А потом судьба снова улыбнулась дьявольским супругам. Смерть Генриха V Английского, поддержка королевы Изабо и герцога Бургундского – все эти удачные обстоятельства позволили им вернуться в Сомбреном.
   Почти год назад герцогу Филиппу пришла блажь жениться вторым браком на собственной тетке, Бонне д'Артуа, и по дороге на церемонию Адам с Лилит познали, быть может, самый прекрасный момент их совместной жизни.
   Направляясь в Дижон, где должно было состояться венчание, они вновь проехали через Марсаней. И в честь бракосочетания герцога там опять устроили «турнир слез». В этот раз Адам был верхом на Самаэле и бился за другой щит, черный, усеянный золотыми слезами. Он завоевал трофей в честном бою, и Лилит добавила новый герб к предыдущему. Теперь наверняка она стала единственной во всей Бургундии дважды «дамой слез».
 
***
 
   Трувер допел песню, и виола замолчала одновременно с голосом певца. Теперь полный кошелек бросила Лилит.
   Когда трувер удалился, Адам коснулся в разговоре предмета, который втайне тяготил его сердце.
   – Мне предстоит отправиться на войну. Готовится решительная схватка.
   Лилит недовольно надула губы. В отличие от своего мужа, яростного сторонника англичан, она мало интересовалась борьбой, раздиравшей страну.
   – Выходит, Вернейской победы было недостаточно?
   – Увы, нет. Дофин оказался крепче, чем думали.
   Адам налил себе вина и бросил нарочито небрежным тоном:
   – Мы вторгнемся в Бретань.
   Лилит подскочила в кресле, словно ее ужалила оса.
   – Ты не поедешь!
   – Но я получил приказ регента…
   – Скажешь регенту, что ты болен, что упал с коня… Наплети ему что угодно, но ты не поедешь в Бретань, потому что в Бретани – Вивре!
   Адам попытался возражать, хотя знал, что это бесполезно.
   – С чего мне бояться Вивре? Я уже победил своего сводного братца Луи и его сына Шарля.
   – И тебе удалось взять замок твоего отца, быть может? Что ты там хочешь оставить на сей раз? Собственную жизнь?
   – Отпусти меня в Бретань. Обещаю ничего не предпринимать против отца.
   – Не пущу. Я тебе не верю!
   Она умолкла и больше не произнесла ни слова. Меж ними повисло напряженное молчание. Про себя Лилит поклялась, что, как только представится случай, она сама уничтожит всех Вивре. Это единственный способ помешать Адаму столкнуться с ними, рискуя жизнью. Но как? Следует хорошенько поразмыслить над этим – позже…
   Она поднялась из-за стола.
   – Идем, навестим нашего сына…
 
