– Черт побери, если у тебя такое отношение, я могу уйти.
   Отодвинув трубку от уха, Аврора прикрыла ее рукой.
   – Не смей осыпать меня ругательствами, когда я разговариваю со своей дочерью. Я этого не потерплю. Может быть, ты можешь молча посидеть, пока я не закончу разговор. Тогда мы начнем с того места, где остановились.
   – Мы не остановились, – возразил Генерал. – Мы даже не начинали.
   Строго взглянув на него, Аврора снова поднесла трубку к уху.
   – Уехала, так уехала. Сегодня уже ничего не сделаешь. А завтра надо организовать ее возвращение. Скорее всего, мне придется туда поехать. Это мне за то, что я не перевела ее жить к себе, когда Ройс сбежал.
   – Может быть, ты с ней поговоришь по телефону и уговоришь вернуться?
   – Нет, она слишком упрямая. Мне ничего не сделать с такой упрямицей по телефону. Ты не можешь меня сопровождать из-за своей беременности, значит придется ехать кому-то другому. Я должна буду отправиться сразу же. Нельзя давать ей время окопаться.
   – Извини, что нарушила твой вечер, – повторила Эмма.
   – Вечер у меня только начинается, – сказала Аврора, вешая трубку.
   – Куда ехать? – спросил Генерал. – Я хотел бы знать, куда ехать на этот раз?
   – На этот раз? Я не припоминаю, чтобы куда-то в последнее время ездила.
   – Вчера ты целый день ездила по магазинам. Ты все время куда-то уезжаешь.
   – Гектор, я не растение. Я знаю, ты предпочел бы, чтобы я никогда не оставляла своей спальни, а еще лучше кровати, но это твоя проблема. Мне никогда не нравилось быть привязанной к дому.
   – Так куда ты все-таки собираешься на этот раз?
   – В Шривпорт. Рози уехала. Последние дни она очень переживала. Я поеду и привезу ее назад.
   – Черт побери, какая чепуха. Позвони ей и скажи, чтобы возвращалась. Кроме того, она и так вернется. Эф. Ви. ведь вернулся, а он тоже убегал.
   – Гектор, я знаю Рози лучше, чем ты, и не думаю, что она вернется. Тебе не кажется, что на один вечер споров достаточно? И вообще тебе не повредит съездить в Шривпорт.
   – А кто сказал, что я туда поеду? Она твоя прислуга.
   – Я знаю, что моя, – холодно сказала Аврора. – А ты – мой любовник, прости меня, Господи. Ты хочешь сказать, что способен на такую неосмотрительность: дать мне самой вести машину триста миль, в то время как, если я не ошибаюсь, двадцать минут назад ты еще пытался затащить меня в постель?
   – Это не имеет никакого отношения к обсуждаемому вопросу.
   – Прости, Гектор, но обсуждается твое поведение, – Аврора вспыхнула гневом.
   – Кажется, я делаю неприятное открытие, связанное с человеком, с которым я сплю, а именно, что он ко мне так равнодушен, что не желает отвезти меня в Шривпорт, чтобы забрать оттуда мою бедную прислугу.
   – Хорошо, я могу поехать, если мне в этот день не надо играть в гольф.
   – Большое спасибо, – сказала Аврора, краснея от злости. – Я, разумеется, приложу все усилия к тому, чтобы ты не пропустил свой гольф.
   Генерал не уловил в этой реплике раздражения, он принял ее за чистую монету, что с ним случалось, когда он думал о другом. Потянувшись через кровать, чтобы взять Аврору за руку, он был удивлен, когда рука отодвинулась и хлопнула его прямо по лицу.
   – Это еще за что? Я же сказал, что поеду.
   – Генерал Скотт, мне кажется, что вы определили мне второе место после гольфа.
   – Но я не то имел в виду, – он наконец заметил, что она рассержена.
   – Разумеется. Мужчины, кажется, никогда не видят, что их замечания означают как раз то, что они имеют в виду.
   – Но я тебя люблю, – сказал Генерал, в ужасе от оборота, который принимало дело. – Люблю, помнишь об этом?
   – Да, Гектор, помню. Я помню, что ты сделал в мою сторону свой обычный весьма неуклюжий пасс в восемь тридцать. На этот раз ты умудрился сломать браслет у моих часов, и еще одна моя сережка закатилась под кровать. Я помню эти детали совершенно отчетливо.
   – Но это ты отдернула руку. Я не хотел ломать браслет.
   – Правильно, но я не желаю, чтобы ты трахал меня в восемь тридцать, чтобы заснуть в восемь сорок пять, а точнее, – в восемь тридцать шесть, а в пять подняться на свою проклятую пробежку, – закричала Аврора. – Это не совпадает с моим идеалом amore, и я говорила тебе об этом бесчисленное множество раз. Я нормальная женщина, и вполне в состоянии посидеть до двенадцати, а то и дольше. Я в какой-то мере надеялась, что со временем сделаюсь для тебя важнее гольфа или хотя бы твоих собак, но, как теперь вижу, – тщетно.
   – Черт побери, почему от тебя всегда столько неприятностей? Всегда. Я делаю все, что могу.
   Несколько секунд они молча зло смотрели друг на друга. Аврора покачала головой.
   – Я бы предпочла, чтобы ты ушел. Знаешь, Гектор, это для тебя – как гольф. Все твои интересы сводятся к тому, чтобы кратчайшим путем достичь лунки.
   – Да уж к тебе короткого пути нет, черт возьми! – заорал Генерал. – Ты из меня сделала нервного калеку. Я теперь и заснуть не могу.
   – Да, я наверное, самая трудная партия в вашей жизни, Генерал, – спокойно глядя на него, сказала Аврора.
   – Слишком трудная. Черт побери, слишком трудная.
   – Мои двери открыты. Мы снова можем стать соседями, ты знаешь, ты по глупости попал впросак, а под рукой нет танка, который бы тебя защитил.
   – Заткнись! – крикнул Генерал, взбешенный тем, что она сумела овладеть собой, в то время как он все трясся от растерянности.
   – Ты говоришь только для того, чтобы себя слушать. У меня уже двадцать лет нет танков.
   – Ну хорошо, я только хотела, чтобы ты серьезно задумался над своими поступками. Я приложила немыслимые усилия, стараясь приспособиться к тебе, а мы все равно постоянно ссоримся. А какой станет наша жизнь, если я сделаюсь несговорчивой?
   – Ты не можешь стать хуже, чем сейчас, – сказал Генерал.
   – Ха-ха, много ты знаешь! Это я еще ничего от тебя не требую. А ну, как выдвину несколько условий!
   – Например?
   – Вполне разумных. Я могу пожелать, чтобы ты избавился от этой допотопной машины и своих самонадеянных псов.
   – Своих каких?
   – Самонадеянных, – повторила Аврора, наслаждаясь изумлением Генерала.
   – В качестве особого теста на серьезность я даже могу потребовать, чтобы ты бросил гольф.
   – А я могу потребовать, чтобы ты вышла за меня замуж. В эту игру можно играть вдвоем, – выпалил Генерал.
   – Но только один может играть успешно. Удивительно, как я к тебе привязалась, и я не хотела бы тебя терять, но не заговаривай снова о браке.
   – Почему?
   – Потому что я сказала, не надо. Если один из нас в корне не изменится, об этом не может быть и речи.
   – Тогда поезжай за своей чертовой прислугой, – вконец разозлился Генерал. – Я и милю не проеду с женщиной, которая так со мной разговаривает. Тем более, что я терпеть не могу эту проклятую прислугу.
   – Несомненно, она напоминает тебе меня. Каждый, кто хоть чуть-чуть отличается от полного раба, напоминает тебе обо мне.
   Генерал вдруг вскочил.
   – Черт возьми, у вас обеих нет никакой дисциплины, – сказал он, все больше и больше ощущая давление.
   Аврора не шелохнулась.
   – Извини. Признаю, что я безнадежно ленива, но это едва относится к Рози. Ее дисциплинированности хватает на нас двоих.
