Юлька все поняла, конечно. А кто бы не понял? Она тихо скулила мне в затылок. Я тоже скулил - отчаянно и молча. Безразличный пресс неба надвигался на нас - медленно и неотвратимо. А снизу из мутной глубины безразмерная сеть времени все ближе подтягивала трепыхающихся подростков, так же не жалавших встречаться с нами, как и мы с ними.
   - Ты приговорил меня к галерным работам, - другим голосом сказала Юлька. - А я не хочу. Снова. Улыбаться на тридцать три зуба и махать веслом. На своей благоустроенной американской галере. Будь милосерден. Мы все наказаны. Я никого так и не смогла больше полюбить.
   - Милосерден?
   - Да я сейчас даже не о любви. Я почему сюда приехала? Я думала, что ты... то есть, что я... Что у нас... Шит, что я смогу зацепиться за ту лодку и уплыть с тобой. Исправить. Не получилось, да?
   - Не получилось.
   Она говорила быстро, сухим, почти протокольным, сторонним голосом:
   - Это правильно, так и должно было быть. Но ты не можешь отрицать. Что-то мелькнуло. Да?
   - Да.
   - Вот. И уже невозможно продолжать этот идиотизм, который типа жизнь. После этого, Сашенька, просто нельзя его продолжать, словно ничего не было. Потому что это предательство - самое большое. Не мне это говорить, но... Но ты поймешь. Предательство по отношению к себе - самое гнусное. Потому что сам от себя ты защититься не можешь. Ты слишком беспомощен. Это как предать ребенка, только хуже. Ой, хуже...
   Она уже почти кричала и размахивала руками так, что пару раз сильно задела борт, звук удара был сильный, но она только сердито чертыхнулась и все продолжала, продолжала эту изматывающую тему:
   - ...потому что вырвавшись один раз, ты или становишься свободен, или понимаешь про себя, что раб. Но если ты слаб, но если ты знаешь, где выход, ты можешь попросить помощи. Я имею на нее право! Саша, помоги мне! Я теряю высоту!
   - Что ты хочешь?
   - Сoup de grace.
   - Чего?
   - Удар милосердия, - она снова, жестикулируя, ударила рукой в борт.
   - Нет.
   - Ради меня.
   - Нет.
   - Ты не понял. Не ради меня сейчас. А ради меня тогда.
   Снова ударила руку.
   - Дура, нет!
   Ч-черт, теперь я вмазался костяшками в качнувшийся борт.
   На стук вынырнуло семнадцатилетнее отражение. Худощавый, он легко подтянулся, ухватившись за край борта и возник на корме в позе гондольера.
   - Будете продолжать жить? - спросил он меня, презрительно щурясь. Ну-ну...
   - Ну-ну? А ты бы хотел Му-му?
   - А что? Разве не лучше утонуть, как Му-му, чем жить, как Герасим?
   - Ты... просто молокосос. Это женская истерика. Всего лишь. Очевидно. Это пройдет. А вот ты, дурак, поверил бы, что из-за тебя, дурака, красивая, молодая и успешная женщина покончит с собой.
   - Были и помоложе, забыл?
   - Это было не под влиянием момента. Тогда. А тут - "девочка не получила игрушку". Светка это выстрадала. Она долго с этим ходила. Это было продуманное решение. Это был выбор. Ее выбор! И мы все отнеслись к нему с уважением. Тогда.
   - И ты всерьез считаешь, что семнадцатилетняя девчонка после нескольких недель недосыпа и медитаций над случайными книгами ближе приближается к тому, что ей действительно надо, чем зрелая женщина на острие эмоций? - с апломбом изрек подросток.
   - Ты, ТЫ упрекаешь меня в той смерти? А я просто не остановил ее. Не вмешался, да. Я ее слишком уважал. А тут я должен помочь. Улавливаешь разницу?
   - Не-а. Когда речь идет о друзьях, этой разницы не существует.
   Какой все же он демагог. Нет, я таким не был!
   - Ты что же хочешь этим сказать? - все-таки взвился я. - Что отказываясь убить Юльку, я признаю свою вину в смерти Светки? Так?
   - Я??? Сказать??? Да я вообще нем, как рыба! Просто хотелось понять...
   - Что тебе еще не понятно?
   - Уж ты-то знаешь, что я готов был сделать для Юльки все. Абсолютно все. А ты - практически ничего. Вот я и не пойму - как так получилось.
   Вирус времени. Что-то убил, от чего-то привил. Синдром загнанного в бутылку джина - сначала готов сделать все для того, кто выдернет пробку, а по прошествии времени - только убить.
   - Зато... - только и успел произнести я, как он прервал:
   - Ну ты и скотина!
   - Какого черта! - совершенно уже озверел я.
   - Ну, ты же собирался сказать, что зато теперь она готова сделать для тебя куда больше, чем в свое время для меня!
   * * *
   Юлька вдруг стиснула мне плечо:
   - Если ты не можешь ни остаться со мной, ни убить меня просто так... Может, тебе будет легче, если ты потом убьешь и себя?