***
 
   Маленького Филиппа де Сомбренома и в самом деле сегодня не было с ними. Обычно он обедал в обществе «родителей», но только не в те дни, когда Лилит устраивала свои чудовищные трапезы. В такие моменты ей и Адаму хотелось побыть наедине. К тому же если бы ребенок находился рядом, он бы, возможно, что-нибудь заметил. Поэтому Филиппа запирали в его комнате, в другом конце дома.
   Филиппу де Сомбреному недавно исполнилось пять лет. Его нельзя было назвать ни красавцем, ни уродом: смуглый, с очень густыми черными волосами; на теле, несмотря на малый возраст, уже пробивался темный пушок. Мальчик был недурен лицом и правильно сложен.
   Однако главной его отличительной чертой была постоянная грусть. Он печалился с утра до вечера, беспричинно и безнадежно, каким бы ни задался день.
   Ничто не помогало, ни знаки внимания, которыми осыпали его родители, ни подарки высокородного крестного, Филиппа Доброго. Ибо герцог Бургундский, уже крестивший плод их первого преступления, согласился стать крестным отцом и второго, полагая, что Лилит родила нового ребенка в Париже, во время изгнания…
   Адам и Лилит обнаружили Филиппа в вольере, примыкающем к его комнате, который велели соорудить нарочно для ребенка. Только птицы немного отвлекали малыша от меланхолии, и эти птицы были поистине достойны короля.
   Там имелись редчайшие образчики пернатых, купленные при Бургундском дворе – а Бургундия через свою провинцию Фландрию торговала с целым светом. Их доставляли из Испании, Нубии, Эфиопии, сарацинских стран и даже из Индии. Самым прекрасным был разноцветный говорящий попугай, подаренный лично самим герцогом.
   При виде мнимых родителей Филипп, как обычно, подошел к ним и почтительно поклонился.
   – Добрый вечер, матушка… Добрый вечер, отец.
   И по своему обыкновению ничего не добавил. Лилит без особой надежды попыталась вызвать в нем хоть какой-то интерес.
   – Посмотри на мои прекрасные одежды! Они тебе нравятся? А мой герб? Хочешь, я повешу его тебе на грудь?
   Филипп не ответил. Она обняла его.
   – Чем же тебя обрадовать? Проси у меня чего угодно, клянусь, ты это получишь! Еще птичек? Или какую-нибудь другую живность: собаку, обезьяну… да хоть льва?
   Лилит тщетно ждала ответа: Филипп молчал.
   – Может, тебе по душе придутся плоды из жарких стран, златотканые одежды, музыкальные инструменты?
   Адам вздохнул.
   – Бесполезно. Идем спать.
   Они уложили ребенка в постель, закрыли дверь его комнаты и вышли в вольер. Адам многозначительно посмотрел на жену.
   – Думаю, надо бы сказать ему, что мы не настоящие его родители. Не исключено, что он все-таки помнит о карлике и великанше, потому так и печалится.
   Лилит яростно замотала головой.
   – Никогда! Я уверена, он забыл их. Я хочу быть его единственной матерью, настоящей. И я сделаю его счастливым! Если существует на свете хоть что-то, чего он хочет, – я это устрою!
   За ее спиной раздался чей-то гнусавый голос:
   – Хочу умереть!
   Лилит обернулась. Разноцветный попугай, подарок герцога, смотрел на нее в упор круглым глазом. Разрыдавшись, она бросилась в объятия Адама, а птица все повторяла высоким, скрипучим голосом, раскатывая «р»:
   – Хочу умер-р-реть! Хочу умер-р-реть!
 
***
 
   Несколько дней спустя произошло событие, заставившее Лилит на время забыть об ужасном беспокойстве, которое внушал ей сын: в Сомбреном прибыл Иоганнес Берзениус.
   Духовное лицо, магистр богословия в тридцать с небольшим лет, Иоганнес Берзениус числился одним из самых ярых приверженцев англичан, а с некоторых пор они доверили ему новые обязанности – столь же важные, сколь и тайные. Он стал одним из руководителей Интеллидженс сервис, шпионской организации, недавно созданной королем Генрихом V, победителем при Азенкуре.
   Берзениус был старым знакомым для сира и дамы де Сомбреном. Некогда они поддерживали добрые отношения, но охватившая церковника страсть к Лилит резко положила конец дружбе. Монах оказался чересчур настойчив, и она не нашла ничего лучшего, кроме как плеснуть ему в лицо кипятком. Это быстро остудило пылкого любовника, но оставило на его физиономии некоторые следы.