   – Тогда что она делает в Шривпорте? – спросил Генерал. – Почему она не здесь, где ей полагается быть?
   Аврора пожала плечами.
   – То, что у нее проблемы, не исключает дисциплинированности. Если хочешь сделать что-нибудь полезное, почему не достанешь из-под кровати мою сережку? Твое мнение о Рози меня не интересует.
   – Я только сказал, что она должна быть там, где ей полагается.
   – Убеждена, что она так бы и сделала, если бы ее муж оставался там, где полагалось ему. Давай оставим эту тему, равно как и все другие. Пожалуйста, найди мою сережку, и мы можем посмотреть телевизор.
   – Ты не можешь так со мной разговаривать. К черту телевизор! Сама доставай свою чертову сережку.
   Он ожидал от нее извинений, но она просто сидела, глядя на него. Ее слова сильно рассердили Генерала, но молчание было просто невыносимым. Не говоря ни слова, он вышел из спальни и хлопнул дверью.
   Аврора встала и подошла к окну. Через минуту с силой хлопнула входная дверь, и она увидела, как Генерал идет через ее лужайку и дальше, по тротуару к своему дому. Она отметила, что выправка у него отличная.
   Аврора постояла несколько минут, надеясь, что зазвонит телефон, но, не дождавшись, взяла из гардеробной вешалку, опустилась на колени перед кроватью и стала доставать оттуда закатившуюся сережку с опалом. Сняв вторую, она минуту их разглядывала, а потом убрала в шкатулку для украшений. В доме царили тишина, покой и прохлада. Не вспомнив больше о генерале Скотте, она спустилась вниз, налила себе бокал вина и удовлетворенно устроилась перед телевизором. С Рози она разберется завтра.

ГЛАВА XVIII

1
   Ройс Данлап звонил жене, предупреждая, чтобы она поаккуратнее обращалась с грузовиком, потому что они с Ширли собрались на нем попутешествовать. Ширли была страшно рада заполучить Ройса назад, и сразу же стала предпринимать шаги, чтобы оставить его при себе навсегда.
   – Ты от меня больше не уйдешь, мой пончик, – многозначительно сказала она в тот день, когда он вернулся. А потом, чтобы вбить ему эту мысль в голову, она принялась трахать его до беспамятства.
   И в последующие три недели Ширли не ослабляла напора. Как только Ройс обнаруживал малейшие признаки оживления, она снова принималась его изматывать. За три недели кнутом и пряником она так его приручила, что опасность повторного побега практически сошла на нет, и именно тогда Ширли стала строить планы на отпуск.
   – Мы могли бы посетить Барстоу, – сказала она как-то раз после очередного продолжительного напора.
   – А где он? – спросил Ройс, полагая, что она говорит о дворняге. Он туманно помнил, что у него были какие-то претензии к собаке, но в своем вялом состоянии не мог припомнить их суть. Он выпил еще пива.
   – Миленький, ты же знаешь, где Барстоу, – иногда плохая память Ройса действовала Ширли на нервы.
   – На крыльце? – Ройс приоткрыл один глаз.
   – Ой, да не щенок, а мой родной город, Барстоу, штат Калифорния. Мне хотелось бы свозить тебя туда, чтобы тобой похвастаться… Почему бы тебе как-нибудь, от нечего делать, не забрать свой грузовичок, – добавила она. – Не понимаю, почему он должен достаться ей. В конце концов, чья это машина? Если бы мы поехали домой, мы остановились бы в мотеле, – продолжала она, поглаживая его интимное место. – Как бы это было романтично! Я не останавливалась в мотеле с тех пор, как ездила домой в пятьдесят четвертом году.
   Ройс попытался это обдумать. Чувствительности в его члене сохранялось не больше, чем в любой из автомобильных шин, сваленных за окном; да это было и не важно, так как в тот момент он размышлял не о сексе. Ройс воображал, как едет на грузовичке для доставки чипсов по Калифорнии. Эти мысли вызвали у него вопрос:
   – А где там у вас Голливуд?
   – От Барстоу – далеко, – ответила Ширли. – Можешь выбросить это из головы.
   – Мы могли бы съездить в Голливуд. А Диснейленд где?
   – Диснейленд бы и я посмотреть не отказалась, но надо быть круглой дурой, чтобы пустить тебя в Голливуд. У меня там работает одна из сестер, и она говорит, что там полно разных шлюх и неразборчивых женщин.
   – Нераз… чего? – нервно переспросил Ройс. Волновался он из-за того, что Ширли своими небрежными поглаживаниями его интимного места раскачивала член, ударявший по яйцам. Ройс не мог придумать, как бы деликатно попросить ее быть поосторожнее, и напивался пивом, чтобы отвлечься от мыслей об опасности.
   – Ну знаешь, это те, которые готовы заниматься этим с каждым встречным. Я тебя в такой бардак не возьму. Только не забудь на этой неделе забрать машину. У меня через десять дней начинается отпуск.
   Последующие день-два оба провели за траханьем, а в промежутках вместе предавались фантазиям, как они вдвоем поедут на грузовичке по Калифорнии. Самому Ройсу не приходилось бывать дальше Навасоты, но поездка казалась ему заманчивой. Каждый день он лежал, раздумывая, как отправится на Лайонз-авеню и заберет грузовичок, но всякий раз ему приходило в голову, что до тех пор, пока у Ширли начнется отпуск, он ему не понадобится, поэтому он не сдвигался с места, напиваясь пивом.
   Рози очень слабо представляла себе примирение Ройса с Ширли, но был еще один человек в Хьюстоне, имевший об этом еще меньшее представление. Этим человеком был Мич Макдональд. Когда после истории в Джей-Бар Корал Рози отвезла мужа домой, в груди Мича вновь расцвела надежда. Зная Рози, он никак не мог вообразить, что она дает Ройсу возможность снова выскользнуть. Зная и Ширли, он был убежден, что она не захочет обходиться без чьего-нибудь «старого пня», на котором можно было бы посидеть, во всяком случае, долго. Выждав пару дней, он прочно обосновался в баре, где она работала. Чтобы обнаружить исключительно джентльменские намерения, он заговорил о Ройсе только после того, как выпил пива на два доллара. Начиная пропивать третий доллар, он спросил:
   – А что слышно от твоего старого приятеля Ройса?
   – Не твое собачье дело, ты, старый педик, – грубо огрызнулась Ширли. За пятнадцать лет работы в баре она набралась вульгарных привычек в обращении.
   – Да ладно тебе, мы с Ройсом лучшие приятели.
   – Тогда почему ты здесь стараешься закадрить его девушку?
   – Ты не всегда была его девушкой, – заметил Мич.
   – И ты не всегда был таким вонючим старым хорьком.
   – Еще слово и получишь прямо в рот, – пообещал Мич.
   – А ты, скотина, только пальцем до меня дотронься, и Ройс тебе вторую руку выдернет.
   Первый вечер обольщения закончился для Мича на этой необнадеживающей ноте, но он не отказался от своей цели. Решив, что лучше всего прибегнуть к деликатному обращению, назавтра он подарил Ширли коробку вишни в шоколаде.
   – Это, чтоб ты знала, что у меня сердце на месте, – сказал Мич. – С тех пор, как у нас была любовь, я научился некоторым новым штучкам.
   – Про какие это новые штучки ты говоришь? Бессердечная Ширли раздала конфеты водителям грузовиков, занявшим целый стол.
   Пережив это унижение, Мич решил воздействовать на нее молча. Каждый день он приходил в бар, вкладывая в пиво по несколько долларов. Давая Ширли понять, что страдает, но страдает смиренно, он все надеялся, что та может в любой момент увязаться за ним до его дома и прыгнуть ему на колени. Вместо этого однажды она, влетев в бар, объявила, что Ройс вернулся.
   – Ройс? – сказал Мич. Это был удар молнии.
   – Ага, он разводится, и мы с ним поженимся, как у нас будет время, – радостно объявила Ширли.
