Человек отделился от здания аэровокзала и подошел к растянувшемуся на снегу Пирату. Засунул собаку в мешок, взвалил живую ношу за спину и направился к своей избе.
   Человека, пленившего Пирата, звали Василием Ломовым. Это был известный в округе браконьер. Здоровенный, во цвете лет мужчина для отвода глаз, для «справки», работал, вернее, числился комендантом при школе. Немудреные эти обязанности в действительности исполняла его жена. А Ломов промышлял запретной охотой, и все знали, чем он занимается, но никто ни разу не поймал браконьера с поличным. Хитер, изворотлив был Ломов! Загубит, к примеру, лося, тушу в тайнике спрячет. Ищи-свищи в тайге тайник, умело замаскированную яму. В холоде мясо не пропадет. Потом верные компаньоны расчленят тушу, рассуют по рюкзакам и на «Аннушках» переправят в соседние поселки. Там и сбудут. Львиная доля выручки, конечно, ему, Ломову. «На кусок хлеба и вагон масла хватит»,– так с ухмылкой оценивал он свой промысел, получая в очередной раз от компаньона пухлую пачку денег. В родной Уреме добычу он никогда не сбывал – рискованно,– оставлял мясца разве что для семьи.
   Зачем ему понадобился Пират? Дело в том, что на последней разбойной охоте погибла его лучшая зверовая лайка Лифшиц (приобретенная у совхозного бухгалтера Лифшица и названная по фамилии бывшего хозяина). Лифшицу цены не было. Второй такой медвежатницы и лосятницы не сыскать в округе. Рослая, злобная, верткая, какой и должна быть остроушка, идущая по крупному зверю. И вот, поди ж ты, не увернулась от тяжелого лосиного копыта, распласталась на снегу с раздробленным черепом... Две другие лайки, каких держал браконьер, были тоже хороши, но с Лифшицем, конечно, не тягались.
   Ломов присматривал себе новую собаку среди бездомных псов, каких в Уреме было предостаточно. И вот наткнулся на Пирата. Он сразу понял, что собака ждет покинувшего ее хозяина. Не она первая и не она последняя. Геологи часто брали на сезонные работы бездомных псов, а потом улетали восвояси и бросали их в Уреме. Месяцами, даже годами понуро бродили покинутые собаки по аэродрому...
   То, что Пират ждет хозяина, ничуть не смутило Ломова. Он был уверен, что пес быстро привыкнет к нему. Он будет хорошо его кормить, холить. Лишь бы проявил себя в охоте. Не проявит – получит пулю. Чего тогда зря небо коптить, землю топтать. Браконьеры к «пустым», не пригодным к охоте собакам беспощадны.
   ... Пират не помнил, как его принесли во двор, вытащили из мешка, затолкали в конуру. Очнулся он лишь утром. По всему телу разлилась страшная слабость, но он поднялся и вылез из конуры, пахнущей другой собакой. За ним поволоклась, лязгнула тяжелая цепь.
   Он увидел незнакомый двор. В центре его бастионом возвышался крепкий пятистенок под железной крышей, на каменистом фундаменте, с тремя прирубами. Амбар с большим тяжелым замком. Длинный сарай с узкими оконцами, возле него стояли розвальни. В разных углах двора были еще две конуры.
   Сытые черно-белые лайки на привязи зашлись в злобном лае, едва Пират показался из конуры. Он поднял верхнюю губу и тоже показал зубы. Морозный воздух взбодрил его.
   Белая кисейная занавеска на окне пятистенка дернулась, за стеклом показалось румяное лицо Ломова. Вскоре дверь хлопнула, и он появился на крыльце. Одной рукой он отирал жирно-блестящие после сытного обеда с медвежатиной губы, в другой держал миску с дымящимися, плохо обглоданными костями. Браконьер присел на корточки перед Пиратом, протянул миску с едой.
   – Ну, Огонек, очухался? – спросил он.– Поешь. Без еды, брат, нельзя, пропадешь...