   С тех пор он несколько раз наведывался в Сомбреном, передавая приказы английских властей. Поначалу держался крайне холодно, но со временем постепенно смягчился, особо по отношению к Лилит.
   Предупрежденный о визите, Адам поспешно перебрался в свою комнату, и, чтобы оправдать свое отсутствие на войне, велел сказать, что не встает с постели из-за падения с лошади. Берзениус не замедлил явиться лично. Магистр богословия не очень изменился: он остался все таким же толстолицым, белобрысым и курчавым, точно барашек. Только брюхо стало выпирать еще больше.
   Берзениус недовольно скривился, видя Адама, стонущего в постели, поскольку собирался поручить ему некую миссию в Бретани. Лилит любезно взяла гостя под руку, сказав, что и для нее одной будет удовольствием принять его. После этого настроение монаха сразу же улучшилось.
   Они отужинали наедине в большом зале, сидя в парадных креслах, похожих на троны. На Лилит было то же одеяние, что и в День мертвых: длинное, красное, с гербом дважды «дамы слез». Она желала, чтобы угощение было как можно более роскошным, и по такому случаю приказала подать «тюремное» вино. Лилит намеревалась кое-что выпросить у Берзениуса и ради этого готова была пойти на все.
   Монах достойно воздал честь превосходной трапезе, отведав каждого блюда и выпив несколько больше, чем подобало. Почувствовав, что визитера уже охватила приятная эйфория, Лилит обратила к нему свою самую обольстительную из своих улыбок.
   – Испытываете ли вы ко мне хоть какую-то дружбу, мэтр Берзениус?
   – Даже большую, нежели вы можете представить себе, моя дорогая Ева!
   Он знал ее только под этим именем. Ведь не могла же Лилит прилюдно именовать себя своим окаянным прозванием! Для всех посторонних она была «Ева де Сомбреном».
   – Тогда докажите!
   Иоганнес Берзениус пребывал на седьмом небе, недалеко от полного блаженства.
   – Каким образом? Вам стоит только намекнуть…
   – Отомстите этим Вивре! Отомстите им за то, что они нам сделали! Уничтожьте их! Это в вашей власти.
   Монах внезапно остыл. Замкнулся, напустил на себя суровый вид.
   – Я не собираюсь заниматься вашими личными распрями. Сожалею.
   – Но это же ярые враги англичан!
   – Неужели вы думаете, что у меня есть время заниматься всеми врагами Англии? Впрочем, и у меня самого найдутся личные причины взяться за этих Вивре. Старый счетец между нашими двумя семьями.
   Лилит отчаянно подыскивала доводы.
   – Замок Вивре опасен. Для вас он – постоянная угроза.
   – Опасен не столько Вивре, сколько Куссон. Куссон неприступен.
   – Вот видите! Не оставите же вы неприступную крепость вашим противникам?
   – А что бы вы сделали на моем месте? У вас есть план?
   Нет, плана у Лилит не было. Но ей непременно требовалось придумать его!..
   Наступило долгое напряженное молчание. И вдруг ее лицо просияло.
   – А разве у Франсуа де Вивре нет юного наследника?
   – Верно.
   – Скоро он войдет в возраст, чувствительный к женским прелестям. Тут-то вы и направите к нему одну из ваших шпионок, чтобы она его соблазнила, женила на себе и устранила. Она станет наследницей вместо него – и тогда все перейдет в ваши руки!
   Лицо Иоганнеса Берзениуса снова изменилось: было очевидно, что он заинтересовался.
   – А если с соблазнением и женитьбой ничего не выйдет?
   – Придется рискнуть…
   Берзениус задумался. Лилит прервала ход его размышлений, коснувшись пальцами его руки.
   – У меня есть и другой довод, мэтр Берзениус. Чтобы добиться вашего согласия, я готова дать вам все!
   Глаза монаха вспыхнули.
   – Все?
   – Все, мэтр Берзениус…
   Она поднялась и протянула ему руку, по-прежнему глядя на него с самой искусительной улыбкой. Берзениус поколебался мгновение, потом тоже встал.
   – Думаю, у меня найдется одна шпионка при Бретонском дворе. Для этой роли она… превосходна!

