же не из боязливых – взглянув на подачку «Смелого», прицеливается, примеривается и – махом поднимается по деревянной полоске, зыбко повисшей над водой. Ножами сверкают под форменной шинелью утюжины брюк, матовый лоск ботинок. Секунда – и человек на «Смелом», оглянувшись по сторонам, проверяет ребром ладони, так ли сидит фуражка, пробегает пальцами по ремню, по пуговицам, и прямо к капитану:
   – Отслужив срок в армии, прибыл бывший штурвальный «Смелого» Лука Рыжий…
   – Здравствуй, Лука! – отвечает капитан. – Занимай прежнюю каюту.
   Приходят к «Смелому» и незваные гости, но, увидев воздушную ниточку трапа, кричат из отдаленья:
   – Валов! Эт-то что такое! Где дефектная ведомость?
   – У вас! – вежливо отвечают со «Смелого», а Костя Хохлов добавляет: – У вас этих бумаг много, как у дурака махорки!
   Собравшись на палубе, речники ждут.
   Над наклонной трубой «Смелого» поднимаются прозрачные гофрированные струйки дыма; он дышит редко, слабо, как человек после глубокого обморока. Первым сильным дыханием «Смелый» выбрасывает из трубы густой, коричневый шматок дыма; выдыхает и опять затаивается, ждет, пока не займется по всему поду топки ровное белое пламя, не вопьется жадно в отверстия огневых труб. Долго еще ждать речникам, пока вернется к жизни пароход: тонны угля перекидает в топку кочегар Зорин, три пота пробьют механика Уткина. И только тогда «Смелый» откроет электрические глаза, нальет силой штоки поршней, продует паром трубы-артерии. И пока не произойдет это, на «Смелом» продолжается жизнь…
   Девятнадцать человек пришли на именины, поклонившись пароходу. Минуту постояв перед капитаном, растеклись по отсекам, по каютам, по рабочим местам. Большинство из них молоды. Валентин Чирков, Иван Захарович Зорин, Костя Хохлов, кочегар Ведерников, Лука Рыжий, машинист Пояров – правофланговые, крупные, могучие люди. В Вальке Чиркове сто восемьдесят девять сантиметров росту, почти столько же в Зорине, а в самом низком – Поярове – сто семьдесят девять. Зато он коренаст, шеи почти нет – голова прячется в поднятые горбом плечи. Лука Рыжий в армии оброс витками мускулов, раздался; прислонившись к ростомеру, достает макушкой отметку «сто восемьдесят».
   «Дрын на дрыне!» – говорят в Моряковке о команде «Смелого». Невысокий ростом и слабый телом, капитан любит сильных и крупных людей.
   Таковы они – речники «Смелого»…
   Радистка Нонна Иванкова обживается в каюте. Беспрерывно вздыхая, прикалывает к переборкам фотографии артистов.
   Один бог знает, кто делает их, как и откуда попадают они на столики продавцов мыльного порошка, одеколона «Ландыш», конвертов, подтяжек и носков? Расползаются по земле, прилипают над кроватями девчат на выданье, хранятся в альбомах, где рядом с писаным красавцем Самойловым с маленькой немудреной фотографии улыбается над солдатскими погонами простое лицо какого-нибудь Вани, приславшего физиономию на память дивчине. Бедный Ваня! Далеко тебе до отрепетированной, нарисованной красоты Самойлова! Одним только можешь похвастаться ты – здоровым румянцем, гладкой кожей да тугими мускулами.
   Нонна бережет открытки. Прежде чем повесить, проводит по глянцу рукавом кителя, кнопки втыкает в то же место, где были раньше. Улыбается открыткам Нонна, а на Лолиту Торрес смотрит долго и задумчиво. Нездешней залетной птицей парит над узенькой кроватью радистки «Смелого» заморская актриса. «Нужно же! – думает Нонна. – Опять в плавание!»
   Каждый по-своему обживается на «Смелом». Штурвальный, Лука Рыжий, мельком заглянув в каюту, выходит на палубу полюбопытствовать, как лениво тянется из трубы коричневый дымок, как шумит и переливается лоскутное одеяло – берег… Моряковка разделилась. Невидимая, но прочная стена встала между людьми, уходящими в плавание, и теми, кто остается на берегу.
   На краешке берега, возле старой ветлы стоят двое, отец и сын, тихонько переговариваются. Взглядывает отец на сына и дивится – еще вчера Гошка боялся широкого отцовского ремня, привезенного из Германии, а сегодня беседует с расстановкой, с разбором, по-хозяйски советует беречь телка, а батька согласно кивает головой. «Вот так-то! В таком порядке», – наставляет Гошка.
   Зинка Пряхина в прошлую субботу гордо прошла мимо Изосима Гулева на танцах в моряковском клубе, а сегодня горчичником прилипла к Изосимовой руке и шмыгает конопатым носом – того и гляди расплачется. А Изосим рад отплатить – куражится, попыхивая казбечным дымком, цедит сквозь зубы:
   – Письма, конечно, писать можно! Да вот времени у нашего брата машиниста мало! Н-да!.. На судне – это тебе не на танцах лакированной туфлей вертеть!