   – Значит этот убогий сукин сын опять бросил жену с детишками, – сказал Мич. – Ах ты лживая тварь! Ах ты сволочь гулящая! Вы еще пожалеете! Я до вас обоих доберусь!
   После этого Мич переместился со своими вложениями в «Усталого лентяя». Он знал, что Ройс рано или поздно там появится, что Ройс и сделал. Тем временем Мич приноровился проводить ночь за бутылкой бербона, [6]а за день приходил в себя после ночного пьянства. Как только Ройс притащился в бар, Мич объявил о своих намерениях.
   – Никогда не думал, что ты трус, – начал он, обдавая лицо приятеля винными парами.
   – Ты – пьяный, – сказал Ройс. Вообще-то, лежа целый день у Ширли в обществе одного Барстоу, он соскучился. Обрадовавшись встрече с Мичем, Ройс пропустил его замечание мимо ушей.
   – Скажи мне одно. Скажи мне одно. Зачем ты украл мою девушку?
   Ройс не мог этого припомнить, и ничего не отвечал. Глядя вдаль, он ждал, когда Мич переменит тему.
   – Эй ты, дерьмо бессловесное. Ты этой девушки не стоишь. Ты никуда не годишься. Ты и негритянке не подойдешь.
   Ройс сохранял молчание. Он никогда не был склонен реагировать па оскорбления, кроме того Ширли была – его. А пока Ширли – его, и говорить было не о чем.
   – Пива хочешь? – спросил он, жестом подзывая Губерта Младшего.
   – Ты не слышал, что тебе говорят? – разозлился Мич. – Я ж тебя обозвал всеми словами на свете. Я с тобой даже пить не буду.
   Ройс с благодарностью придвинул пиво к себе. Из Мича не получалось хорошей компании.
   – Ты пьян, старый сукин сын, – повторил он.
   – Черт возьми, Данлап, у тебя башка как из кирпича. – От мысли, что такой болван будет трахать такую чувствительную особу, как Ширли, Мич стал приходить в ярость.
   – Небось ты думаешь, что раз я калека, то и драться не стану? – добавил он. – Даю тебе два дня сроку, чтобы ты выметался из ее дома, а если нет, то я из тебя кишки выпущу. Губерт Младший – свидетель.
   – Я не хочу быть свидетелем, когда кто-то клянется в убийстве, – занервничал Губерт Младший. С тех пор, как открылся «Усталый лентяй», не проходило и дня, чтобы до него не доносились чьи-нибудь страшные угрозы, значительное число которых потом было исполнено. Он не понимал, как Мичу удастся убить такого крупного мужчину как Ройс, но Мич разрешил этот вопрос прежде, чем Губерт успел его задать.
   – Чтобы удержать пистолет, хватит и одной руки, Данлап, – сказал Мич, выдыхая еще порцию паров виски в лицо Ройса. – Я из тебя выбью кишки, если ты не оставишь Ширли в покое.
   После новых угроз Мича, оставленных Ройсом без ответа, разговор иссяк. Мич отправился в свое однокомнатное жилище на Кэнэл стрит, чтобы еще поднапиться, и тут ему пришло в голову, что если Ширли когда-нибудь надумает рассказать Ройсу про вишни в шоколаде, то тот его очень даже может убить. Перспектива была зловещей, и чем дольше Мич ее обдумывал, тем реальнее она казалась. В эту ночь ему не удалось даже с помощью бутылки бербона избавиться от этой мысли, а на следующее утро он поплелся, пошатываясь, по Кэнэл стрит в оружейный магазин Сана и купил там за четыре доллара девяносто восемь центов отличное мачете в полном сборе – с ножнами. Он хотел было купить пистолет за двадцать долларов, но подумал, что пистолет может дать осечку. А Сан объяснил ему, что мачете ни при каких обстоятельствах не дает осечки. Он даже приложил к нему наждак для наточки.