Глава 3
КУССОНСКИЕ ВОЛНЕНИЯ

   Замок Куссон поистине обладал гордой статью. Он высился на юге Бретани, на островке, образованном небольшой приморской речкой с тем же названием. В этом месте она неожиданно широко разливалась. Окрестная равнина, холмистая и зеленая, была восхитительна в осеннюю пору. Тополя и плакучие ивы окаймляли низкие берега, красуясь мягкими переливами рыжеватых и золотистых оттенков. Высокий белый силуэт замка по контрасту казался еще более величавым.
   После двух дней спокойного путешествия Франсуа, Анн и Изидор Ланфан прибыли в сеньорию 3 ноября, в День святого Юбера. Встречные крестьяне не скрывали радостного удивления. Уже двенадцать лет миновало с тех пор, как Франсуа покинул Куссон, а он уже тогда был в весьма преклонном возрасте. То, что он еще жив, казалось чудом; все преклоняли колена, чтобы испросить его благословения. А присутствие рядом с их господином юного наследника, такого красивого, ладного, такого нарядного, еще больше подогревало общее воодушевление. Сопровождаемые ликующей свитой, прадед, правнук и оруженосец въехали на подъемный мост.
   Наконец, они достигли замковых покоев, которым на неопределенное пока время предстояло стать их жилищем.
   Сам замок стоял посреди острова, и главным его сооружением был донжон – прекрасная высокая башня, сложенная из того же белого камня, что и крепостные стены. Изначально она совершенно естественно служила жилищем сеньору. Так всегда и бывало в случае сильных холодов или дурной погоды. В остальное время сеньор и его близкие устраивались на ночлег в одной из четырех угловых башен. Ее называли Югова башня – по имени самого известного из предков рода Куссон.
   Как раз там Анну и отвели комнату, на самом верху. Она была просторной и очень светлой, с двумя стрельчатыми витражными окнами. Собственно, витражи помещались только в самом их центре, и каждый изображал зеленого волка, стоящего на задних лапах. Оба стеклянных зверя были обращены мордами друг к другу. С высоты из окна открывался восхитительный вид на речку Куссон и прилегающую равнину.
   В первое же утро, едва проснувшись, Анн почувствовал, как его переполняет восторг. Ему здесь нравилось все: сам замок, исходившее от него впечатление спокойной мощи, окрестный пейзаж. Вивре и связанные с ним мучительные воспоминания решительно остались в прошлом. Здесь его ждет новая, увлекательная жизнь!
   Его комната была обращена окнами на восток, и встающее солнце било прямо в двух зеленых, гордо вскинувшихся на задних лапах волков. Они сверкали, словно два изумруда… Волки! Еще одно обещание Куссона. Прадед наверняка не замедлит поведать о них. И это случится – почему бы и нет – на следующее Богоявление…
   Обустройство на новом месте заняло несколько дней, поэтому Анн не сразу вернулся к тренировкам и учебе. Он воспользовался передышкой, чтобы ознакомиться с тем, что когда-нибудь станет его собственностью.
   Верхом на Безотрадном он шагом объезжал окрестности. Все в этой сеньории говорило о достатке и, более того, – о процветании. Дороги содержались прекрасно, дома, даже самые простые, были крепко построены, крестьяне, обнажавшие головы при его приближении, прилично одеты.
   Завершался осенний сев. В полях мужчины и женщины бросали семена в прекрасный чернозем. Кое-где торчали пугала, изображавшие солдата или лучника, поставленные в надежде, чаще всего напрасной, отогнать птиц. В лесах настала пора сбора желудей. То тут, то там можно было встретить крестьянина, окруженного своими свиньями, который швырял большую палку в крону дуба, после чего животные дружно кидались на поживу.
   Да, Куссон – не Вивре: Анн убеждался в этом на каждом шагу. Куссон богаче, надежнее защищен. Хотя это была все та же Бретань, люди здесь чувствовали себя гораздо дальше от войны. Вивре находился на самой передовой, лицом к английской Нормандии и крепости Мон-Сен-Мишель. Здесь же, к югу от Ренна, жили в стороне от пути вторжений. Впрочем, и сюда доходили слухи, что англичане собираются атаковать Понторсон, находившийся как раз неподалеку от Вивре, и что коннетабль де Ришмон уже двинулся в ту сторону, чтобы дать им отпор.
   Тем не менее, возвращаясь в замок, Анн имел случай заметить, что его прадед принимает необходимые предосторожности. Тяжелые повозки, груженные мешками и бочками, зерном и вином, с гулким грохотом проезжали по подъемному мосту. Подвозили не только продовольствие, но также оружие: мечи, латы, луки и арбалеты со стрелами к ним, порох и ядра. Обилие и качество товара достаточно свидетельствовало о высоких доходах сеньории…
   Вскоре боевая подготовка Анна возобновилась. Чтобы наверстать упущенное со Стеллой время, Изидор Ланфан поначалу отдавал предпочтение верховой езде. Оставив на время изгороди, он велел Анну отрабатывать прыжки в длину. И каждый раз тщательно следил за тем, чтобы молодой господин был облачен в доспехи, тем самым, приучая коня к тяжести. Сперва Безотрадный перескакивал через речку Куссон в самом узком месте, потом расстояние постепенно увеличивали. Возможности жеребца казались неограниченными. Поначалу крестьяне изумлялись, но, в конце концов, привыкли к этой великолепной картине: белый конь со своим закованным в железо седоком, парящий меж небом и землей.
   В отличие от физических упражнений возобновления книжной учебы пришлось ждать. Франсуа немедленно начал подыскивать Анну нового наставника. Заменить брата Тифания оказалось сложнее, чем он думал. Желая занять ум, мальчик много читал. Он бесконечно рылся в библиотеке, богатство которой, особенно греческими книгами, превосходило всякое воображение. Анн искал там какой-нибудь труд о волках, но, не обнаружив такового, продолжил изучать по Титу Ливию историю Рима с того самого места, на котором остановился в Вивре…
 
***
 
   Анн не ошибся: откровения про волков, которых он ждал так долго, были действительно дарованы ему на следующее Богоявление, в день, когда мальчик достиг своих четырнадцати лет.
   Поначалу он уже было решил, что ничего такого не случится. Пир шел своим чередом, а прадед, рядом с которым он сидел, не проявлял ни малейшего намерения сообщить ему хоть что-нибудь. Поэтому Анн с горечью наблюдал за тем, как сменяют друг друга блюда на узорчатой скатерти. Когда трапеза подходила к концу, в зал впустили стражников, крестьян и замковую челядь, чтобы одарить их в честь праздника. Они проходили перед ними чередой и брали лакомства из гигантской вазы в виде корабля, поставленной прямо на полу возле стола. Когда удалился последний, Франсуа де Вивре повернулся к своему правнуку и произнес:
   – А теперь пойдем в Югову библиотеку.
   Анн никогда не слышал об этой комнате, которая была, по всей видимости, каким-то тайным местом. Он понял, что настал решительный момент, и последовал за прадедом в полном молчании.
   Югова библиотека, расположенная на втором этаже башни, носившей то же имя, была совершенно необычным местом. Франсуа достал из-под своего платья ключ и открыл дверь. Глазам Анна предстала маленькая каморка с одним-единственным узким окном. Из всей обстановки там были лишь стол да стул, а одну из стен целиком занимали книжные полки. Все книги, составлявшие библиотеку, были в одинаковых серых переплетах довольно неприятного вида.
   Не говоря ни слова, Франсуа де Вивре запер дверь на ключ, снял с полки один из томов и протянул правнуку. Тот взял его в руки. Прикосновение показалось странным, шероховатым. Франсуа объявил:
   – Это и есть Югова библиотека…
   Только тут до Анна дошло, что книга в его руках, как и прочие, что здесь находились, переплетена в волчью шкуру. Он открыл ее и перелистал: страницы были пустыми, без малейшего следа каких-либо записей. Прадед показал на полки:
   – Остальные такие же – девственно чистые. В них ничего не написано…
   Потом он сел на единственный стул. На столе перед ним лежала стопка густо исписанных листов. Анн неподвижно стоял с книгой в руках, ощущая под пальцами волчью шкуру. Он вспомнил, какое жадное любопытство охватило его во время другого праздника Богоявления, когда он узнал историю про львов. Сегодня любопытство было таким же острым, но к нему примешивалось и немного страха…
   В каморке зазвучал голос прадеда:
   – Этот текст повествует о том, что произошло здесь почти два века назад. Когда-то я записал эту историю, чтобы прочесть ее моим потомкам. Время пришло…
   Снаружи, в холодном и чистом воздухе январского дня, каркали вороны, ищущие пропитания. Но Анн не слышал их. Он пребывал вне мира, вне времени. Он даже закрыл глаза, чтобы еще четче слышать обращенный к нему голос.
   – В тысяча двести двадцать третьем году носитель титула звался Юг де Куссон. Его отец, Тьерри де Куссон, умер прежде его рождения. Но в самом ли деле Юг де Куссон был посмертным сыном Тьерри? Многие утверждали, что нет, и ссылались при этом на очевидность и на легенду. Очевидностью они полагали вид Юга де Куссона: он был покрыт волосом с ног до головы. Легенда же касалась его матери, Теодоры де Куссон…
   Она умерла родами, произведя на свет своего отпрыска. Прежде она вела весьма бурную жизнь – и особенно во время зачатия Юга. Когда Тьерри уже был близок к кончине и не вставал с ложа, Теодора ночи напролет проводила в окрестных лесах, кишевших волками. Отсюда оставался лишь один шаг до предположения, что ее сын рожден от противоестественного союза дамы с волком. И большинство обитателей Куссона сделали этот шаг, узнав, на что похож новорожденный.
   Как бы там ни было, ничего страшного, кроме облика, в Юге де Куссоне не наблюдалось. Даже наоборот, весьма скоро своей мудростью он приобрел добрую славу, которая разнеслась по всему краю. Его замок сделался прибежищем для всяческих искусств. Здесь постоянно толпились труверы. Сам же Юг увлекся алхимией… Когда разразилась зима тысяча двести двадцать третьего года, ему было тридцать лет.
   То была самая страшная зима на памяти людской. Но в Куссонской сеньории она оказалась даже страшнее, чем в любом другом месте, ибо кроме мороза объявилась еще одна напасть: волки. Точнее, один-единственный волк чудовищной величины.