   Недаром говорится, что у собак безошибочный нюх на хорошего или плохого человека. Не верил Пират ласковому голосу Ломова. Он рванулся на цепи, головой выбил из рук миску с костями. Браконьер едва успел отдернуть кисть – так и лязгнули возле пальцев клыки.
   – Ах ты так?! – Он медленно поднялся: – Врешь, сволочь. Подчинишься. Послушный будешь. Как кутенок!
   С этими словами Ломов вошел в скотный двор и вернулся оттуда с длинным, витым из конского волоса кнутом. Больше он ничего не сказал – за браконьера говорил теперь кнут. Хлесткие удары посыпались один за другим по морде, по бокам, по спине Пирата... И он метался на цепи, пытался рвануть своего врага за руку, но тот находился на безопасном расстоянии. Долго длилось избиение. И Пират не вынес боли, сдался. Он по-щенячьи проскулил, поджал хвост и нырнул в конуру. Ах, если бы не эта проклятая цепь, которую невозможно перегрызть!...
   Ломов устало отер тыльной стороной ладони пот со лба, затем собрал в миску разбросанные по снегу кости и безбоязненно просунул руку с миской в конуру.
   – Так-то лучше, Огонек,– ласково сказал он.– Кушай, кушай, поправляйся...
   ... Ранним морозным утром Ломов вывел из стойла густогривую приземистую северную лошадь (жителям деревень на Крайнем Севере разрешено держать лошадей), запряг ее в розвальни. На громадную медвежью шкуру кинул рюкзак с недельным запасом продуктов, свернутую одноместную палатку, обшитую оленьим мехом, положил карабин, бельгийскую двустволку и камусные лыжи.
   Браконьер снарядился на разбойный промысел.
   Пирата на толстом дубленом ремне-поводке он привязал к задку. Боясь побоев, плененный врагом Пират подчинился не огрызаясь. Он заметался и показал зубы лишь тогда, когда Ломов спустил с цепей двух собак и они с рычанием бросились на Пирата. Но хозяин ударами кнута отогнал своих лаек.
   Морозно скрипнули розвальни. Поехали. Вскоре огромным черным валуном проплыла изба на отшибе, и сонная еще Урема осталась позади. Седогривый от инея мерин вытянул розвальни на взлобок. Дальше темнела тайга.
   Поздно светает зимою на Крайнем Севере. По часам-то утро, а звезды горят с полуночной яркостью, и луна налита тугим ровным светом. Тихо в тайге. Разве что хрустнет ветка, морозом перебитая. Птица всякая в снег зарылась, спасаясь от лютого холода, зверь в берлоги да норы ушел. Без собаки, верной помощницы, нечего помышлять охотнику об удаче в зимней тайге. Только собственные ноги он собьет.
   Остроушки Ломова убежали далеко вперед, и браконьер, подняв ухо заячьей шапки, чутко прислушивался: не раздастся ли злобно-заливистый лай? Тогда он сразу привяжет лошадь к стволу дерева, встанет на лыжи, проворно поспешит на зов. Но все было тихо...
   Краем глаза Ломов наблюдал за Пиратом. Тот понуро плелся на длинном поводке и, казалось, совсем не проявлял интереса к тайге. И закралось в браконьерскую душонку сомнение: «пустой» пес, к охоте не пригоден...
 
 
   Уже отъехали верст пятнадцать. Понемногу начало светать. На востоке проступила льдисто-кровавая полоска. Она все разрасталась, смывая звездно-бархатную синь ночного неба. Снега посерели, оцепенелая тайга как бы раздвинулась. Занесенная снегом дорога сузилась перешла в едва приметную охотничью тропку. Потом и тропка оборвалась. Ни дорог, ни тропок дальше не было. Охотник пробирался по приметам да затесям на деревьях.
   – Тпрруу!...
   Мерин остановился. Ломов привязал лошадь к стволу лиственницы, накрыл круп и спину медвежьей шкурой. На мех побрызгал из бутылки скипидаром: его запах отпугнет от лошади хищного зверя. Затем встал на широкие камусные лыжи, закинул за плечо карабин, взяв на поводок Пирата, двинулся в путь. Шел он по следу своих лаек, убежавших далеко вперед.
   Пират вдруг преобразился. Он весь обратился в чутье. То и дело останавливался, вскидывал уши топориком, тянул ноздрями колючий морозный воздух. Нет, он вовсе не хотел служить этому злому толстомордому детине. Помимо воли Пирата, в нем пробудился охотничий пес...
   – Работай, работай, Огонек...– шептал Ломов, обрадованный неожиданной переменой в поведении собаки.
   Километра через два Пират так рванулся в сторону от следа лаек, что чуть не свалил тяжелого Ломова. Браконьер поспешно отстегнул поводок:
   – Ищи!
   Но псу не надо было приказывать. С глухим рычанием, утопая в сугробах, он ринулся в чертолом. Ломов рванул с плеча карабин и побежал на лыжах за собакой.
   – Проворонили, дармоедки!...– ругал своих лаек браконьер, которые пробежали мимо этого места и не учуяли зверя.– Молодца! Молодца!...– хвалил он Пирата.
   Впереди раздался заливистый лай. Опытный Ломов точно определил: пес «держит» зверя, подзывает хозяина. Судя по злобному и непрерывному лаю, зверь был крупный.
   На полянке, волнистой от сугробов, Ломов увидел огромную, в два обхвата, поваленную бурей ель. Пират метался под выворотнем, оттуда, из черной дыры в снегу.: шел парок. «Самого хозяина на таком расстоянии усекла!» – восторженно подумал браконьер. Сейчас надо бы помочь собаке – например, колом потыкать в берлогу, разбудить мишку (в сильный мороз он, стервец, спит мертвецким сном), или бросить туда подожженную берестинку. Но Ломов не спешил. Ему необходимо было знать, сумеет ли пес в одиночку вызволить из берлоги и затем «посадить» зверя. Далеко не всякая хорошая остроушка-медвежатница способна на такой «фокус»...
   В своем белом маскировочном халате браконьер встал в десятке метров от берлоги на открытом месте. Он бы мог спрятаться с оружием за ствол дерева, так вроде бы безопаснее, но с некоторых пор в охоте на медведя остерегался вставать за деревья. Три года назад Ломов промышлял в паре с Тимохой, тоже уремским мужиком. Однажды обложили берлогу. Ломов вырубил шест, потревожил зверя. Здоров, помнится, был, пудов на двадцать, а вылетел наружу пулей. Тимоха, стоя за стволом толстой ели, выстрелил, но не убил, а ранил. Зверина бросилась на него. Тот с перепугу выронил карабин, заплясал вокруг ствола. Медведь, встав на дыбки, обнял ствол да и поймал Тимоху за руки. Зверь ревет, Тимоха вопит благим матом. Ломов подскочил сзади, убил медведя выстрелом в затылок. Рухнула туша. Из-за ствола появился Тимоха. Рот – до ушей, улыбается. Потом долго безмятежная эта улыбка мерещилась Ломову. В городе, в больнице, полгода беднягу продержали. Так и не вылечили. До сей поры ходит по Уреме да всем улыбается...
   Между тем Пирату надоело метаться и лаять. Он наполовину исчез в берлоге; судя по вздрагивающему заду, начал рвать зубами невидимого Ломову медведя. И вдруг отскочил. Следом за псом наружу вылетела мохнатая когтистая лапа. Потом раздался глухой хриплый рев.
   Приметив цель, Ломов двумя-тремя выстрелами мог уложить зверя в берлоге. Но медлил. Очень хотелось ему посмотреть работу собаки.
   Три раза еще совался Пират в берлогу, и столько же вылетала оттуда мохнатая когтистая лапа. Всякий раз пес увертывался от удара. Наконец медведю надоела эта чехарда. Он проворно выскочил из берлоги, показав комьями слежавшийся на правом боку мех, бросился на Пирата.
   Ломов вскинул к плечу карабин, но с выстрелом все медлил. Медведь и собака закружились на одном месте. Зверина пыталась поймать своего врага лапой, пес умело увертывался и хватал мясистый вислый зад. Поединок продолжался довольно долго. И первым сдался медведь. Он взревел на одной длинной ноте, отбежал к берлоге и припер изрядно покусанный зад к выворотню. Собака залегла в трех метрах и не спускала с него глаз. «Ах, умница, ах, сокровище! Одна, одна мишку посадила!...» – восторженно подумал Ломов. Теперь он убедился в отличных зверовых качествах пса. Тянуть с выстрелом дольше не было никакого смысла. Рука браконьера не дрогнула. Не повлиял строгий запрет на свободный отстрел этих животных. Он был на разбойной охоте, и в медведе видел только отличную шкуру и мясо, которое в особом почете у северян...
   В момент выстрела медведь мотнул головою, и острая карабинная пуля не пробила пятачок между глазами, как рассчитывал Ломов, пошла чуток выше. И раненый медведь повел себя так, как поступал он всегда в подобных случаях: взревел от боли и бросился на охотника, и теперь уже не обращал внимания на собаку, кусающую его сзади. Ломов с завидным хладнокровием передернул карабинный затвор. В третий раз он передернуть не успеет, поэтому бить надо наверняка. Когда зверь был на расстоянии трех-четырех метров, он сорвал с головы заячью ушанку и подбросил ее. Медведь с ходу встал на дыбки, поднял лапы, ловя шапку. (Непременно ему надо поймать! Вроде умный, хитрый зверь, а поступает, как дите неразумное). И открыл свою широкую грудь с белой манишкой. Ломов на одной вытянутой руке почти упер карабинный ствол в левую половину груди, выстрелил и едва успел отскочить, иначе б рухнувшая туша подмяла его.
   Только теперь сказался испуг, нервы у браконьера были все же не из стальной проволоки: он никак не мог достать дрожащими руками папироску из мятой пачки. В сердцах бросил пачку на снег.
   Позади рычала собака.– А что! Как мы его порешили-то?! – обернувшись, сказал он собаке и осекся.
   Пират злыми глазами уставился на браконьера, мех на загривке – дыбком, как при встрече со зверем. Он не обращал никакого внимания на медвежью тушу. Собака, добывшая с охотником медведя, непременно должна рвать зубами тушу, а эта собиралась броситься не на зверя – на человека...
   – Ты этта што?... Ты этта што?...– больше растерянно, чем испуганно, спросил Ломов.
   И он вдруг понял, что собака ненавидит его лютой ненавистью, что она никогда не будет служить ему. Не тот нрав у пса, его нельзя переломать побоями...
   Да, не ошибся браконьер. Побои только озлобили Пирата. Убить в собаке ненависть к этому человеку возможно было лишь одним путем – уничтожить собаку. Но, вопреки здравому смыслу, браконьер все-таки надеялся, что Пират-Огонек будет принадлежать ему. Терять такого отличного медвежатника (хорошие лайки-медвежатницы – большая редкость) он никак не хотел. Поэтому Ломов не выстрелил в Пирата. Даже тогда, когда пес в пружинистом прыжке рванул браконьера за рукав, выдрал порядочный клок овчины. Он отбился от собаки ударами приклада. Последний удар пришелся по голове – аж череп хрястнул,– Пират на мгновенье потерял сознание, растянулся на снегу. Но тотчас вскочил и бросился бежать в ту сторону, где находилась Урема.
   – Сущий человек!...– выдохнул Ломов.– Аж мстить могет...
   И здесь Ломов не ошибся. Пират действительно мстил человеку...
   Прибежали лайки, насели на медвежью тушу, полетели клочья длинной шерсти. Ломову смотреть было тошно на своих собак. По сравнению с Огоньком они казались ему жалкими дворнягами.
   – Кабысдохи проклятые! – напустился на них хозяин.– С мертвым-то воевать и Мурка моя мастерица! Да чтоб вы околели, дармоедки!...
   Немного успокоившись, он отогнал лаек и принялся свежевать зверя. Шкура была добрая, в самой пушистости и крепости. Приезжий городской человек не раздумывая отвалит за нее сотен пять, а то и больше. И мясо нежное, жир с розоватыми прожилками. Сразу видно, что мишка не ягодник – хищник. Отожрался олешками да сохатыми. Но ни отличная шкура, ни первосортное мясо и, как следствие этого, хорошая выручка не радовали сейчас браконьера. Все мысли его были об Огоньке...
   Тушу он разрубил на пять частей, каждая тянула пуда на четыре, матерущий попался зверь. Перетаскал мясо к розвальням. В пяти километрах отсюда находился тайник для добычи, вырытый осенью. Ломов отвез мясо в тайник. Через несколько дней компаньоны Ломова сбудут добычу жителям окрестных селений.
   Еще утром Ломов намеревался провести в тайге дней пять-шесть, не меньше. Но Пират нарушил все его планы. Браконьер забеспокоился: а вдруг какому-нибудь заезжему человеку за это время приглянется собака и он ее увезет?
   Терять такое сокровище он никак не хотел.

XII

   Людская жадность слепит глаза, мутит рассудок, подобно вину. Ведь знал Ломов, сызмальства росший с собаками, что Пират-Огонек с его крутым норовом никогда не будет принадлежать ему, знал примеры удивительной верности псов прежним хозяевам. Лет пять назад он приобрел лайку-медвежатницу в поселке, который находился за полтысячи верст от Уремы. Домой привез ее самолетом. Хорошая была медвежатница, не одну зверину добыл с ней. И вроде холил ее, кусок послаще сунуть норовил. И вот однажды она исчезла. То ли кто из заезжих увел, то ли зверь в тайге разорвал. В неизвестности Ломов пребывал два месяца. И вдруг получает письмо и денежный перевод. Оказалось прибежала к прежнему хозяину. Каким сверхъестественным чутьем она отыскала его за полтысячи верст, до сих пор осталось загадкой. Вышла из тайги – ребра да кости, обтянутые кожей, шкуру сучья разорвали. Приплелась в родной двор. Хозяин с великим трудом признал в ней свою собаку. И расчувствовался, что ли. Деньги, какие Ломов ему дал за лайку, вернул, оставил пса у себя. И лишь потом припомнил браконьер, что все время, пока медвежатница жила у него, были у собаки тоскливые, больные глаза...
   Но жадность обуяла Ломовым, вышибла из головы тот случай с лайкой-медвежатницей. Любой ценой вернуть Пирата-Огонька – такую задачу он поставил перед собой. И шел к цели напролом, с глупым ослиным упрямством.
   Ломов появился на взлетной полосе к вечеру, когда жизнь аэродрома затихла. В одной руке у него была рогатина, в другой – кусок мяса и свернутый рогожный мешок.
   Зачуяв человека, Пират вылез из конуры. Он сразу узнал своего врага. Подпускать его к конуре и тем более спасаться бегством пес не желал. Он был свободен и мог защищаться.
   Ломов издалека бросил собаке мясо. Пират не притронулся бы к пище даже в том случае, если бы от нее не исходил тот резкий памятный запах. Тот запах он запомнил на всю жизнь.
   – Тебя, брат, на мякине не проведешь! – одобрительно сказал Ломов, бросил на снег мешок, чтобы не мешал, выставил рогатину и двинулся на собаку: – Придется тебя силой брать... Не мельтешись, не лютуй, со мной, Огонек, не совладать. Я, милок, из-под мишки жив-здоров уходил...
   Некоторое время Пират пятился, скалил зубы, хватал рогатину. Затем резко отбежал в сторону. И не успел Ломов развернуться с рогатиной. Длинный прыжок – клыки впились в ворот овчинного полушубка. От неожиданности человек упал, покатился по снегу, спасая руками горло. Именно в глотку норовил вцепиться Пират...
   Плохо бы пришлось Ломову, если бы в это время по взлетной полосе не проходил вертолетный экипаж, три человека. Ударами ног люди отогнали пса. Помогли подняться браконьеру. Ворот полушубка порван в клочья, но шея, слава богу, была без единой царапины.
