Валентина Мухина-Петринская
Обсерватория в дюнах

ОБАЯНИЕ ЮНОСТИ

   Был день, как томик Стивенсона,
   Где на обложке паруса.
   И мнилось: только этот томик
   Раскрой – начнутся чудеса...

 
   Эти лирические строки Маргариты Алигер я вспомнил, перечитывая связанные единым сюжетом романы В. Мухиной-Петринской «Смотрящие вперед» и «Обсерватория в дюнах». Вспомнил не только потому, что на переплете книжки, вышедшей в издательстве «Детская литература» в 1965 году в серии «Библиотека приключений и научной фантастики», изображены рыбачьи баркасы и лодки, а прежде всего потому, что предчувствие и ожидание чуда, встреча с чудесным – важные мотивы замечательного английского романтика Роберта Луиса Стивенсона – в значительной мере свойственны книгам В. Мухиной-Петринской.
   Как только в доме Яши и Лизы Ефремовых, детей участкового надсмотрщика телеграфно-телефонной линии, появляется океанолог Филипп Мальшет, человек, мечтающий обуздать море, их жизнь, скорее серая, чем многоцветная, внезапно преображается. Со всем пылом юности Яша и Лиза проникаются смелой мечтой Мальшета: «Он словно отдернул туманную завесу и показал им огромный блистающий мир, полный заманчивых чудес и загадок». Цель жизни найдена! «Мы оба выбрали море»,– говорит Лиза.
   Вот и первое чудо – чудо обретения цели.
   Листая страницу за страницей, следя за развитием острой фабулы, становишься свидетелем научной экспедиции на «Альбатросе». Каждому участнику экспедиции приходится упорно работать. Каждый добросовестно выполняет свои обязанности. И добросовестность изыскателей словно вознаграждается чудом открытия: они обнаруживают неизвестный, не значащийся на карте остров.
   «... А потом пришло чудо открытия».
   Яша Ефремов, Марфенька Оленева и Иван Владимирович Турышев летят на аэростате. Полет праздничен для всех, а для Яши просто необыкновенен. Яша «радовался миру, потому что в нем было такое чудо – Марфенька. И она была с ним...»
   Это чудо первой любви.
   А вот, сто страниц спустя, сама Марфенька, во время иного воздушного путешествия, видит землю и говорит:
   «Чудо как хорошо, как славно!»
   И хотя читателю уже ясна душевная настроенность Марфеньки, В. Мухина-Петринская считает необходимым объяснить, досказать, дополнить: «Она любила землю со всеми ее радостными чудесами, от крохотной мушки-однодневки до грозных океанов, она любила людей...»
   И снова – радостные чудеса...
   Может быть, читателю покажется, что чудес многовато, что есть тут некая чрезмерная восторженность. Что ж, отрицать это было бы трудно. Но заметьте: В. Мухина-Петринская вовсе не стыдится, не скрывает этого. Ее романтизм – плод детскости, поэтического воображения, способного подняться над будничностью, над бытом. Ее герои – и она постоянно подчеркивает это – очень молодые люди. А молодости свойственна неколебимая уверенность в силе человеческой личности, перемогающей обстоятельства, в торжестве смелой идеи и справедливости, в победе душевности над бездушием. Не расслабленность и болезненность, не изломанность и опустошенность, а умение вести себя в чрезвычайных обстоятельствах, что требуют постоянного напряжения всех физических и духовных сил, мужественный оптимизм, цельность и воодушевление – вот главные черты ее любимых героев.
   «Даже один человек может сделать очень много, а я ведь не один, нас поколение». Так думает Яша. И далее: «Жизнь есть борьба. Выбирай, против чего будешь бороться – с природой, стихиями или против вот таких людей, которые тоже вроде злой стихии».
   Это очень точно и хорошо сказано и должно быть услышано читателем. Нас поколение. В. Мухина-Петринская – восторженный певец поколения пионеров, первопроходцев, романтиков – молодых граждан героического времени, которое ставит перед ними все более трудные, все более ответственные задания.
   Валентина Михайловна Мухина-Петринская родилась 7 февраля 1909 года в приволжском городке Камышине, в семье рабочего сталелитейного завода. Ее отец, Михаил Михайлович Мухин, был человеком нелегкой судьбы. С двенадцати лет сам добывал себе кусок хлеба. Сам выучился грамоте. В 1918 году вступил в партию большевиков, ушел на гражданскую войну. «Был он мечтательным, стойким, принципиальным. Добрым, как Дон Кихот»,– написала об отце В. Мухина-Петринская, посвятив его памяти повесть «Океан и кораблик».