   Прочней не бывает стены между уходящими в плавание и остающимися на берегу, чем в первый день навигации. Потом, когда время размотает длинный буксир дней, когда перебор пароходных колес войдет в душу речника голубой дорогой километров, откроется в ней клапан грусти по оставшимся в Моряковке, сожаления, что так и не удалось повидать пегого бычка, которого батька все-таки прирезал, отмахнувшись от лишних хлопот. Вспомнит тогда о Зинке машинист Изосим Гулев и затоскует – зачем ломался? Обнять бы ему тогда дивчину, прижать, заглядывая в глаза, ломким баском признаться: «Люблю!» В накале времени, в челночном движении по голубой Оби расплавится стена между уходящими и остающимися на берегу. В первый же день навигации она сложена из гранита, и трудно пробиваются сквозь нее бабья тоска, материнское одиночество, детская тяга к батькам. Разделена Моряковка, и остающаяся на берегу половина завистливыми глазами мальчишек уставилась на матроса «Смелого» Петьку Передрягу.
   Выламывается Петька. Одна нога картинно поставлена на головку кнехта, руки уткнуты в бока, нос – в облака. Длинным плевком, стремительным, как торпеда, выбрасывает Петька слюну в воду, и зря: сверху раздается насмешливый голос Кости Хохлова:
   – Это кто тебя научил плевать в воду, салажонок?! А ну подбери!
   Петька косится на береговых ребятишек, делает вид, что вовсе и не к нему обращен голос Кости, но штурвальный перегибается через леер, блеснув белыми зубами, зычно кричит:
   – Матрос Передряга!
   – Я, товарищ штурман! – отвечает Петька.
   – Матрос Передряга! Отвечай, получал ли пискунец?
   В цепкой мальчишечьей памяти перебирает Петька полученные вещи – тельняшку, робу, шинель, сапоги, бушлат, постель… Ухал от восторга Петька, облачаясь в новое. И не знал, оказывается, что не получил еще пискунец, штуку неизвестную, но, верно, такую же радостную и светлую, как медная пряжка ремня с золотым якорем.
   – Не получал, товарищ штурман! – дрогнувшим от радости голосом отвечает Петька.
   – Получи!
   В два прыжка поднимается Передряга на палубу, улыбается Косте, который играет серьезностью сдвинутых бровей, прищуренными щелочками глаз.
   – Вольно! Стоять вольно! Эх, и дурак ты! – смеется Костя. – Благодари бога, что сегодня первый день навигации. А то бы я тебе показал пискунца. – И нарочно тянется рукой к Петькиному уху.
   Передряга скатывается с палубы, гремит железом.
3
   «Смелый» пробуждается.
   Густой, темно-фиолетовый дым валит из трубы. А когда Васька Чирков нажимает на рычаг, из медного горла парохода лохмотьями вырывается пар, плещет на палубу. Валька опускает рычаг и нажимает его резко, до отказа – Моряковка слышит мощный трубный рев «Смелого». Разбуженным слоном кричит пароход. Сила и радость в этом крике. «Смелый» возвещает о том, что здоров и силен, что он рвется на Обский плес. Рев несется над рекой, над поселком, над застывшими тальниками.
   – Пой-ду-у-у-у! – забиячит буксир.
   Вызов «Смелого» принимают. Над соседним пароходом вспыхивает аккуратный султанчик дыма, на мгновенье гаснет – отзывается «Адмирал Нахимов»; прислушавшись к нему, отвечает глубокой октавой «Софья Ковалевская», хрипловато – «Пролетарий», гармонным басом, сразу несколькими голосами – «Карл Либкнехт». Моряковский затон в бездонье неба возносится гудками пароходов.
   Пять минут – по обычаю – ревут медные горла пароходов.
   Холодная, гулкая тишина наступает потом. Капитан «Смелого» медленно опускается на высокое с подлокотниками кресло, стоящее посередине палубы. Уютным комочком свертывается Борис Зиновеевич, смотрит на бурлящий вокруг него затон, на берег в разноцветье одежд. Приказывает Вальке Чиркову:
   – Поднять вымпел!
   Валька спускается на нижнюю палубу. Скользит по флагштоку бело-голубой шелк. Трепыхнувшись на ветру, вытягивается змейкой.
   – Ура! – кричит Валька, размахивая фуражкой.
   – Теплотехники идут! – разносится слух по затону. Пароходы затаили дыхание.
   «Смелый» настораживается блестящими иллюминаторами, подозрительно щурится оком прожектора, сдерживает биение машины. Механик Уткин, машинисты и кочегары наводят лоск, переговариваются свистящим шепотком.
   Пароход ждет решения своей участи. Гудит пламенем топка, задыхается паром, легонько поплевывая горячей водой. Нацелился солнечным зайчиком в потолок стальной шатун, ждет, когда нальется в частицы металла упругая сила. Тревожно говорит механик Уткин: «Поднимаются на борт!» На цыпочках идет механик навстречу людям в синих комбинезонах, сосредоточенным и суровым. В руках вошедших маленькие чемоданчики, в которых заключено их могущество. Косится на чемоданчики Уткин и хочет сказать весело, а выходит хрипло: