"Пусть тот, кто родится живым от родителей-людей, будет предназначен для жизни, - писал предыдущий папа, Лев XX, - в соответствии как с законами природы, так и с божественными заповедями любви. Пусть они будут взращены и воспитаны как обычные дети, несмотря на их вид и пороки, потому что несомненным фактом, свойственным самому природному сознанию, без помощи божественного откровения, является то, что среди природных прав человека право на родительскую помощь в деле выживания является преимущественным над всеми другими правами и не может быть законно изменено обществом или государством, а правители уполномочиваются осуществлять это право. Даже звери не поступают иным образом."
   Грабитель, встретивший брата Франциска, вовсе не выглядел уродом, но то, что он пришел из Долины Мутантов, стало совершенно ясно, когда из зарослей кустарника на холме, возвышающемся над дорогой, появились две фигуры в капюшонах и стали насмешливо улюлюкать, целясь в монаха из луков. Франциску показалось, что на одной руке, сжимавшей лук, было шесть пальцев, но с такого расстояния трудно было толком разглядеть что-либо. Но не было никакого сомнения в том, что одна из фигур носила одеяние с двумя капюшонами, хотя он не мог разглядеть лиц и определить, имелась во втором капюшоне вторая голова или нет.
   Сам грабитель стоял на дороге прямо перед ним. Он был низкорослым, но крепким как бык, с блестящей шишковатой макушкой и челюстями, похожими на гранитные валуны. Он стоял, широко расставив ноги и скрестив на груди мускулистые руки, и наблюдал за приближением маленькой фигурки верхом на осле. Грабитель, насколько мог рассмотреть брат Франциск, был вооружен только своими кулаками и ножом, причем он даже не потрудился достать его из кожаных ножен. Властным жестом он велел Франциску приблизиться. Когда монах остановился в пяти ярдах от него, один из "папских детей" выпустил в него стрелу. Она воткнулась в дорогу прямо позади осла, заставив животное прыгнуть вперед.
   - Слезай, - приказал грабитель.
   Осел остановился посередине дороги. Брат Франциск откинул капюшон, чтобы показать злодею повязку на глазу, а потом стал медленно её приподнимать.
   Грабитель запрокинул назад голову и разразился таким хохотом, который, по мнению Франциска, могла исторгать только глотка сатаны. Монах пробормотал заклинание, но на грабителя и это не подействовало.
   - Ты носишь такой же черный мешок, какой я снял с одного придурка несколько лет тому назад, - сказал он. - А теперь слазь.
   Брат Франциск слабо улыбнулся, пожал плечами и спешился без дальнейших возражений. Грабитель осмотрел осла, похлопал его по бокам, проверил зубы и копыта.
   - Еда? Еда? - закричало закутанное в балахон существо со склона холма.
   - Не сейчас! - рявкнул грабитель. - Он слишком тощий.
   Брат Франциск вовсе не был уверен, что они имеют в виду осла.
   - Добрый день, сэр, - любезно проговорил монах. - Вы можете взять себе осла. Я думаю, здоровье позволит мне продолжить мой путь и пешком.
   Он снова улыбнулся и собрался продолжить путь.
   Стрела чиркнула у самых его ног.
   - Стой! - взвыл грабитель, а затем велел: - Раздевайся! И давай посмотрим, что есть путного в этом свертке и в твоей поклаже.
   Брат Франциск коснулся своей кружки для милостыни и сделал беспомощный жест, но у грабителя это вызвало только новый взрыв хохота.
   - Я знаю эту уловку с горшком для милостыни, - сказал он. - Один тип с такой же кружкой прятал в башмаке полфунта золота. Раздевайся.
   Брат Франциск, не носивший ботинок, с надеждой продемонстрировал свои сандалии, но грабитель сделал нетерпеливый жест. Монах развязал свою котомку, вынул все её содержимое и начал раздеваться. Грабитель осмотрел его одежду и, ничего не обнаружив, кинул ее монаху, который шепотом поблагодарил его. Франциск подумал было, что останется на дороге нагим.
   - Давай теперь посмотрим, что в твоем свертке.
   - В нем только бумаги, сэр, - запротестовал монах. - Они не имеют никакой ценности ни для кого, кроме их владельца.
   - Открывай!
   Брат Франциск молча развязал сверток и развернул оригинал синьки и ее расписную копию. Золотая роспись и красочные рисунки ярко заиграли в лучах солнца, просачивающихся сквозь листву. Тяжелая челюсть грабителя отвисла на целый дюйм. Он тихонько присвистнул.
   - Здорово! Неплохо бы такой вещице висеть на стене моей хижины!
   У Франциска защемило сердце.
   - Золото! - крикнул грабитель своим сообщникам на холме.
   - Еда? Еда? - пришел клокочущий и ликующий отклик.
   - Поедим еще, не торопитесь, - отозвался грабитель и доверительно пояснил Франциску: - Они два дня ничего не ели, с тех пор, как засели здесь. Плохи дела. По этой дороге никто не ходит.
   Франциск кивнул. Грабитель снова стал рассматривать копию, и с каждой минутой она все больше нравилась ему.
   "Господи, если ты послал его, чтобы испытать меня, то помоги мне умереть, как подобает человеку, потому что он заберет зто только с мертвого тела твоего раба. Святой Лейбович, воззри на деяние сие и молись за меня..."
   - Что это? - спросил грабитель. - Амулет?
   Некоторое время он сравнивал оба документа.
   - О! Один - тень второго! Что это за колдовство? - Он уставился на Франциска своими серыми глазами. - Как это называется?
   - Гм... транзисторная управляющая система для узла 6-В, - проговорил монах.
   Грабитель, рассматривая документы, держал их вверх ногами, но все же заметил, что схемы идентичны, и это заинтересовало его не меньше, чем золотой лист. Он тыкал коротким и грязным пальцем в подобные фигуры на схемах, оставляя на пергаменте заметные следы. Франциск едва сдерживал слезы.
   - Ради Бога... - пробормотал монах. - Золото здесь настолько тонкое, что не о чем и говорить. Взвесьте его на руке. Весь пергамент весит не больше, чем обычная бумага. Он не представляет для вас никакой ценности. Пожалуйста, сэр, возьмите взамен мою одежду. Возьмите моего осла, мою котомку, возьмите все, что хотите, но оставьте мне эти документы. Они ведь ничего для вас не значат...
   Взгляд серых глаз грабителя стал задумчивым. Он слушал мольбы монаха и потирал свою челюсть.
   - Я оставлю тебе твою одежду, твоего осла и все остальное, кроме этого, - предложил он. - Я возьму себе только амулеты.
   - Ради бога, сэр, сперва убейте меня! - закричал брат Франциск.
   Грабитель заржал.
   - Посмотрим. Скажи мне, для чего они нужны?
   - Ни для чего. Один из них - это память о человеке, давно умершем. Еще в древности. А второй - только копия. - Франциск на мгновение закрыл глаза и постарался обдумать свой ответ. - Вы слышали о лесных племенах? О том, как они чтут своих предков?
   Серые глаза грабителя на мгновение вспыхнули огнем.
   - Мы презираем наших предков! - рявкнул он. - Будь прокляты те, кто дал нам жизнь!
   - Прокляты! Прокляты! - эхом отозвался с холма один из лучников.
   - Ты знаешь, кто мы такие? Знаешь, откуда мы?
   Франциск кивнул.
   - Я не хотел оскорбить вас. Тот, древний, чьи реликвии вы держите... он не был нашим предком. Он был нашим древним учителем. Мы чтим его память. Это всего лишь памятная реликвия, не больше.
   - А зачем нужна копия?
   - Я сделал ее для себя. Ради Бога, сэр, это заняло у меня пятнадцать лет. Вам она ни к чему. Ради Бога, вы ведь не отберете пятнадцать лет человеческой жизни... и без всякой для себя пользы?
   - Пятнадцать лет?
   Грабитель запрокинул голову и расхохотался.
   - Ты потратил на это пятнадцать лет?
   - Да, но... - Франциск замолк: он увидел, что палец грабителя упирается в оригинал синьки.
   - Вот это заняло у тебе пятнадцать лет? А ведь по сравнению с тем, другим, он выглядит сущей дрянью! - Он похлопывал себя по животу и между взрывами грубого хохота продолжал, указывая на реликвию: - Ха! Пятнадцать лет! И вот это - все, что ты сделал?! Зачем? На что годится это еле видное изображение? Пятнадцать лет, чтобы сделать такую дрянь! Хо-хо! Воистину бабья работа!
   Брат Франциск молчал, ошеломленный. То, что грабитель спутал священную реликвию с ее копией, так поразило его, что он не мог ничего сказать.
   Все еще смеясь, грабитель сложил оба документа вместе и приготовился разорвать их пополам.
   - Иисус! Мария! Иосиф! - завопил монах и упал на колени. - Ради бога, сэр!
   Грабитель бросил бумаги на землю.
   - Давай подеремся за них, - предложил он с усмешкой. - Твои бумаги против моего ножа.
   - Давай, - поспешно согласился Франциск, полагая, что такое единоборство даст небесам возможность незаметно вмешаться. - О, Господи, ты, который дал Иакову силу...
   Они стали в исходную позицию. Брат Франциск перекрестился. Грабитель вынул нож из ножен и кинул его на дорогу рядом с бумагами. Оба двинулись по кругу.
   Через три секунды монах, охая и стеная, лежал на спине, придавленный небольшой горой из мускулов. Острый камень, казалось, перерубил ему позвоночник.
   - Хе-хе, - проговорил грабитель и поднялся, чтобы взять свой нож и свернуть документы.
   Брат Франциск, молитвенно воздев руки, ползал перед ним на коленях в умолял во всю силу своих легких:
   - Пожалуйста, возьмите только один, но не оба! Ради всего святого!
   - Ты можешь их выкупить, - захохотал грабитель. - Я их честно выиграл.
   - Но у меня ничего нет. Я нищ!
   - Ничего, если они так тебе нужны, ты найдешь золото. Два гекло золота, такова моя цена. Принеси их сюда в любое время. Я буду хранить твои бумаги в своей хижине. Ты получишь их назад, как только принесешь золото.
   - Послушайте, эти бумаги имеют важное значение и для других людей, а не только для меня. Я везу их святейшему папе. Может быть, он заплатит вам за ту, самую ценную. Но оставьте вторую мне, чтобы я мог показать ее. Она ведь ничего не стоит.
   Грабитель рассмеялся где-то вверху, над его плечами.
   - Я думаю, чтобы получить ее обратно, ты должен поцеловать мой башмак.
   Брат Франциск схватил его за ногу и пылко поцеловал ее.
   Это проняло даже такого закоренелого злодея. Он пинком оттолкнул монаха от своей ноги, разделил бумаги и с проклятьем швырнул одну из них в лицо Франциску. Затем он взгромоздился на осла и погнал его на холм к засаде. Брат Франциск схватил драгоценный документ и побежал за грабителем, горячо благодаря и благословляя его.
   - Пятнадцать лет! - фыркнул грабитель и снова оттолкнул монаха ногой. - Убирайся! - Он размахивал над головой великолепной копией, сверкавшей в лучах солнца. - Помни, два гекло золота - это выкуп за твою реликвию. И скажи своему папе, что я честно ее выиграл.
   Франциск остановился, послал пылкое благословение вслед удаляющемуся бандиту и воздал хвалу господу за то, что есть еще такие грабители, столь же благородные, сколь и невежественные. Спускаясь к дороге, он любовно ласкал оригинал синьки. Грабитель же с гордостью продемонстрировал прекрасную расписную копию своим товарищам-мутантам.
   - Есть! Есть! - сказал один из них, ласково поглаживая осла.
   - Ехать, ехать, - поправил грабитель. - Есть потом.
   Пройдя несколько миль, брат Франциск почувствовал глубокую печаль. Ему все еще слышался язвительный голос злодея: "Пятнадцать лет! Что за бабья работа! Хо-хо-хо!"
   Грабитель, конечно, ошибся, но пятнадцать лет все-таки пропали втуне, а вместе с ними - вся любовь и мука, вложенные в копию.
   Франциск был плохо приспособлен к жизни во внешнем мире, к его суровым и грубым обычаям - впервые за долгие годы он покинул братскую обитель. Насмешки грабителя глубоко ранили его сердце. Он вспомнил насмешки брата Джериса, куда менее язвительные. Наверное, брат Джерис был все-таки прав.
   Он понурил голову и медленно побрел своей дорогой.
   Слава Богу, у него был оригинал реликвии. Слава Богу.
   11
   И вот час настал. Брат Франциск никогда не чувствовал себя более ничтожным в своем простом монашеском одеянии, чем в ту минуту, когда стоял на коленях в прекрасном храме перед началом церемонии. Величественные жесты, яркие водовороты красок сопровождающие подготовку к церемонии, уже сами по себе выглядели ритуальными, и трудно было представить, что ничего важного еще не произошло. Епископы, монсеньоры, кардиналы, священники и светские чиновники в элегантных старомодных костюмах входили во храм и выходили из него, и все это походило на движение грациозного часового механизма, который ни на минуту не останавливается, не запинается и не устремляется в противоположном направлении.
   В храм вошел sampetrius [Кафедральный служка (лат.)]. Он был одет с такой пышностью, что Франциск вначале спутал его с прелатом. Sampetrius нес скамеечку для ног, причем с такой небрежной важностью, что если бы монах не стоял уже на коленях, то невольно преклонил бы их. Sampetrius преклонил одно колено перед главным алтарем, затем направился к папскому трону и заменил новой скамеечкой прежнюю: возможно, она расшаталась. После этого он удалился тем же путем, что и пришел. Брат Франциск был восхищен заученной элегантностью его жестов даже в самом обыденном. Никто не торопился. Никто не мямлил, никто не семенил ногами. Не делалось ни одного движения, которое не усиливало бы величия и подавляющей красоты древнего святилища. Даже неподвижные статуи и росписи подчеркивали это. Даже шелест от дыхания, казалось, отдававшийся слабым эхом от отдаленных апсид.
   Terribilis est locus iste: hie domus Dei est, et porta caeli [Ужасно место это: здесь дом господен и врата небес, (лат.)], воистину ужасен дом господен, врата небес!
   Через некоторое время он обнаружил, что некоторые статуи живые. У стены, в нескольких ярдах слева от него, стояли рыцарские доспехи. В их бронированном кулаке было зажато древко сверкающей алебарды. Даже плюмаж шлема не пошевелился за то время, что брат Франциск стоял там на коленях. С десяток таких же доспехов стояли вдоль всей стены. Только увидев, как под забрало ближайшей "статуи" заползает слепень, он заподозрил, что в железной оболочке кто-то есть. Его глаз не мог уловить ни малейшего движения. Реакцией на дерзкий выпад слепня был металлический скрежет доспехов. Это была, очевидно, папская гвардия, столь прославленная в рыцарских сражениях, - небольшая частная армия первого наместника Господа Бога.
   Показался капитан гвардии, он совершал торжественный обход своих людей. Впервые статуя задвигалась: салютуя, она подняла забрало. Капитан остановился в задумчивости и, прежде чем уйти, платком снял слепня со лба стойкого носителя шлема. Статуя опустила забрало и снова застыла.
   Величественная атмосфера храма была ненадолго нарушена прибытием толпы пилигримов. Толпа, хотя и хорошо организованная и умело опекаемая, все же выглядела здесь явно чужеродной. Многие из пилигримов проходили к своим местам на цыпочках, стараясь не издать ни единого звука и делать как можно меньше движений, в отличие от sampetrii и новоримского духовенства, чьи звуки и движения были очень эффектны. Среди пилигримов же то и дело слышалось сдерживаемое покашливание.
   Неожиданно храм сделался похож на военный лагерь. Гвардия была усилена. Тяжело ступая, в святилище вошли новые отряды закованных в броню статуй, опустились на одно колено и, перед тем, как занять свои места, отсалютовали алтарю древками своих пик. Двое из них стали по бокам папского трона. Еще один опустился на колени с правой стороны папского трона, держа на воздетых ладонях меч Святого Петра. Живая картина вновь застыла, колебалось лишь пламя свечей в канделябрах алтаря.
   Почтительную тишину вдруг нарушили громовые рулады труб.
   Звук был такой мощный, что пульсирующее "та-ра-та-ра-раа" ощущалось кожей лица, а ушам делалось больно. Трубы трубили не музыку, а благовест. Громче и громче, настойчиво и непрестанно, пока у монаха не зашевелились волосы на голове, и в храме, казалось, не осталось ничего, кроме трубного пения.
   Затем - мертвая тишина, а за ней - мольба теноров:
   Первый певчий: "Appropinguat agnis pastor et ovibus pascendis". [прииди, пастырь агнцев, и паси овец своих, (лат.)]
   Второй певчий: "Gemia mine flacantur omnia". [Да преклонит колени всякий (лат.)]
   Первый певчий: "Jusit olim Jesus Petrum pascere gregem Domini". [Как некогда повелел Иисус Петру пасти стада господни (лат.)]
   Второй певчий: "Ecce Petrus Pontifex Maximus". [Вот Петр, первосвященник (лат.)]
   Первый певчий: "Caudeat igitur populus Christi, et gratias agat Domino". [Возрадуются тогда народы Христовы, и возблагодарят Господа (лат.)]
   Второй певчий: "Nain docemibur a Spirity Sancto". [Так указал дух святой (лат.)]
   Хор: "Alleluia, alleluia..."
   Толпа встала с колен, а затем снова опала медленной волной, следуя за движением портшеза, в котором сидел хилый старец в белом. Он раздавал благословения, а процессия из золотого, черного, пурпурного и красного медленно влекла его к трону. У монашка из далекого пустынного аббатства перехватило дыхание: невозможно было равнодушно смотреть на все происходящее - музыка и движение заглушали суетные чувства и волей-неволей увлекали все мысли к тому, что вскоре должно было произойти.
   Церемония была краткой. Если бы она продлилась дольше, напряжение стало бы нестерпимым. Монсеньор - брат Франциск заметил, что это был сам Мальфредо Агуэрра, постулатор - приблизился к трону и преклонил колени. После краткого молчания он изложил свою просьбу жалобным речитативом:
   - Sancte pater, ab sapientia summa petinms ut ille Beatus Leibowitz cujus miracula mirati sunt multi... [Святой отец, в итоге мудрых рассуждений о достославном блаженном Лейбовиче, чьи изумительные чудеса столь многочисленны... (лат.)] Он просил папу Льва просветить свой народ торжественным определением, касающимся благочестивой веры в то, что блаженный Лейбович действительно является святым, достойным dulia [благости (лат.)] церкви, равно как и почитания верующих.
   - Gratiisima nobis causa, fili [Благодарю за славный труд, сын мой (лат.)], - пропел в ответ старец в белом и объяснил, что его сердечным желанием является провозглашение торжественной декларации о том, что блаженный мученик находится среди святых, но что на это должно быть особое божественное указание, sub ducatu spiritus [Веление духа (лат.)], чтобы он мог исполнить просьбу Агуэрры. Он призвал всех молиться об этом указании.
   Снова громовые раскаты хора наполнили храм святой литанией: "Отец небесный, Господь наш, яви нам свою милость. О святая троица, Бог наш единый, miserere nobis! [сжальтесь над нами (лат.)]
   Святая дева Мария, молись за нас. Sancta Dei Genitrix, ora pro nobis. Sancto Virgo virginum, ora pro nobis...[Святая матерь Божия, молись за нас. Святая дева непорочная, молись за нас... (лат.)]
   Литания продолжалась. Франциск посмотрел на изображение блаженного Лейбовича, недавно торжественно открытое. Фреска была выполнена в традиционном стиле. Она изображала самосуд толпы над блаженным, но на его лице не было той кривой улыбки, какой улыбалась статуя работы брата Финго. Франциск нашел фреску великолепной, подстать остальному убранству храма.
   - Omnes sancti Martyres, orate pro nobis... [Пресвятые мученики, молитесь за нас... (лат.)] Когда литания закончилась, монсеньор Мальфредо Агуэрра снова обратился к папе, испрашивая, чтобы имя Исаака Эдварда Лейбовича было официально внесено в календарь святых. И снова папа молил о божественном указании, распевая "Veni, Creator spiritus". [Снизойди, дух Творца, (лат.)]
   И еще, в третий раз Мальфредо Агуэрра просил о провозглашении.
   - Surgat ergo Petrus ipse... [И восстань сам Петр... (лат.)]
   И вот, желанное мгновение наступило. Лев XXI речитативом объявил решение церкви, принятое по указанию святого духа и провозглашающее в качестве свершившегося факта то, что древний и до сих времен малоизвестный технический специалист по имени Лейбович действительно является святым на небесах, чьего могущественного заступничества можно и должно благоговейно испрашивать. В его праздничный день должна свершаться месса в его честь.
   - Святой Лейбович, молись за нас, - выдохнул брат Франциск вместе со всеми.
   После короткой молитвы хор разразился Те Deum. ["Тебя, Бога, славим" католическая молитва (лат.)] Отслужили мессу, славящую нового святого, и все было кончено.
   Небольшая группа пилигримов, сопровождаемая двумя sedarii [распорядители (лат.)] внутреннего дворца в алых ливреях двигалась через бесконечную чреду коридоров и комнат, время от времени останавливаясь у узорчатых столов перед чиновниками, которые проверяли их грамоты и ставили гусиными перьями свои подписи на licet adire [разрешение на вход, пропуск (лат.)], a sedarii относили их к другим чиновникам, чьи титулы становились все длиннее и непроизносимее по мере того, как группа продвигалась дальше.
   Брат Франциск весь дрожал. Среди его спутников-пилигримов были два епископа, некий человек, одетый в золото и горностаевый мех; вождь клана лесных племен, обращенный в лоно церкви, но все еще носящий одежду и головной убор из шкуры пантеры - его племенного тотема; "простак", одетый в грубо выделанную кожу и несущий на руке сокола-сапсана с колпачком на голове - очевидно, в дар святому отцу - и несколько женщин, которые, (насколько Франциск мог судить по их поведению), были женами или наложницами "новообращенного" вождя клана пантеры, или, скорее, бывшими наложницами, от которых вождь должен был отказаться по канонам церкви, но не мог по законам племени.
   Взобравшись на scale caelestis [небесная лестница (лат.)], пилигримы были встречены одетым в черное cameralis qdestor [распорядитель внутренних покоев (лат.)] и проведены в маленькую приемную перед большим консисториальным залом.
   - Святой отец примет вас здесь, - негромко сказал слуга высшего ранга sedarius несущему удостоверения. Он посмотрел на пилигримов неодобрительно, как показалось Франциску, и что-то прошептал sedarius. Тот покраснел и тихо обратился к вождю клана. Вождь сердито глянул на него, но снял свой оскалившийся клыками головной убор, так что голова пантеры осталась болтаться у него за плечами. Состоялось короткое совещание по поводу размещения паломников, во время которого Его Высочайшая Елейность, главный слуга, тоном кроткого выговора определял места для гостей, словно для шахматных фигур, в соответствии с неким тайным протоколом, который был внятен, наверное, только ему самому.