   С детства любила читать. И сочинять начала необычно рано – в девять лет. Причем не стихи, а прозу. Мать, Мария Кирилловна, сохранила ее первый рассказ о беспризорном мальчишке, написанный под влиянием Диккенса. Тяга к творчеству уже тогда казалась девочке непреодолимой склонностью, призванием. Как вспоминает В. Мухина-Петринская, с детства она твердо знала, чего хочет,– стать писателем. «Вся моя биография и заключается в страстном стремлении к этой цели, несмотря на все препятствия, вырастающие передо мной, как крутые горы»,– написала она в «Краткой автобиографии» при вступлении в Союз писателей.
   В школьные годы не только сочиняла пьесы, но и организовала самодеятельный театр, в котором эти пьесы ставила. Была одновременно и режиссером и артисткой. А когда получила аттестат зрелости, поступила на исторический: писателю необходимо хорошо знать историю!
   Институт кончить не удалось. Тяжело, неизлечимо заболел отец, и старшей дочери пришлось позаботиться о семье из пяти человек.
   Чего только не довелось испытать В. Мухиной-Петринской, прежде чем она осуществила мечту своего детства! Где только не побывала, каких не перепробовала профессий!
   Красила, трафаретила лодки на берегу Волги. Была метеорологом-наблюдателем на метеостанции в Крыму; прессовщицей в кузнечно-прессовом цехе на заводе комбайнов в Саратове; препаратором в Институте гигиены и профпатологии. Грузила бочки с кетой и горбушей в бухте Нагаева, вблизи Магадана. Поднимала карагандинскую целину; строила насосную станцию и прокладывала арыки; выращивала овощи. Преподавала физику и математику детям хлеборобов Казахстана, Саратовской области; русский язык – дагестанским ребятам. Прошла по тем дорогам, по которым прошли потом ее герои. Не сдалась, не сломилась, с честью выдержала обрушившиеся на нее испытания. Отзвуки пережитого читатель обнаружит на страницах и этой книги.
   В. Мухина-Петринская не утаила и своих литературных пристрастий. Имя Стивенсона уже прозвучало, он упоминается среди писателей, которыми зачитываются Яша и Лиза. Когда Марфенька летит на аэростате, она думает, что, наверно, на таком в точности аэростате пересекли океан отважные путники Жюля Верна; и само сознание такой схожести для нее тоже чудесно. Вашингтон Ирвинг, Гюго, Диккенс, Джек Лондон, Александр Грин, Паустовский (он, между прочим, в свое время поддержал и одобрил В. Мухину-Петринскую), Каверин... Увлеченность их творчеством не прошла для В. Мухиной-Петринской даром, она видна на страницах ее книг.
   Назову эти книги в хронологическом порядке: «Побежденное прошлое» (1935), «Тринадцать дней» (1936), «Под багровым небом» (1936), «Если есть верный друг» (1958), «Гавриш из Катарей» (1960), «Смотрящие вперед» (1961), «Обсерватория в дюнах» (1963), «Плато доктора Черкасова» (1964), «На Вечном Пороге» (1965), «Корабли Санди» (1966), «Встреча с неведомым» (1969), «Океан и кораблик» (1976), «Утро. Ветер. Дороги» (1978).
   Для В. Мухиной-Петринской характерен глубокий интерес к науке, к раскрытию тайн природы и сотрудничеству с ней. Смотрящие вперед – это, в широком смысле, советские ученые. Им, по мнению автора, обязательно должна быть свойственна главная черта древнегреческого героя Прометея—умение предвидеть будущее (Прометей—значит «провидец» или «устремленный мыслью вперед»). Дамба, перегораживающая море, звучит, конечно, фантастично. Но разве не на наших глазах принято решение осуществить проект, который предотвратит возможные наводнения в Ленинграде,– гигантской 25-километровой дамбой, более чем на восемь метров возносящей свои железобетонные конструкции над водой, перегородить Финский залив, остановить «Длинную волну»? Выходит, не такой уж безнадежный прожектер и маньяк этот Филипп Мальшет, на собрании ученых «уверенно бросавший в зал выношенные им идеи сердца».