   На тыльных же сторонах ладоней зияли глубокие рваные раны, кровища лилась ручьями.
   Вертолетчики отвели Ломова в поселковую больницу. Там ему сделали перевязку.
   ... В дежурную часть к лейтенанту милиции Васюкову вломилась жена Ломова, Василиса, баба, с которой никто никогда не связывался.
   – Что ж ты, рожа бесстыжая, сидишь здесь, зад наедаешь и вовсе не антересуешься, что в Уреме творится?! – с порога басом крикнула она.
   Васюков встал, одернул китель, с металлом в голосе было начал:
   – Я вас, гражданка Ломова, за подобные оскорбления при исполнении...
   – «Оскорбления... исполнении»!...– храбро передразнила Василиса.– Твое дело за порядком следить, а не разными словами меня стращать. Ясно?
   Лейтенант Васюков дрожащими руками закурил папиросу. Неделю назад он провел успешную операцию по поимке бежавшего из колонии особо опасного преступника, но минутный разговор с этой бабой стоил ему больше нервов, чем та опасная операция.
   Наконец участковый с трудом понял причину визита Ломовой.
   Оказалось, что ее мужа «почти насмерть загрызла бездомная собака, которая околачивается на аэродроме».
   Два или три случая нападения собак на людей были на памяти лейтенанта. И виною всему – водка: одурманенный спиртным человек измывался над псом. И Васюков неосторожно спросил:
   – Что, муж пьяный был?
   Что тут началось! Василиса поносила лейтенанта такими непотребными словами, что можно было, не задумываясь, дать ей пятнадцать суток. Подкрепляя свои слова жестами, она схватила участкового за китель. Немного успокоилась лишь тогда, когда ненароком оторвала ему пуговицу. Пригрозила:
   – Не изничтожишь сей же час собаку – пеняй на себя. Дармоед!
   В тот же день Васюков пришел на аэродром. Пес как пес; видно, покинул хозяин, а собака ждет, никого к себе не подпускает. И пренебрег участковый угрозами Ломовой, решил замять «это дело». Не поднялась бы у него рука на Пирата. Молодой лейтенант писал стихи и даже изредка публиковал их в районной газете. Были у него стихи и о любви к «братьям нашим меньшим».
 
   В кабинете лейтенанта Васюкова раздался телефонный звонок. Звонили из райцентра. В трубке звучал недовольный голос начальника отделения милиции, непосредственного начальника лейтенанта:
   – В чем дело, Васюков? В Уреме какой-то паршивый пес покусал человека, а ты бездействуешь! Стрелять разучился? Или пистолет потерял?
   – Да вроде бы жаль псину, товарищ майор. Хозяина она ждет, к себе не подпускает...
   – Ах, она даже бездомная? Тогда давай без соплей, лейтенант. А то Ломова звонила, собирается на нас с тобой жалобу министру внутренних дел накатать. Меня обложила такими словечками, аж в краску вогнала!
   – А если, товарищ майор...
   – Давай-ка без «если», лейтенант. Приказываю уничтожить собаку. Об исполнении доложить через час. Все.
 
   Он понял, что не сможет выстрелить. Чудовищным лицемерием показались ему собственные стихи, которые он написал когда-то:
 
Собака – глаза человечьи,
Собака – душа человечья,
Любите собак, как детей.
Любите собак, как детей...
 
   Лейтенант сунул обратно в кобуру пистолет, потоптался на взлетной полосе. И все воровато оглядывался: не видел ли его кто, кроме собаки?...
   ... Ломов был дома. Он настороженно глянул на милиционера: часом, не пронюхал ли чего? А лейтенант мялся, отводил глаза, не знал, с чего начать. Наконец решил не юлить, не крутить, а выложить все начистоту.
   – За помощью к тебе, Василь Тимофеич,– сказал он.– Распоряжение поступило: ликвидировать собаку, что тебя покусала. Помоги, если не занят. Ломик бы хорошо прихватить... Зарыть вроде положено...