   А вот это уже вызов.
   Мальчик показал мне средний палец и беззучно спрыгнул в воду.
   Почему мы так держимся за жизнь, в которой все происходит задом-наперед? Да потому, что мы привыкаем жить. От привычек трудно отказаться. Человеку свойственно любить свои привычки, даже если они слабости. Мы прощаем себе желание жить так же, как прощаем сигарету, лишнюю кружку пива, кегельбан по четвергам, непочищенную обувь и ковыряние в носу. Мы снисходительны даже если считаем происходящую вокруг жизнь недостойной нашего присутствия. Да что там, даже если знаем, что с нами происходит то, что недостойно жизни. Пообтерлись, поистрепались и отклонились от предназначения. Существование ради существования. Презирать себя не так остро помогает лишь ирония, да причастность к толпе подсаженных на жизнь. И тогда мы начинаем верить, что нам не дано фундаментальное право. Право на вычеркивание. Не нам решать? А кому? И что мне Бог, в которого я почти и не верю? А вот просьба друга...
   Светка, легким знобящим ветерком, ласково подула мне в ухо.
   Волны шлепали в бок гондолы, и я довольно долго вслушивался в эти звуки и никак не мог сосредоточиться на главном. Просьба друга? Да ладно. Вот вызов женщины... Вызов женщины, с которой ты жил и будешь жить в измучившем режиме внутреннего диалога...
   - Как именно ты хочешь быть убитой?
   - На твой вкус.
   - У меня нет к этому вкуса.
   - Неважно. Я не привередлива.
   Мне проще всего дать автоматную очередь с максимальной дистанции. Другого опыта убийства у меня просто нет. Да и приобретать не хочется. ПИПы, если верить нашим газетам, разбираются с неверными подругами именно короткими очередями.
   - Тогда давай играть по правилам, - сказала Юлька. - Мы в Венеции. Отравить меня тебе нечем. Заколоть тоже. Придется тебе, Саша, стать венецианским мавром. Задуши меня.
   - А я? - потерянно сказал я.
   Юлька придвинулась близко-близко и потянулась ко мне, как для поцелуя.
   - Женщина с кривыми ногами не захочет, чтобы ее четвертовали... пробормотал я.
   - Ты это к чему?
   - А то ты не знаешь. Что у тебя красивая шея. Я специально искал женщин с красивыми шеями...
   Она хмыкнула. Я тоже хмыкнул:
   - Ну да, искал, как дурак, с красивыми мытыми шеями. Но такой как у тебя, так и не нашел.
   Она прикрыла глаза и прошептала:
   - Ну души же, любимый. Сейчас. Я хочу, чтобы это произошло сейчас...
   Ну она права, конечно. Почему смерть должна быть серьезным трагичным действием? Трагикомедия гораздо больше подходит герою нашего времени. То есть, герою и героине. Я осторожно обхватил ладонями ее горло и сдавил.
   Она прикрыла глаза и слегка улыбнулась, словно готовясь придать посмертной маске нужное выражение.
   - Сильнее! - прошептала, а не прохрипела она.
   Кажется, я сдавил сильнее. Я все время словно бы наблюдал за происходящим со стороны и мне было совершенно понятно, что это не мог быть я, просто что-то дрогнуло в пространстве и слои наложились друг на друга, и заклинило пленку в фотоаппарате реальности, поэтому мгновения общелкивают одно и то же зависшее вне времени место, которым к несчастью оказалась эта наша гондола со все еще живой Юлькой и неловким человеком, убийцей.
   Кадры слиплись в один сгусток. И только всевидящий внутренний наблюдатель за самим собой, жмурясь от вспышек пульса, протоколировал:
   Чуть прикушенная губа.
   Приоткрытый рот.
   Еще не хриплый шепот: "Да, да, сильнее".
   Сильная и частая пульсация артерии.
   Хрип.
   Соскользнувший кожаный плащ.
   Дребезжащая белизна тела, расчлененного чернотой белья.
   Еще живая ее тяжесть.
   Нарастающее во мне вожделение.
   Страх от него.
   Страх вообще.
   Мистическая красота происходящего.
   Бесстыдно разъезжающиеся ноги.
   Живые еще глаза.
   Та самая родинка.
   Абсолютный ужас.
   Похоть.
   Я этого не хотел, не хотел! Но как я хотел, хотел! Так сильно, абсолютно и животно, что последние минуты ее жизни казались мне лишними, они мешали обладать. Они могли обернуться насмешкой над моим вожделением. Я жадно ждал когда все кончится, когда уже будет можно, когда я останусь наедине с ее телом, телом, телом!
   Фотополенка порвалась. Распад моего сознания вдруг обернулся каким-то термоядерным синтезом. Это был не я! Это не мог быть я! Это была не моя бездна! Мне нельзя было оставаться с этим трупом. В брачном гробу гондолы. Я схватил ее и выкинул за борт. Мне показалось, что она улыбалась.
   Я упал на дно лодки. Я бил в него всем, чем мог. Я не боялся смерти, но мне надо было до нее дожить.