   Не столько, однако, научное открытие, сколько человеческие отношения занимают В. Мухину-Петринскую. Яша Ефремов собирался написать роман о двадцать первом веке, но в конце концов откладывает его в дальний ящик, признается, что ему больше хочется писать о тех, кто живет и работает рядом. Рассказывая о людях, что живут и работают рядом, писательница посвящает юного читателя в острые современные конфликты. Она говорит с читателем так же, как ее Филипп Мальшет говорит с подростками Яшей и Лизой – «как с равными, не делая скидки ни на возраст, ни на развитие». Она не обходит драматические коллизии. Она упоминает подчас о вещах, о которых другие стыдливо умалчивают: об этом, мол, не принято... И даже стремление непременно развязать все узлы и завершить повествование благополучным концом у нее как-то мало заметно.
   Размышляя о своем времени, В. Мухина-Петринская приходит к справедливому выводу, что сам по себе технический прогресс и реализация научных идей еще не делают человека счастливее, а слепое преклонение перед техникой опасно и безнравственно. Она не боится противопоставить ум, успех, выдающееся достижение – доброте. Доброта для нее – квинтэссенция человеческой деятельности. Она убеждает, что жить только умом, успехами, честолюбивыми замыслами нельзя; главное в жизни – щедрые чувства, человечность.
   Есть такое понятие – респектабельность. Это значит: благопристойность, солидность, приличность. Герои В. Мухиной-Петринской начисто лишены респектабельности. Простодушная Марфенька приводит домой встреченную на улице попрошайку. Как взбалмошный подросток ведет себя ученый Мальшет. Лиза, радуясь весеннему теплу, прямо на московской улице снимает пальто и с оглядкой сует его в чью-то подворотню... И пуще всего ненавидят эти нереспектабельные молодые и очень молодые люди тех, кого они именуют гасителями. Это слово, переходящее из книги в книгу В. Мухиной-Петринской, содержит в себе убийственное осуждение. Мачеха Ефремовых Прасковья Гордеевна гасит души прекрасные порывы практицизмом: она, например, возражает против покупки книг потому что в них «клопы могут завестись... » Респектабельный ученый Львов гасит иронией, его коллега Оленев – авторитетом. «Можно погасить мысль изобретателя. Можно погасить мечту. Можно погасить веру в свои силы».
   Но справиться с теми, кто считает героизм нормой жизни, а властолюбие, трусость, делячество, глупость, беспечное равнодушие несовместимыми с будущим,– не так-то просто. Будущее принадлежит молодым борцам, созидателям, энтузиастам. В такой убежденности – основа радостного мироощущения Валентины Михайловны Мухиной-Петринской. И мне думается, что прочитавший эти романы наверняка станет единомышленником автора.
   Владимир Приходько
 

МАРФЕНЬКА

Глава первая
НЕОБЫЧАЙНОЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ ШКОЛЬНИЦЫ

   Марфеньке было шестнадцать лет, когда она впервые узнала, что такое высота. Случилось это так. После долгих занятий в аэроклубе («Сколько еще будут нас мариновать!» —возмущались девушки.) их наконец допустили к прыжку. Перед этим заставили раз двадцать прыгнуть с парашютной вышки, назубок изучить устройство парашютов, их укладку, развить в себе «рефлекс прыжка».
   Подружки-девятиклассницы, волновавшиеся, кажется, больше самой Марфеньки, явились гурьбой на Тушинский аэродром. Отныне Марфенька Оленева будет гордостью 9-го «Б»: у них не было ни одного парашютиста, все почему-то увлекались фехтованием.
   Садясь в самолет, Марфенька серьезно, без улыбки помахала девочкам рукой. В комбинезоне, который был ей велик, она походила на медвежонка. Из-под шлема падали прямые русые волосы, подстриженные под кружок. По мнению подруг, Марфенька была дурнушкой, но на нее это, кажется, нисколько не действовало. Школьницы не раз меж собой судачили: как это у такой великой артистки, которой восхищалась вся страна, самая заурядная дочь. И отец у Марфеньки был очень интересный, к тому же лауреат и академик. Иметь таких родителей – и быть самой обыкновенной, ничем не выделяющейся девушкой! Даже одеться толком она никогда не умела. Марфенька не волновалась, она и безо всякого «рефлекса» прыгнула бы, но все же, когда самолет начал набирать высоту, у нее засосало под ложечкой, словно от голода. «Только бы не выдернуть слишком рано кольцо!» —подумала она.
   Парашютистки, комсомолки с московских заводов, попробовали затянуть хором песню – тоже, наверное, посасывало под ложечкой: все прыгали первый раз,– но из-за оглушительного гула моторов ничего не было слышно. Из шести девушек никто не смотрел в окно: что-то не хотелось... Разговаривать при таком гуле тоже было невозможно, и все погрузились в довольно унылое молчание.
   Молодой чернобровый инструктор лукаво подмигнул девушкам, чтоб не робели. Глаза у него были синие, как небо. Никто не улыбнулся ему в ответ. Тогда Марфенька, чтоб поднять настроение, стала изображать, как она боится. Мимика у нее была исключительная – девушки, не выдержав, рассмеялись. Инструктор Женя Казаков посмотрел на нее одобрительно. Ему нравилась эта смелая девочка, такая забавная и непосредственная. По его мнению, она была красивая. У нее такие правдивые черные глаза и совсем детские розовые губы.
   «Все струхнули, а она нет. Разве ее первой пустить?...– подумал он.– Даром что она всех моложе. Нет, как бы не обиделись».
   Открылся люк кабины. По знаку Жени Казакова побледневшие девушки одна за другой проваливались в люк... Точно на сцене... Марфеньке представились кулисы оперного театра, где она не раз бывала, когда пела мама, и она невольно улыбнулась. Инструктор ласково коснулся ее плеча: ее очередь. Марфенька с отрешенным видом, все еще изображая испуг, шагнула в воздух. Падая, она напомнила себе: только не выдернуть кольцо раньше времени. Какой бы позор был, если бы она зацепилась за самолет!...
   Земля внизу, разлинованная, как на плане, начала медленно вращаться—лишь тогда Марфенька изо всей силы потянула вытяжное кольцо. Кончик троса просвистел у самого уха. Она только подумала: «А вдруг не раскроется?»– как ее с силой встряхнуло, словно кто-то не любивший шутить взял ее, как щеночка, за шиворот и с угрозой потряс. В следующий момент она уже сидела нормально, как на качелях. Она поправила ножные обхваты, совсем уже спокойно привязала вытяжной трос и вздохнула легко и свободно. С восторгом она помахала рукой вслед удаляющемуся самолету.
   В ослепительно голубом просторе, как огромные разноцветные медузы, плыли парашюты: то медленно опускались на землю девчата – все пять.
   Прыжок начался по всем правилам, как учил синеглазый инструктор, но дальше произошло что-то невообразимое...
   В то время как другие парашютистки плавно опускались на землю (одна, кажется, уже и приземлилась), парашют Марфеньки вдруг начал быстро возноситься вверх.
   Все, кто с аэродрома наблюдал за прыжками, и оглянуться не успели, как один из шести парашютов поднялся за облака и скрылся из поля зрения. Когда приземлились остальные пять, выяснилось, что нет школьницы Оленевой. Инструктор Женя Казаков чуть волосы на себе не рвал. Это был необыкновенный случай в его практике. Одноклассницы Марфеньки потеряли дар речи.
   Не ведая о поднявшемся переполохе, Оленева смирнехонько сидела на стропах, размышляя о странности своего прыжка. Сколько не напрягала она память, но так и не могла вспомнить, чтоб когда-нибудь слышала или читала о парашюте, «падающем» вверх.
   «Не могу же я не подчиняться закону тяготения, когда-нибудь потянет же меня вниз,– решила девушка.– Может, это ветер подхватил? Весу у меня, наверно, не хватает... Вот оно в чем дело». Ученица 9-го «Б» окончательно успокоилась.
   Когда ее потом расспрашивали, что она чувствовала, оставшись одна в небе, Марфенька всем отвечала: любовалась тишиной.
   После московского шума и грохота, оглушительного гудения моторов и напряженного ожидания прыжка какими удивительными показались ей эта тишина и покой!...
   Огромные, сверкающие на солнце облака почти скрывали землю. Уходя в сторону, они в то же время стремительно опускались вниз, и Марфенька поняла, что продолжает быстро подниматься. Небо теперь стало непривычной ярчайшей голубизны, переходящей в лиловое, как на картинах Святослава Рериха, которые очень понравились Марфеньке яркостью красок. Она бы весь день ходила по выставке, если бы не столько народу и не мешали эти фотографы, которые то и дело щелкали своими фотоаппаратами. Здесь никто не мешал, и Марфенька наслаждалась.
   – Пусть бы меня подольше носило!– сказала она вполголоса и, задрав голову, доверчиво посмотрела на парашют: крепок и надежен, Казаков сам проверял его.
   Ей было так хорошо, что она вдруг от всей души пожалела маму, вынужденную дни и вечера (а утра она просыпала) проводить среди затхлых кулис. Там всегда так противно пахло, как в комиссионном магазине. И отца пожалела с его вечными чертежами, математическими расчетами, славою и честолюбием. Он очень ревниво относился к успеху других. Мама хоть от души радовалась каждому новому таланту: она не терпела в искусстве бездарностей.
   Марфеньке вдруг показалось таким ужасным, что можно прожить всю жизнь и никогда не увидеть вот такого очищенного от земной пыли неба. И не узнать этой тишины, этого ощущения счастья. Ей хотелось петь, но она не решалась нарушить молчания высоты, в котором чудилось что-то торжественное и доброе.
   «Я хочу каждый день так высоко летать в тишине,– подумала Марфенька,– если бы это было возможно!»
   Она долго внутренне молчала – ни одной мысли, только всем существом чувствовала свое единение с этим добрым.
   Облака постепенно растаяли, растворились в синеве. Парашют все поднимался вверх.
   Марфенька начала зябнуть. Комбинезон и шлем больше не защищали от холода. Огромный розовый парашют покрылся пушистым инеем и скоро оледенел.
   «Так можно погибнуть»,– подумала Марфенька и стала энергично встряхивать стропы. Льдинки посыпались, как град. Упадут на землю дождем – всего несколько прозрачных капелек из ясного неба.
   Марфеньке вдруг вспомнилась река Ветлуга, ее отмели и песчаные желтые острова. Высокие обомшелые сосны, голубоватый можжевельник, пахучие белые грибы, которые они собирали с бабушкой Анютой. Так ее все звали в селе Рождественском, где Анна Капитоновна родилась и прожила всю жизнь. Как дочь ни приглашала в Москву, она наотрез отказывалась. Она была льновод и любила свой лесной край и голубенькие цветочки льна. Она любила простор и тишину земли. Ей бы в голову не пришло подниматься на парашюте.
   Марфенька вдруг устала от одиночества. Если бы с ней был хоть один человек! Неожиданно она всхлипнула. Все давно приземлились, а ее одну носит за облаками. Вот уж правду говорила домработница Катя, когда с досадой уверяла, что у Марфы все-то не как у людей.
   Марфенька почувствовала, что ей трудно дышать. Ну конечно, она уже в стратосфере! Безо всякого кислородного прибора! Скоро она задохнется. Или замерзнет. Будет она, оледеневшая, носиться на розовом парашюте. Как в том проекте, над которым до слез смеялся папа. В их научно-исследовательский институт поступил проект, где предлагалось отправлять умерших в космос на специальных маленьких ракетах.
   «Вот еще какая оказия!» – как говорила бабушка. Если с ней, Марфенькой, что случится, кто будет ее оплакивать? Мама любит только свое искусство, папа – науку (не столько науку, как свое положение в науке, уж она-то это знает!). Учителя скажут: «Как жаль! Способная была девочка. Мы же говорили, что ей еще рано летать». Подружки поплачут и забудут, как забыли Юльку, утонувшую в позапрошлом году в реке.
   Теперь уже тишина не казалась ей доброй. Что-то бездушное и безжалостное было в этом беспредельном молчании. Оно угнетало. Марфенька сделала усилие и овладела собой. «Природа не имеет чувств, она же не человек,– подумала девушка.– Нечего ей и приписывать добро или зло». Марфенька с силой потрясла стропы – посыпался снег.
   Солнце незаметно скрылось. Снизу надвигались сумерки. Вдруг Марфенька поняла, что она начала снижаться.
   Оленева благополучно приземлилась в четырнадцати километрах от аэродрома, прямо на колхозном поле. Навстречу ей неслась с оглушительным воем санитарная машина. Первым, на ходу, выпрыгнул Казаков. Вот еще! Что они думают, у нее разрыв сердца? Или она приземлиться не умеет?
   Об этом случае много говорили, а в журнале «Природа» появилась заметка, которая называлась: «К вопросу о восходящих потоках». Это восходящий поток нагретого воздуха поднял Марфеньку вверх и держал до самого вечера. Марфенька сделалась героем дня, но нисколько не гордилась. Такая уж она была простодушная. Многие даже считали ее простоватой.