   В последующие три дня Мич пил и точил, точил и пил, и настроение его ухудшалось. С каждой минутой в нем нарастала ненависть к Ройсу и Ширли. Его мозг зажегся ревностью, подобно большой электрической лампе. Каким-то образом цепь, от которой зависело ее выключение, нарушилась, так что лампа все горела и горела. Через три дня, проведенных за затачиванием и пьянством в одиночестве, Мичу стало казаться, что ему, чтобы его не убили, остается только одно: пойти и с помощью мачете отрубить Ройсу яйца. А без них он едва ли будет способен кого-либо убить.
   Вскоре возбужденное сознание Мича превратилось в поток ревнивых мыслей, и в нем развилась великая жажда мести. Ройс с Ширли оскорбили в нем его мужское начало. От затяжного пьянства в Миче всегда, рано или поздно, разрасталась злость, он думал о потерянной руке и одинокой жизни, и однажды ночью, уже ни о чем не думая, он обнаружил, что ковыляет по Харрисбургу с мачете под мышкой. Час пробил – отмщением им станет преисподняя. Когда они откроют дверь, посмотрят и увидят его с мачете, они пожалеют.
   Дойдя до дома Ширли, он вынул мачете из ножен. Барстоу сидел на крыльце, и Мич его погладил. Потом он вошел в дом, открыв дверь ключом, который не вернул Ширли, когда она вышвырнула его из своего дома. Когда Мич открыл дверь, Барстоу изловчился проскользнуть внутрь. Барстоу жил постоянной надеждой проникнуть в дом своей хозяйки, где всегда можно было погрызть какой-нибудь башмак. Мич крепко ухватился за рукоятку мачете, ожидая, что в любой момент ему придется зарезать Ройса, но пес не шумел, и во всем доме было тихо. Мич только слышал тихий звук от электрического вентилятора, и он доносился из спальни.
   Поскольку вроде бы никто вокруг не шевелился, немедленных действий предпринимать не требовалось. Мич присел в гостиной в большое мягкое кресло обдумать ситуацию. Достав свою бутылку бербона, он немного отхлебнул из нее. Он не заметил, как от того, что оказался в знакомой обстановке, злость в нем увеличилась. С тех пор, как он лишился руки, единственным местом, где он чувствовал себя счастливым, был дом Ширли; она же была единственной, кто к нему хорошо относился.
   Отнять у него все это и заставить его жить в затхлой комнатушке на Кэнэл стрит было величайшей несправедливостью, причиной которой был Ройс, Ройс, у которого была трудолюбивая жена, да еще и работа.
   Мич почувствовал, как у него застучало в висках. Потом его затрясло. Он встал и проковылял в спальню, крепко сжимая мачете. Он увидел то, что ожидал увидеть: Ройс и Ширли лежали в постели, оба, в чем мать родила, оба спали мертвым сном. И хотя все было именно так, как он ожидал, это оказалось для него неожиданностью. Он все-таки думал, что Ройс будет в своей рабочей одежде, в которой всегда ходил, а увидеть, как он голый, с открытым ртом, развалился на постели, было ужасно. Это было еще ужаснее, чем Мич предполагал, а хуже всего было то, что Ройс занимал почти всю кровать. Ширли свернулась на краешке, вся скукожилась, чтобы не упасть на пол.
   Мич более или менее ожидал, что у Ройса, должно быть, большой член, но однако же, он у него вроде бы вовсе отсутствовал. Чего бы там у него ни было, оно скрывалось под большой складкой нижней части живота. Брюхо Ройса, которое и всегда было толстым, за несколько месяцев, когда он ничего не делал, а только лежал и пил пиво, разрослось до невообразимых размеров, жирнее Мичу видеть не приходилось. Оно было самым громадным, самым разбухшим из всего, что встречалось Мичу. Мысль о том, что у Ширли может быть что-то общее с этим толстопузым Ройсом, сделалась невыносимой. Ревность, подобно электролампочке, загорелась в Миче с прежним жаром, ослепительно ярко, и, никак иначе не обозначив своего присутствия, он обрушил мачете на живот Ройса. На беду рука у него была нетвердой, и, вместо того, чтобы попасть ему по брюху, он стукнул его в грудину.