   У Ломова отлегло от сердца. Он-то, дурак, чего подумал!... Все складывалось для браконьера как нельзя лучше. Когда его покусала собака, Ломов сам надумал убить Пирата-Огонька. Со злости, в отместку. И еще от великой своей жадности и зависти. Не вынес бы он, если бы вдруг однажды узнал, что такая собака кому-то принадлежит, на кого-то работает. Не моя, так ничья! Но с убийством тянул. Собаку в тайгу не заманить: умная, чертовка, сразу поймет, что к чему. На людях же стрелять не решался...
   А здесь сама власть ему в ножки кланяется: подсоби!
   – С превеликой охотой,– подхватил браконьер и стал одеваться.– Не ровен час, еще кого рванет...
   – Василь Тимофеич, того... задворками пройдем. Чтоб лишних глаз не было...– зачем-то понизив голос, предложил лейтенант.– И чтоб об этом деле – ни гугу...
   Дорогой Ломов что-то говорил, но Васюков не Мог связать слова в общий смысл и не понимал, о чем он говорит.
   Наконец они на взлетной полосе. Остановились в десяти метрах от собаки. Ближе она не подпускала, грозное! прорычала.
   Лейтенант оглянулся. На аэродроме никого не было. Он извлек из кобуры пистолет и поймал на мушку собачью голову.
   Пират глядел в глаза человека и не двигался.
   Васюков опустил оружие и жалобно, как-то по-мальчишески сказал:
   – Не могу, Тимофеич. Убей, не могу... Давай-ка ты, а?...
   Ломов снял с забинтованной правой руки рукавицу, пряча презрительную кривую усмешку, принял пистолет.
   Пират заметался, залаял.
   Выстрел в чутком морозном воздухе прогремел, как из пушки.
   Пират высоко подпрыгнул сразу всеми лапами и рухнул на утоптанную площадку возле конуры.
   Ломов подбежал к собаке, склонился.
   – Спеклася! – бросил он, довольный своим метким выстрелом. Пуля навылет пробила голову возле левого уха.
   Тайга была рядом, в ста метрах от взлетной полосы. Ломов и лейтенант шагали целиной. Браконьер тащил Пирата за задние ноги, часть спины, шея и голова волочились по снегу.
   Возле стылой лиственницы Васюков расчистил унтом глубокий снег, а потом принялся долбить ломиком мерзлую землю. Долбил долго, весь вспотел. Вечная мерзлота подавалась с трудом, Ломов же со своими перевязанными ладонями не помощник.
   – Да хватит тебе, лейтенант,– сказал Ломов.– Всякому кабысдоху могилу рыть... Велика честь!
   Он ногой столкнул Пирата в неглубокую яму, кое-как присыпал мерзлыми комьями, а потом и снегом. Хохотнул:
   – Прими, господи, раба твово новопреставленного... Аминь!
 
   По ночам в Уреме хозяйские собаки, которым не сиделось дома, собирались в большую стаю. Они гоняли из конца в конец по единственной улице поселка, пугали запоздалых прохожих, особенно приезжих, городских, и, сытые, откормленные, задирали бродячих, вечно голодных собак, которых никогда не допускали в свою стаю.
   После полуночи они бежали за аэродром, на большую таежную поляну: громкое лаяние и рычание под темными окнами изб не нравилось спящим людям. Тут же им никто не мешал. Здесь они играли, дрались. Случалось, после особенно жестокой битвы на снегу оставалось бездыханное окровавленное тело. Тогда бродячие собаки, наблюдавшие из тайги за схваткой, подкрадывались к трупу, волокли в дебри и жадно пожирали его.
   Сучка Тайга тоже бегала со стаей. Это была здоровенная, умная, с отличным чутьем, хорошо натасканная промысловая лайка. Хозяин ее любил и ценил, но вид у Тайги, правда, был страшноватый. Года полтора назад, спасая хозяина от верной гибели, побывала она в медвежьих лапах, Потапыч оставил ей метины на всю жизнь: вместо правого глаза – пустая глазница, вместо густого меха на правом боку – содранная шкура; кроме того, у собаки была порвана ноздря и выдрано одно ухо.