 

Глава вторая
ОНА САМА СЕБЯ ВОСПИТАЛА

   Марфеньке было точно известно: когда она родилась, ей никто не обрадовался – уж очень это было некстати. Маму только что пригласили в оперу, и ей надо было себя показать (до этого она была просто лучшей исполнительницей русских песен на эстраде); отец работал над диссертацией, и ему нужны были условия, чтоб получить степень кандидата наук. Его мать была настолько «эгоистична» (Марфенька этого не находит), что не пожелала бросить свою работу даже временно – она была заместителем редактора одного из толстых литературных журналов.
   У всех знакомых дедушки и бабушки воспитывали детей, а Оленевым не везло: дедушек не было, а бабушка «сама хотела жить».
   Пришлось отправить новорожденную на Ветлугу в село Рождественское. Бабушка Анюта тоже не соглашалась бросить работу, но в селе имелись ясли. И в Москве, разумеется, были ясли, но ведь надо время, чтоб носить ребенка туда и обратно. К тому же Марфенька была очень горластым младенцем и не давала спать по ночам (наука и искусство могли понести от этого большой урон).
   Бабушка Анюта купила козу и выкормила Марфеньку ее молоком.
   Когда через год Оленевы наконец выбрали время при ехать посмотреть дочку, они застали ее одну в запертой избе. Изба была заперта не на замок, а просто щеколду перевязали веревочкой. Это был условный знак, что хозяев нет дома. Рождественское находилось за целых три района от железной дороги, в дремучем лесу, и воры туда не доезжали, а своих отродясь не было.
   Разорвав в нетерпении веревочку, Евгений Петрович и Любовь Даниловна вошли в дом. Марфенька, чумазая, в грязной рубашонке, сидела на некрашеном полу – в яслях был карантин – и вместе с веселым пушистым щенком, благодарно помахивающим хвостом, ела из одной и той же глиняной плошки намоченный в молоке ржаной хлеб.
   Кандидат наук был оскорблен в лучших своих родительских чувствах. Любовь Оленева смущена. Она не строила себе особых иллюзий насчет методов выращивания детей в родном Рождественском, но ей было неприятно, что это увидел муж.
   Она прижала к груди отбивающуюся изо всех сил Марфеньку, но, сообразив что-то, быстро опустила ее на пол, сняла светлый костюм и пошла искать во дворе бочку с водой: Марфеньку надо было прежде всего отмыть. Ведь отцу тоже, наверное, захочется ее поцеловать.
   Когда дочь была отмыта (при этой неприятной процедуре Марфенька орала на всю деревню так, что птицы поднимались с берез и тоже беспокойно кричали) и тщательно вытерта мохнатым полотенцем, извлеченным из кожаного солидного чемодана, она оказалась весьма упитанной, живой, краснощекой «девицей».
   Соседский мальчишка сбегал за бабушкой Анютой, и скоро на столе мурлыкал, как довольный кот, вычищенный до ослепительного блеска самовар – он был вроде домашнего божка и ему, при всей занятости бабушки Анюты, явно уделялось больше внимания, чем отпрыску фамилии Оленевых. Огромные, в ладонь, вареники с творогом, залитые пахучим топленым маслом, аппетитно дымились на покрытом домотканой льняной скатертью столе. Грибной суп разлили по огромным эмалированным мискам: обычные глубокие столовые тарелки здесь употреблялись вместо мелких, под второе блюдо, а мелкие отсутствовали за ненадобностью. Лесная малина была подана прямо в плетеном лукошке, ее полагалось есть с молоком из погреба, таким холодным, что ломило зубы. Чай пили со сливками и сахаром вприкуску.
 
 
   Начались чисто деревенские разговоры, из которых обнаружилось, что солистка одного из крупнейших в стране театров еще на забыла, как она бегала босиком на спевку и с кем дралась на улице. Закусив, Любовь Даниловна с наслаждением заменила модельные туфли на тапочки и, выбрав платье попроще, помчалась на ферму, где прежде работала.
   Евгений Петрович, переодевшись в свежую пижаму, хотел понянчить дочку, но она так сопротивлялась, упорно не желая верить в его отцовство, что никакое умасливание конфетами и шоколадом не помогло.
   – Какой-то дикаренок,– поморщился Евгений Петрович и с чувством облегчения передал дочь Анне Капитоновне, а та вернула ее товарищу игр – добродушному щенку.
   – Почему бы вам не переехать к нам в Москву? – обратился Оленев к теще.– У нас теперь хорошая квартира на Котельнической набережной – это в самом центре. Какой смысл вам тяжело работать, жить в какой-то глуши, если ваша дочь стала известной артисткой и может вполне вас...