   Все свидетельства сходились в одном: шкуру и вид зверь имел волчьи, но был раз в пять больше, ростом примерно с теленка. Он нападал внезапно, не боясь ни оружия, ни многочисленности противников. Вспоров живот своим жертвам и свирепо растерзав их, он оставлял несчастных выпотрошенными, с разбросанными вокруг и замерзшими внутренностями.
   Когда число жертв перевалило за сотню, к Югу явился куссонский священник. От имени всех прихожан он попросил его избавить их от чудовища. «Почему я?» – спросил Юг. «Монсеньор, – ответил кюре, – мы думаем, что такого зверя может одолеть только тот, кто сам ему подобен».
   Юг де Куссон не рассердился на эти речи, намекавшие на противоестественные увлечения его матери. Несмотря на мольбы своих жены и детей, он выехал из замка и отправился на поиски зверя. Едва он миновал подъемный мост, как тот сам выскочил из леса, бросился на него и перегрыз ему горло. Однако тотчас же другой волк, такой же громадный и ужасный, явился из леса, и оба чудовища сцепились.
   Второй зверь был гораздо темнее, так что невозможно было перепутать. Он сразу одержал верх. В несколько мгновений темный волк перегрыз глотку своему ужасному сородичу, оставил его бездыханным на трупе человека и скрылся там, откуда пришел. Никогда больше его не видели.
   Жители Куссона во главе со священником устроили большой крестный ход, чтобы отметить избавление от напасти и почтить своего героя. Ибо ни у кого не оставалось сомнений: Юг де Куссон добровольно позволил убить себя, чтобы его наполовину волчья душа воплотилась в истинном волке и победила чудовище.
   В память об этом небывалом самопожертвовании сын Юга решился изменить родовой герб. На прежнее серебряное поле он поместил двух муравленых волков, хищных и противостоящих – то есть зеленых, обращенных друг к другу, стоящих на задних лапах.
   С тех пор в Куссоне и по всему краю говорят, что во дни больших холодов огромный волк рыщет по равнине. Но те, кто видит его, не боятся. Они знают, что это душа Юга, их господина, отдавшего за них свою жизнь. Они лишь осеняют себя крестом и обнажают голову в знак благодарности.
   Говорят также, что по весне, в пору звериной любви, странный голос примешивается к хору волчьей стаи: женский голос, прекрасный, как у певчих в церкви, но песнь его – песнь адская, ибо это Теодора стенает в ночи о своем нечистом желании и призывает самцов совокупиться с нею…
   Франсуа де Вивре умолк и положил листки на стол.
   – А теперь настало время рассказать тебе о моем брате Жане. Он был магистром богословия Парижского университета, епископом и советником самого Папы. Это был один из самых ученых людей своего времени. Всю жизнь он учился и искал истину, вплоть до своего последнего вздоха. Я был свидетелем его мучительных поисков. Беспокойство и сомнение никогда не покидали его. Это он научил меня любить волков, хотя в моей рыцарской жизни для меня имели значение только львы. Надеюсь, когда-нибудь ты тоже поймешь, что такое волки, и полюбишь их…
   – Но я и так люблю волков, монсеньор!
   – Уже? Как же это случилось?
   Анн и сам не мог объяснить.
   – Не знаю, монсеньор.
   Франсуа посмотрел на него с удивлением, почти восхищенно. После недолгого молчания он спросил:
   – У тебя есть вопросы?
   Да, один был.
   – Расскажите мне о Теодоре!
   Франсуа де Вивре невольно напрягся.
   – Что ты хочешь узнать о ней? Я тебе уже все сказал.
   – Нет, монсеньор, не все. Какой она была? Вы рассказали только о внешности Юга.
   – Если я ничего не сообщил о ее наружности, значит, ничего не знаю. Есть еще вопросы?
   Франсуа де Вивре солгал: он прекрасно знал, как выглядела Теодора де Куссон. Он мог бы описать ее так, словно она была рядом. Но не испытывал ни малейшего желания говорить об этом с Анном.
   Тот, немного разочарованный, коснулся другого предмета.
   – Почему в Юговой библиотеке только пустые книги? У такого человека это не могло быть случайностью. В этом должен заключаться какой-то смысл.
   Прадед изобразил на лице одну из своих тонких улыбок, одновременно загадочную и ироничную.
   – Так ты думаешь, во всем есть какой-то смысл?
   – А разве я ошибаюсь, монсеньор?
   Франсуа опять улыбнулся и не ответил. Они покинули комнату, но прадед не стал запирать ее на ключ.
 
***
 
   Через несколько дней у Анна появился, наконец, наставник, которого он так давно ждал.
   В замок прибыл некий человек и попросил доложить о себе сиру де Вивре. Он назвался Соломоном Франсесом. По всей очевидности, это был еврей. Лет сорока пяти – пятидесяти; длинная борода и седеющие волосы делали его похожим на постаревшего Христа.