   Вскоре появился папа. Маленький человек в белой сутане быстро вошел в комнату для приемов, следом втекла свита. На какой-то момент у брата Франциска закружилась голова. Но он поборол себя, вспомнив, что дом Аркос грозился сжечь его живьем, если он грохнется в обморок во время аудиенции.
   Пилигримы упали на колени. Старик в белом милостивым жестом приказал им подняться. Брат Франциск наконец набрался храбрости и осмотрелся. В храме папа выглядел сверкающим белым пятном среди моря цветов. Здесь же, в приемной, брат Франциск постепенно стал осознавать, что папа отнюдь не девять футов ростом, как об этом говорили легенды язычников. К удивлению монаха, этот хилый старик, отец князей и королей, опора мира, наместник Христа на Земле, выглядел куда менее грозно, чем аббат дом Аркос.
   Папа медленно шел вдоль ряда пилигримов, приветствуя каждого. Он обнял одного из епископов, разговаривал с каждым на его родном диалекте или через переводчика, посмеялся над выражением лица монсеньера, которому поручили нести сокола, поприветствовал вождя лесных племен ритуальным жестом его племени и произнес слово на лесном диалекте, которое заставило вождя-пантеру просиять восторженной улыбкой. Папа обратил внимание на свисающую голову лесной пантеры и собственными руками водрузил ее на голову лесного вождя. Тот надулся от гордости и стал осматривать комнату, очевидно, надеясь встретиться взглядом с Его Высочайшей Елейностью, главным слугой, но тот, казалось, растворился в деревянных панелях.
   Папа приблизился к брату Франциску.
   Ессе Petrus Pontifex. [Вот Петр, первосвященник, (лат.)]
   Вот Петр, первосвященник. Сам Лев XXI, "... коего единый Господь назначил властителем надо всеми странами и царствами, дабы он вырывал с корнем, ослаблял, опустошал, уничтожал, насаждал и возводил, охраняя верующих..." А еще в лице папы Льва монах видел доброжелательную кротость, указывающую, что он был достоин этого сана, более высокого, чем любой иной, дарованный князьями и королями, сана, который давал ему право называться "рабом рабов божьих".
   Франциск быстро преклонил колени и поцеловал кольцо рыбака. [По евангельскому преданию апостол Петр был рыбаком. Папы считаются преемниками Святого Петра на апостольском престоле. (лат.)]
   Поднявшись, он судорожно сжал за спиной реликвию святого, как бы стыдясь показать ее. Янтарные глаза священника явно ободряли его. Лев говорил в мягкой покровительственной манере. Он питал неприязнь ко всяческой аффектации, считая ее ненужной и обременительной, хотя и использовал иногда в силу обычая при разговорах с посетителями, менее дикими, чем вождь племени пантеры.
   - Наше сердце было глубоко опечалено, когда мы услышали о твоем несчастье, возлюбленный сын наш. Рассказ о твоем путешествии достиг наших ушей. Ты шел сюда по нашему личному вызову, но на твоем пути встал грабитель. Это правда?
   - Да, святой отец. Но это, право, неважно. То есть, это было важно для... - Франциск запнулся.
   Старик в белом мягко улыбнулся.
   - Мы знаем, что ты приготовил дар для нас, и что его похитили у тебя. Твое прибытие уже достаточный подарок нам. Долгое время мы лелеяли надежду лично приветствовать того, кто открыл останки Эмили Лейбович. Мы осведомлены и о твоих трудах в обители. Мы всегда испытывали самую горячую любовь к братии святого Лейбовича. Без ваших трудов амнезия, поразившая мир, стала бы абсолютной. Как церковь, mysticum christi corpus [Таинство тела Христова (лат.)], есть тело, так ваш орден служит органом памяти этого тела. Мы многим обязаны вашему патрону и основателю, а грядущие века будут обязаны ему еще больше. Можем ли мы подробнее узнать о твоем путешествии, сын наш?