   От этого ты проснешься, жирный ублюдок, – подумал Мич, вытаскивая мачете, чтобы нанести новый удар.
   Как ни странно, Мич, однако, ошибался: Ройс не пробудился, а мачете не вытаскивалось. Оно засело крепко, а рука у Мича была потная. Когда он дернул, рука соскользнула, он попятился на несколько шагов и наступил на Барстоу, который громко загавкал. От лая проснулась Ширли, она инстинктивно потянулась, чтобы проверить, в каком состоянии находится «старый пень».
   – Заткнись, щенок, – сонно пробормотала она и лишь потом увидела мачете, торчавшее из груди ее возлюбленного. Она взвизгнула и без сознания скатилась с постели; падая, она сбила маленький электрический вентилятор. Споткнувшись о Барстоу, Мич также упал и не попытался встать. На четвереньках он выполз из дома, а затем заковылял по улице в направлении «Усталого лентяя».
   Вопль Ширли разбудил Ройса. Машинально он схватился за банку с пивом, которую перед сном поставил на тумбочку перед своей кроватью. Отхлебнув глоток, он почувствовал, что пиво теплое, чего он и боялся; но и это было кстати, и только после второго глотка, открыв глаза пошире, он обнаружил, что из его груди торчит мачете.
   – О-о-ох, – вырвалось у него; потом, охваченный паникой, он громко закричал. Мич, находившийся уже на расстоянии одного квартала от дома Ширли, услышав этот звук, истолковал его как предсмертный стон Ройса.
   Ройс сам принял свой вопль за предсмертный, хотя толком его не слышал. Он схватился за телефон, но уронил трубку, и ему пришлось медленно подтащить аппарат на постель.
   – Помогите, меня забили, кишки из меня выпустили, – завопил он, но поскольку забыл вначале набрать номер, ответа не последовало.
   В этот момент Ширли стала приходить в себя. Перевернувшись, она попыталась забраться на постель, думая, что ей, вероятно, приснился кошмар, но увидела, что ошибается, так как из груди Ройса по-прежнему торчало мачете, а он сам, еще живой, пытается поговорить по телефону, звоня, как решила Ширли, своей жене.
   – Кому ты звонишь, Ройс? – спросила Ширли. Она уже несколько недель подозревала, что он втихаря позванивает своей жене.
   Но потом от общей картины она совершенно потеряла силы и вцепилась в край постели, словно это был край пропасти.
   – Помогите, помогите, помогите! – кричал Ройс в трубку. Потом ему удалось набрать номер телефонистки, и ему ответили. – Помогите, к-т-строфа! – завопил Ройс.
   Оператору хватило сообразительности уловить в его крике нотку отчаяния.
   – Успокойтесь, сэр, – сказала она. – Где вы находитесь?
   Ройс стушевался. Он знал, что в Харрисбурге, но даже если бы на припоминание номера улицы ему было отпущено несколько недель, он бы его не назвал, а в его распоряжении такого времени не было. Он передал трубку Ширли, которая, оторвав одну руку от края обрыва, сумела промямлить адрес.
   – Ой, Боже ты мой, леди, поторопитесь, пришлите нам скорую. – Пока она разговаривала, Ройс потерял сознание.
   Мичу тем временем удалось дотащиться до «Усталого лентяя», и по выражению его лица Губерт Младший тут же понял, что он, во всяком случае, по мере сил, выполнил свою клятву.
   От желания, чтобы Ройс пострадал, Мич очень быстро перешел к желанию, чтобы он не умер.
   – Я убил Данлапа, – объявил он, задыхаясь. Это сообщение мгновенно обеспечило ему внимание всех собравшихся в баре. Губерт Младший, привыкший к происшествиям, сразу же снял трубку и дал знакомому шоферу скорой помощи максимально подробные инструкции, куда ехать. Затем он выгреб деньги из кассы, на случай, если в его отсутствие забредет грабитель. Через несколько секунд он в сопровождении всех посетителей бара несся по улице к дому Ширли, а Мич остался сидеть за столиком бледный и без сил, обдумывая, с чего лучше начать свой рассказ, когда явится полиция.