Корнхауэр заглядывал через его плечо.
   - Я видел это, - сказал он, сдерживая дыхание, - но никак не мог найти, где начало, а где конец. В них заключено что-нибудь важное?
   - Я еще не уверен. Математика прекрасная, просто прекрасная! Посмотрите сюда, на это выражение... обратите внимание на исключительную компактность записи. Вот эта штука под знаком радикала выглядит, как производная второго порядка, но фактически представляет собой в развернутом виде целый ряд производных высших степеней.
   - Каким образом?
   - Показатели степени повышают порядок и расширяют выражение; другими словами, оно не может быть представлено линейным интегралом, как утверждает автор. Прелестно! А теперь посмотрите сюда, на это простое с виду выражение. Эта простота обманчива. Оно явно представляет не одно, а целую систему уравнений в сжатом виде. Мне понадобилась пара дней, чтобы понять, что автор имеет ввиду соответствие не только одного уравнения другому, но целой системы - другой системе. Я еще не понял физического смысла всех приведенных здесь уравнений, но математические выкладки просто... просто прекрасны! Если это и мистификация, то вдохновенная! Если же нет - это может быть невероятной удачей. В любом случае это великолепно. Я должен увидеть самую раннюю копию этих фрагментов.
   Брат-библиотекарь застонал, когда из хранилища для распечатывания выкатили еще один залитый свинцом бочонок. На брата Армбрустера не произвел впечатления тот факт, что светский ученый за два дня распутал несколько головоломок, которые лежали, никому непонятные, дюжину столетий. С точки зрения сохранения Книги Памяти каждое распечатывание представляло собой уменьшение времени возможного существования бочонка, и он даже не пытался скрыть, что не одобряет всего происходящего. С точки зрения брата-библиотекаря, всю жизнь посвятившего сохранению книг, принципиальным смыслом самого их существования была возможность вечного хранения. Использование книг было вторичным, и его следовало всячески избегать, если это угрожало их сохранности.
   Проходили дни, а энтузиазм дона Таддео все возрастал. Аббат облегченно вздохнул, когда увидел, что прежний скептицизм дона тает с каждым новым фрагментом из допотопных научных текстов. Ученый не сделал никакого ясного заявление относительно предполагаемой цели своих исследований. Возможно потому, что цель его была поначалу неопределенной. Но теперь он занимался своим делом с решительной пунктуальностью человека, следующего определенному плану. Чувствуя какой-то проблеск, дом Пауло решил предложить петуху насест для пения на тот случай, если птица вдруг захочет возвестить о приходе рассвета.
   - Община интересуется вашими трудами, - сказал он ученому. - Мы бы хотели услышать о них, если вы не имеете ничего против их обсуждения. Конечно, все мы слышали о ваших теоретических работах, которые вы ведете в вашем коллегиуме, но это слишком учено и для большинства из нас непонятно. Можете ли вы рассказать нам что-нибудь о них, используя... ну, общие термины, понятные и неспециалисту? Община сердится на меня за то, что я еще не пригласил вас прочитать лекцию. Но я подумал, что вы предпочитаете сперва получить достаточное впечатление от нашего монастыря. Конечно, если вы не...
   Взгляд дона, казалось, охватил череп аббата невидимым кронциркулем и измерил его шесть раз. Он улыбнулся не без сомнения.
   - Вы хотите, чтобы я объяснил нашу работу возможно более простым языком?
   - Что-то в этом роде, если возможно.
   - Только и всего? - Он рассмеялся. - Несведущий человек читает сочинения по естественным наукам и ругает автора: "Ну почему он не может объяснить все это простым языком?" Этот человек не может себе представить, что это и есть максимально простой для данного предмета язык. Действительно, основная часть естественной философии - это просто процесс языкового упрощения, попытка изобрести такой язык, на котором полстранички уравнений могут выразить мысль, которая не может быть описана так называемым "простым" языком менее чем на сотне страниц. Вы меня поняли?
   - Я вас понял, поскольку вы все хорошо объяснили. Может быть, вы сможете рассказать нам именно об этих аспектах вашей науки. Если, конечно, это предложение не преждевременно, поскольку оно касается вашей работы с Книгой Памяти.
   - О нет. Сейчас мы совершенно отчетливо видим, куда нам двигаться дальше и над чем еще нужно поработать. Конечно, для того, чтобы завершить работу, понадобится кое-какое время. Нужно соединить куски в единое целое, и не все они относятся к одной и той же проблеме. Мы не можем еще предсказать, что у нас получится, но зато точно знаем, чем заниматься не стоит. Я счастлив сообщить, что перспективы выглядят вполне обнадеживающими. Я готов разъяснить общие положения, но... - Он еще раз с сомнением пожал плечами.
   - Что вас беспокоит?
   Дон, казалось, был в некотором замешательстве.
   - Я неуверен в аудитории. Я не хотел бы задевать ничьи религиозные верования.
   - Но каким образом? Излагая предмет естественной философии? Или физики?
   - Конечно. Ведь у многих людей представления об окружающем мире носят религиозный характер... я имею в виду...
   - Но если сутью предмета является физический мир, разве можно кого-то оскорбить? Особенно в нашей общине. Мы долго ждали, чтобы мир снова начал интересоваться самим собой. Рискуя показаться хвастуном, я должен заявить, что и в нашем монастыре есть несколько весьма способных любителей естественной философии. Это брат Машек и брат Корнхауэр.
   - Корнхауэр! - Дон осторожно взглянул на дуговую лампу и, моргая, отвел взгляд. - Я не могу этого понять.
   - Лампу? Но ведь вы...
   - Нет-нет, не лампу. Как только мы преодолели первое потрясение, ее простота стала очевидной. Она должна работать. Она должна была работать еще на бумаге, если опустить отдельные неясности и домыслить некоторые отсутствующие детали. Но одним стремительным прыжком преодолеть расстояние от смутной гипотезы до действующей модели... - Дон нервно закашлялся. - Это самого Корнхауэра я не могу понять. Его устройство, - он ткнул указательным пальцем в динамомапшну, - олицетворение огромного скачка через почти двадцатилетние предварительные эксперименты, начинающиеся с уяснения принципов. Корнхауэр же обошелся без предварительных экспериментов. Вы верите во вмешательство свыше? Я - нет, но здесь такое вмешательство налицо. Тележные колеса! - рассмеялся он. - Что бы он мог сделать, если бы у него была настоящая мастерская? Я не могу понять, почему такой человек занимается в монастыре бондарским ремеслом.
   - Наверное, брат Корнхауэр сможет объяснить вам это, - сказал дом Пауло, стараясь говорить ровно.
   - Ну ладно, - мысленный кронциркуль дона Пауло снова начал измерять старого священника. - Если вы действительно считаете, что никто не будет задет, выслушивая не совсем обычные мысли, я буду даже рад обсудить наши труды. Но некоторые из них находятся в противоречии с существующими предрас... гм, существующими взглядами.
   - Очень хорошо! Это будет восхитительно.
   Они условились о времени, и дом Пауло почувствовал облегчение. Он ощутил, что вековая пропасть между христианским монахом и мирским исследователем природы может быть существенно сужена благодаря свободному обмену идеями. Корнхауэр ведь сделал ее намного уже, не так ли? Во всяком случае, более тесное общение станет, вероятно, самым лучшим лекарством для смягчения напряжения. И туманная завеса сомнений и колебаний будет откинута... как только дон увидит, что его хозяева вовсе не такие закоснелые интеллектуальные реакционеры, как он, очевидно, предполагал. Дому Пауло стало стыдно за свои прежние опасения. "Будь терпелив, о Господи, с благонамеренным глупцом", - просил он.
   - Но вам не следует забывать об офицере и его блокноте, - напомнил ему Голт.
   20
   В трапезной брат-чтец нараспев читал с кафедры объявление. Свет свечей выбелил лица облаченных в рясы братьев, неподвижно стоявших позади своих стульев и ожидавших начала вечерней трапезы. Голос чтеца глухо отдавался в высоких сводах трапезной, чей потолок терялся в многочисленных тенях над гроздьями свечей, которые покрывали пятнами деревянные столы.
   - Преподобный отец аббат приказал мне объявить, - взывал чтец, - что правило воздержания на время сегодняшней вечерней трапезы отменяется. Как вы, наверное, уже слышали, у нас будут гости. Все монахи и послушники могут принять участие в вечернем пиршестве в честь дона Таддео и его спутников, всем вам разрешается есть мясо. Во время трапезы дозволена беседа, но негромкая.
   Подавленный звонкий ропот, весьма напоминающий приглушенные крики восторга, донесся из рядов послушников. Столы были накрыты. Еда еще не была подана, но обычные чашки для каши были заменены большими обеденными подносами, разжигающими аппетит намеком на предстоящее пиршество. Хорошо знакомые молочные кружки остались в кладовой, их место на этот вечер заняли чаши для вина. На всех столах стояли розы.
   Аббат остановился в коридоре, ожидая, пока чтец окончит сообщение. Он посмотрел на стол, предназначенный для него самого, отца Голта, почетного гостя и его спутников. Опять на кухне плохо считают, подумал он. Стол был накрыт на восемь человек. Три офицера, дон, его помощник и два священника семь человек, если только отец Голт, учитывая особую ситуацию, не пригласил брата Корнхауэра за их стол. Чтец закончил объявление, и дом Пауло вошел в зал.
   - Flectamus genva [Преклоним колени (лат.)], - провозгласил чтец. Одетая в рясы толпа с военной четкостью преклонила колени, и аббат благословил свою паству.
   - Levate. [Встаньте (лат.)]
   Толпа поднялась. Дом Пауло занял свое место за столом и посмотрел на входную дверь. Голт должен был привести мирян. Раньше столы для них накрывались в доме для гостей, а не в трапезной, чтобы строгость скромного стола монахов не портила им аппетита.
   Когда гости появились, он поискал глазами брата Корнхауэра, но его с ними не было.
   - Почему поставлено восемь приборов? - шепотом спросил он отца Голта, когда они заняли свои места.
   Голт побледнел и пожал плечами.
   Ученый занял свое место справа от аббата, а остальные расселись вокруг стола, оставив свободным место слева. Он повернулся, чтобы кивком головы пригласить Корнхауэра присоединиться к ним, но прежде, чем он успел встретиться взглядом с монахом, чтец затянул вступительную часть канонической мессы.
   - Oremus [Помолимся (лат.)], - ответил аббат, и толпа склонила головы.
   Во время благословения кто-то тихо проскользнул на место слева от аббата. Аббат нахмурился, но не повернулся для опознания виновного, пока произносилась молитва.
   - ...et spiritus sancti, Amen. [...и дух святой. Аминь (лат.)]
   - Sedeine. [Садитесь (лат.)]
   Аббат строго посмотрел на фигуру слева от него.
   - Поэт!
   Лиловый синяк картинно поклонился и улыбнулся.
   - Добрый вечер, сэры, ученый дон, почтенное общество, - ораторствовал он. - Что у нас будет сегодня на ужин? Жареная рыба и медовые соты в честь временного воскрешения какого-нибудь нашего начальства? Или вы, господин аббат, наконец-то сварили гуся мэра Санли-Бувитс?
   - Я хотел бы сварить...
   - Ха! - промолвил Поэт и с любезным видом повернулся к ученому: Какие кулинарные совершенства представлены здесь, дон Таддео! Вы должны присоединяться к нам как можно чаще. Я полагаю, что в доме для гостей вам не дают ничего, кроме жареных фазанов и невообразимого бифштекса. Позор! Наш стол намного лучше. Я надеюсь, что сегодня вечером у брата-кулинара его всегдашний вкус, его внутренний пыл, его очаровательная манера приготовления. О... - Поэт потер руки и алчно оскалил зубы. - Наверное, мы отведаем его восхитительного фальшивого поросенка под майонезом а ля фра Джон, а?
   - Звучит любопытно, - сказал ученый. - Что это такое?
   - Жирный броненосец с обжареной кукурузой, сваренной на ослином молоке. Обычное воскресное меню.
   - Поэт! - рявкнул аббат и обратился к дону: - Я прошу прощения за его присутствие среди нас. Его не приглашали.
   Ученый изучал Поэта с холодным весельем.
   - Наш господин Ханеган тоже содержит нескольких придворных шутов, сказал он. - Я с ними хорошо знаком. Вам нет нужды извиняться за него.
   Поэт вскочил со своего стула и низко поклонился дону.
   - Тогда позвольте мне извиниться за аббата, сэр! - заявил он с чувством.
   Некоторое время он стоял, согнувшись. Все смотрели на него, ожидая, когда он наконец кончит дурачиться. Вместо этого он неожиданно дернулся, уселся на свое место и проткнул вилкой копченую курицу на деревянной тарелке. Оторвав ножку, он со вкусом вгрызся в нее. Все в замешательстве смотрели на него.
   - Я полагаю, вы вправе не принять моего извинения за аббата, - сказал он наконец.
   Ученый слегка покраснел.
   - Прежде я вышвырну тебя вон, червяк, - сказал Голт, - чтобы ты осознал всю низость своего поступка.
   Поэт кивнул головой, не прекращая чавкать.
   - Он очаровательно низок, это правда, - согласился он.
   "Когда-нибудь Голта из-за него хватит удар", - подумал дом Пауло.
   Молодой священник был изрядно раздражен и пытался раздуть инцидент ad absurdum [до абсурда (лат.)], чтобы найти основание для изгнания дурака.
   - Извинись же наконец за своего господина, Поэт, - приказал он. - И объясни, как ты до этого дошел.
   - Прекратите, отец, прекратите, - поспешно сказал дом Пауло.
   Поэт грациозно улыбнулся аббату.
   - Все в порядке, мой господин, - сказал он. - Я совсем не собирался извиняться за вас. Вы извиняетесь за меня, я извиняюсь за вас - разве не похвальные упражнения в вежливости и добропорядочности? Никто не хочет извиняться за себя... это так удивительно. А если использовать мою систему, то каждый будет извинен, но при этом не будет извиняться сам.
   Только офицер, казалось, нашел замечание Поэта забавным. Очевидно, одного ожидания шутки было вполне достаточно для того, чтобы породить иллюзию юмора; так комедиант может вызвать смех жестом и выражением лица, независимо от того, что он говорит. Дон Таддео натянуто улыбался, но это была улыбка человека, наблюдающего за неуклюжими ужимками дрессированного животного.
   - Итак, - продолжал Поэт, - если вы позволите мне быть вашим покорным слугой, мой господин, вам никогда не придется унижаться. В качестве вашего унижающегося адвоката, например, я должен быть направлен вами, чтобы принести извинения нашим важным гостям за наличие клопов. И клопам... за внезапную перемену пищи.
   Аббат вспыхнул от гнева и с трудом сдержался, чтобы не раздавить каблуком сандалии босой большой палец на ноге Поэта. Вместо этого он пнул его в лодыжку, но дурак упорствовал.
   - Я приму на себя все обращенные к вам упреки, - продолжал он, шумно пережевывая белое мясо. - Это прекрасная система; я придумал ее такой, чтобы она была полезна и вам, наш величайший ученый. Я уверен, вы найдете ее очень удобной. Я прекрасно понимаю, что прежде, чем двигать вперед науку, необходимо придумать и усовершенствовать логическую и методологическую системы. И моя система отчуждаемых и переносимых извинений должна иметь особую ценность для вас, дон Таддео.
   - Почему же?
   - Не догадываетесь? Очень жаль. Кто-то украл мою синеголовую козу.
   - Синеголовую козу?
   - У нее была лысая голова, как у Ханегана, ваше сиятельство, и синяя, как кончик носа у брата Армбрустера. Я имел в виду преподнести вам это животное в подарок, но какой-то подлец свел ее еще до вашего приезда.
   Аббат сжал зубы и поднял каблук над пальцем Поэта. Дон Таддео слегка нахмурился, но, казалось, решил не вникать слишком глубоко в невразумительные словеса.
   - Нужна ли нам синеголовая коза? - спросил он у своего секретаря.
   - Я не вижу никакой настоятельной необходимости в ней, сэр, - ответил секретарь.
   - Но необходимость очевидна! - возразил Поэт. - Говорят, вы написали уравнения, которые когда-нибудь перевернут весь мир. Говорят, загорается новая светлая эра. И если она такая светлая, то кто-то должен быть лысым, чтобы тьма рассеялась окончательно.
   - А-а, отсюда и коза. - Дон Таддео посмотрел на аббата. - Плоская шутка. И это самое лучшее, что он умеет?
   - Вы же видите, ему просто нечего делать. Но давайте поговорим о чем-нибудь разум...
   - Нет-нет-нет! - возразил Поэт. - Вы меня неправильно поняли, ваше сиятельство. Коза должна быть охраняема и почитаема, а не понимаема. Увенчайте ее венцом, посланным нам святым Лейбовичем, и возблагодарите за восходящую зарю. Затем осудите Лейбовича и отправьте его в пустыню. Таким образом, вам не нужно будет носить второй венец. С терниями. Ответственность, так это называется.
   Враждебность Поэта стала откровенной, он больше не пытался казаться смешным. Дон смотрел на него ледяными глазами. Каблук снова заколебался над пальцем Поэта, и снова аббат с неохотой смилостивился над ним.
   - А когда, - продолжал Поэт, - армия вашего патрона придет, чтобы захватить аббатство, козу можно будет поставить во внутреннем дворе и научить блеять: "Здесь никого нет, кроме меня, здесь никого нет, кроме меня", когда чужеземцы будут проходить мимо.
   Один из офицеров со злобным ворчанием приподнялся со своего стула, его рука конвульсивно искала саблю. Он наполовину выдернул её из ножен, и шесть дюймов стали предостерегающе блеснули в сторону Поэта. Дон схватил офицера за запястье и попытался затолкнуть клинок в ножны, но это было равносильно попытке отвести руку мраморной статуи.
   - Ага! Он не только чертежник, но и меченосец! - язвительно закричал Поэт, нимало не испугавшись. - Ваши рисунки защитных сооружений аббатства изобличают такой художественный...
   Офицер проревел какое-то ругательство и полностью выдернул клинок из ножен. Его товарищ успел схватить его, прежде чем он нанес удар. По трапезной прошел ропот изумления, испуганные монахи вскочили на ноги. Поэт по-прежнему вежливо улыбался.
   - ...художественный дар, - продолжал он. - Я предсказываю, что ваши чертежи наших подземных туннелей будут висеть в музее изящных...
   Глухое "чвак!" раздалось под столом. Поэт умолк на полуслове, вытащил изо рта куриную кость и мертвенно побелел. Он жевал, глотал и продолжал бледнеть, бессмысленно глядя перед собой.
   - Вы раздавили его, - прошептал он углом рта.
   - Не из-за того ли, что ты в это время говорил? - спросил аббат, продолжая давить.
   - Мне кажется, что у меня в глотке застряла кость, - согласился с ним Поэт.
   - Ты хочешь выйти?
   - Боюсь, мне придется это сделать.
   - Жаль. Нам будет недоставать тебя. - Дом Пауло еще раз как следует надавил на палец. - Теперь можешь идти.
   Поэт облегченно вздохнул, вытер рот и встал. Он опорожнил чашу с вином и поставил ее вверх дном в центр подноса. Что-то в его поведении заставило их проследить за ним далее. Одним пальцем Поэт сдвинул повязку с глаза, наклонил голову над сложенной горстью ладонью и нажал. Стеклянный глаз выпал в ладонь, что вызвало возглас удивления со стороны тексарканцев, очевидно, не подозревавших об искусственном глазе Поэта.
   - Следи за ним хорошенько, - сказал Поэт стеклянному глазу, а затем переложил его на перевернутую чашу, откуда тот злобно вытаращился на дона Таддео.
   - Доброго вечера, господа, - весело сказал он сидящим за столом и вышел вон.
   Разозленный офицер бормотал проклятия и старался высвободиться из объятий своих товарищей.
   - Заберите его в свою комнату и посидите с ним, пока он не остынет, велел им дон. - И проследите, чтобы он не столкнулся с этим лунатиком.
   - Я огорчен, - сказал он аббату, когда синего от злости гвардейца оттащили прочь. - Они не мои слуги, и я не могу им приказывать. Но я могу обещать, что еще нынче он будет униженно просить прощения за случившееся. А если он откажется извиниться и немедленно уехать, он будет иметь возможность скрестить свой быстрый клинок с моим еще до завтрашнего полудня.
   - Только без кровопролития! - взмолился отец Голт. - Это все пустяки. Давайте забудем об этом. Его руки дрожали, лицо посерело.
   - Он принесет извинения и уедет, - настаивал дон Таддео, - или я убью его. Не беспокойтесь, он не отважится на поединок со мной: если он и победит меня, то Ханеган публично посадит его на кол, а его жену заставят.... - но оставим это. Он попросит прощения и уедет. Еще раз повторяю, мне очень стыдно за все это.
   - Я должен был выгнать Поэта, как только он появился. Он все время провоцировал, и мне не удавалось остановить его. Провокация была совершенно открытой.
   - Провокация? Эта фантастическая выдумка праздношатающегося дурака? Правда, Джосард реагировал так, как если бы обвинения Поэта были справедливыми.
   - Так вы не знаете, что они сделали исчерпывающее описание нашего аббатства как крепости?
   У ученого отвисла челюсть. Он переводил взгляд с одного священника на другого, явно не веря им.
   - Это правда? - спросил он после долгого молчания.
   Аббат кивнул.
   - И вы разрешили нам остаться здесь?
   - У нас нет секретов. Ваши спутники вольны заниматься своими исследованиями, если пожелают. Я не собираюсь спрашивать, для чего им нужны эти сведения. Предположение Поэта, конечно, сплошная фантазия.
   - Конечно, - тихо сказал дон, не глядя на аббата.
   - Несомненно, у вашего властителя нет агрессивных амбиций в этом районе, как намекает Поэт.
   - Конечно, нет.
   - А если даже и есть, я уверен, что он будет настолько мудр - или, по крайней мере, у него будут достаточно мудрые советники, - чтобы понять, что ценность аббатства как хранилища мудрости древних во много раз больше, чем в качестве крепости.
   Дон уловил просительные нотки в голосе аббата, еле внятную мольбу о помощи, и было видно, что он размышлял об этом, небрежно ковыряясь в еде.
   - Мы еще поговорим об этом деле, прежде, чем я вернусь в коллегиум, тихо пообещал он после долгого молчания.
   Тень неприязни, возникшая во время пира, стала постепенно исчезать, когда началось послетрапезное пение во внутреннем дворе, и исчезла совершенно, когда пришло время лекции, которую ученый должен был читать в Большом зале. Замешательство прошло, вновь уступив место сердечности.
   Дом Пауло подвел дона к кафедре. Голт и секретарь дона, следуя за ними, присоединились к ним на помосте. Горячие аплодисменты раздались после слов аббата, представившего дона. Тишина, последовавшая за этим, напоминала молчание зала суда в ожидании приговора. Ученый не был прирожденным оратором, но приговор удовлетворил толпу монахов.
   - Я ошарашен тем, что мы здесь нашли, - признался он. - Несколько недель тому назад я не поверил бы, что после падения последней могучей цивилизации могут еще сохраниться такие записи, какие имеются в вашей Книге Памяти. В это и сейчас трудно поверить, но обстоятельства заставляют нас принять гипотезу, что документы подлинные. То, что они сохранились, само по себе невероятно. Но еще фантастичнее для меня то, что они оставались незамеченными вплоть до нашего времени. И раньше были люди, способные определить их потенциальную ценность... не только я. Что бы мог сделать с ними дон Кацлер, когда был жив... семьдесят лет тому назад! Если бы я знал об этих источниках десять лет тому назад, большинство моих трудов по оптике были бы просто не нужны.
   "Ага! - подумал аббат, - вот оно что: он обнаружил, что некоторые из его открытий уже были открыты, и это оставило горький привкус. Но он, несомненно, должен знать, что всю жизнь он обречен открывать некогда уже открытое. Каким бы блестящим умом он не обладал, он может сделать только то, что другие уже сделали до него. И так неизбежно будет до тех пор, пока мир не станет таким же развитым, каким он был до Огненного Потопа".
   Было очевидно, что дон Таддео несколько угнетен этим обстоятельством.
   - Время моего пребывания здесь ограничено, - продолжал он. - Исходя из увиденного, я полагаю, что понадобится около двадцати специалистов, чтобы в течение нескольких десятилетий извлечь из Книги Памяти понятную нам информацию. Физики обычно действуют с помощью индуктивных рассуждений, проверяемых экспериментально, но в данном случае задача чисто дедуктивная. Из нескольких разрозненных кусков общих принципов мы должны вычленить подробности. В некоторых случаях это может оказаться невозможным. Например, - он на мгновение остановился, извлек пачку заметок и быстро пробежал по ним глазами. - Это цитата, которую я обнаружил, копаясь под лестницей. Она из четырехстраничного фрагмента книги, которая, вероятно, была одним из значительных трудов в области физики. Некоторые из вас могли уже видеть это.
   "...и если в выражении для интервала между двумя точечными событиями преобладают пространственные величины, то такой интервал называется пространственноподобным, так как тогда можно выбрать систему координат, связанную с движущимся с допустимой скоростью наблюдателем, в которой эти события проявляются одновременно и, следовательно, отделены одно от другого только пространственно. Если же интервал является временноподобным, события не могут быть одновременными в любой системе координат, но тогда существует такая система координат, в которой пространственные величины стремятся к нулю, так что разделение событий происходит только по времени, id est [то есть (лат.)] эти события происходят в одном месте, но в разное время. Теперь, рассматривая границы реального интервала..."
   Он посмотрел на аудиторию с загадочной улыбкой.
   - Есть ли здесь кто-нибудь, кто бы в последнее время видел этот отрывок?
   Лица монахов остались неподвижными.
   - Может, кто-нибудь помнит, что когда-то прежде видел его?
   Корнхауэр и еще двое несмело подняли руки.