   Снизу, из глубины, что-то кричала Светка, или уже Юлька, или семнадцатилетний соперник благодарил за подарок. Пора было подумать о себе как сделать это быстро и не мучительно. Тут я понял, что если недодушил Юльку, то у нее - как раз долго и мучительно. Заставил себя подняться и заглянуть за борт.
   Она, как русалка, плескалась в лунном свете. Фашла! Мне было так стыдно перед ней. Я схватил весло и попытался размозжить ей голову, но весло было слишком длинное, а она была слишком близко и рефлекторно уворачивалась. Бутафорский город со слишком длинными веслами и мечами не давал мне нанести сoup de grace. Юлька уже не была русалкой, а барахталась в воде и визжала, как морская свинка, брошенная в аквариум. У нее включился инстинкт самосохранения, и мне не было прощения. Это я, вместо вымоленной красивой смерти, устроил ей забой скота.
   - Потерпи, Юлька! - кричал я. - Это блядское весло! Сейчас!
   - Не! - булькала она. - Надо! Са...ша!!!
   Урод! Боже, какой я урод! Я ей все испортил! Я ее измучил!
   - Я помню, я выполню! - надрывался я. - Я не забыл - "Made without compromise"! Не бойся!
   Она пару раз уже было захлебнулась, но потом поднырнула под гондолу. Пока я перетаскивал весло на ту сторону, я понял - оно должно быть не дубинкой, а копьем. Я поднял весло над головой, как гарпун. Я знал, что ударю правильно.
   Она вынырнула гораздо дальше, чем я ожидал. И я заколебался - стоит ли кидать весло, не промахнусь ли? Тут она заорала:
   - Ебаный козел!!! Ты что, всерьез???
   Как???
   Я опустил руки, весло юркнуло в воду, я сам сел на борт, как на забор, не зная с какой стороны мое место.
   - Все?! Успокоился?!
   - Да, - наконец вежливо сказал я. - Ага. Подплывай, а то простудишься.
   Чувствовать себя пластмассовыми наручниками из секс-шопа было еще противнее, чем палачом, но зато как-то спокойнее.
   Я втащил Юльку в гондолу. Ее трясло. Я растер ее. Она молча косилась на меня, как ведьма на священника.
   - Очень жалко, - сказал я, - что не осталось виски.
   Тут она и вскинулась:
   - Ты!!! Ты хотел меня убить!!! За измену? Не простил? Затаился?
   - Просто... поверил. Тебе. Ты просила... Помочь. Я решил, что должен...
   - Какой дурак воспринимает такое всерьез?! Это такая... Старая игра. "Любовь - кровь"! Что, никогда раньше не играл?!
   - Просто у нас другие игры. Просто я как бы тебя все время помнил. То есть, я у себя взрослел, а ты - у себя. А мне, наверное, казалось, что ты такая же. Я тебя виртуально растил, как израильтянку.
   - О чем ты, вообще?
   - У нас другое отношение к крови. Для нас смерть - ну, проза, а не поэзия, что ли.
   Мы сидели, уставившись в начинающую расползаться тьму. Расссвет был как птичье месиво на Сан-Марко - сизый, но живой. Не знаю, о чем думала она. А я ни о чем.
   Она посмотрела на меня, усмехнулась:
   - Разве это не позволяет заглянуть в себя? Узнать о себе кое-что?
   Спасибо за такое позволение. Что мне делать с этим знанием?
   - Для тебя смерть - как бы кульминация жизни, - ответил я, словно уклоняясь от разящего весла вопроса.
   - Для всех она такая. Это такие сильные ощущения... Жаль, что ты меня отбросил, - она закусила губу и цапнула меня взглядом.
   - Жаль, что ты не сказала. Что это не всерьез.
   - А это всерьез, Саша. Невсерьез - это в банальном борделе. А я - про грань. Ее надо чувствовать и удерживать равновесие. Жизнь - смерть. Впрочем, ты просто не привык.
   - Да нет, я, скорее, слишком привык. Понимаешь, она живет среди нас. Ходит с нами по улицам и пахнет мясом, гарью и блевотиной. Ее отскребают от асфальта. У нее унылое лицо армейского психолога. Она назойлива. Мы устали ее замечать... - я наткнулся на Юлькин блуждающий взгляд и скомканно закончил. - Мы просто не можем в нее играть, понимаешь? В обыденность - не играют. А я всего этого не учел, Юля. Да, не учел. Извини.
   - Извини?! Извини - что? Что не убил???
   - Что хотел убить. Ха-ха. Сначала тебя, потом себя. Тебя - веслом. Действительно, тупо как-то.
   - По-очереди. Веслом. Ха. Ха-ха-ха-хаааааааааааааааааа.
   Истерика перешла в слезы, затем в бурные продолжительные объятия. Заодно и согрелись.
   Розоватые лепестки чаек плавали вокруг нас. Выглянуло солнце и стало полоскать свои сальные пальцы в пиале лагуны.
   Иерусалим
   2002