НАШ ДВОР
   Когда я смотрю на картину Поленова "Московский дворик", мне сразу вспоминаются дворики нашего переулка. За кирпичным двухэтажным флигелем одного из домов нашего двора находился небольшой - он мне казался громадным - неухоженный сад.
   Посреди него холм, обсаженный кустами, мы называли его курганом. Между высокими деревьями в центре сада разбили клумбу, а кругом рос дикий кустарник, вдоль забора - трава с зарослями лопуха. С годами сад уменьшался, потому что засохшие деревья спиливались и на освободившемся месте появлялись деревянные сарайчики.
   Во дворе собирались ребята из нашего и соседних домов. Старшие гоняли голубей, играли в "расшибалочку", тайком курили в саду за курганом. Мы же, мелюзга, играли в "казаков-разбойников", прятки, лунки, салочки. Позже узнали о волейболе и футболе. Во время футбола часто вылетали стекла в квартирах. И время от времени сообща собирались деньги на стекольщика.
   Событием для всех становился приход в наш двор музыкантов, шарманщиков с попугаем. Иногда приходил аккуратно одетый человек и, положив перед собой шляпу на землю, начинал петь. Он исполнял много песен. Мы стояли вокруг и слушали артиста. Тут же открывались многие окна домов. Все с интересом слушали концерт, а потом бросали завернутую в бумажку мелочь.
   В душные летние московские ночи некоторые ребята спали на крышах сараев. Приносили из дома какие-нибудь старые шубы, коврики, матрасы, расстилали их на крышах и устраивались на ночь. Когда я стал постарше, мать, к величайшей для меня радости, иногда тоже разрешала мне ночевать на крыше. Обычно нас собиралась компания из пяти-шести человек. Конечно, о сне не могло быть и речи. Сначала пели песни, потом вполголоса каждый рассказывал страшные истории, необычайные случаи.
   Лежа на спинах, смотрим на небо, усеянное звездами, и слушаем звуки ночной Москвы: длинные гудки паровозов доносятся с Курского вокзала, резкие клаксоны автомобилей и отдаленный звон трамваев. Засыпали, как правило, когда небо совсем светлело. А иногда, заснув, вдруг просыпались от крупных капель дождя. Тогда разбегались досыпать по домам.
   Все ребята во дворе имели прозвища. Зудилина звали Будильником, одного парня
   - Паташоном, другого Сапогом,а меня Психом.
   Как-то во дворе одному из ребят я сказал:
   - А ты у нас псих ненормальный.
   - Что такое псих? - переспросили меня.
   - Сумасшедший, психически больной, - объяснил я.
   Все засмеялись, и меня с тех пор начали называть Психом.
   Кроме обычных игр, мы любили довольно странные развлечения.
   Кто-то придумал розыгрыш - "проведите меня". Из компании ребят, собиравшихся у ворот нашего дома, выбирался один - "заводила" (обычно выбирали меня, так как я, по мнению товарищей, делал все очень натурально). "Заводила" должен отойти по переулку метров за сто от нашего дома и, выбрав кого-нибудь из прохожих, обратиться с просьбой:
   - Проведите, пожалуйста, меня, а то ребята вон из того дома хотят меня побить.
   И тут разыгрывалась сцена нападения. Толпа у ворот кричала издали:
   - Вот он, вот он! Бей его, бей!
   Я, моля о защите, прижимался к прохожему. Женщина или мужчина, сопровождавшие меня, начинали кричать на ребят, взывали к милиции. А друзья делали вид, будто нападают на меня.
   Когда опасность, якобы угрожавшая мне, миновала, я благодарил защитника и нырял во двор какого-нибудь дома, где некоторое время пережидал. А потом начиналось все сначала. Один раз нас "купили". Здоровый дядька в меховой дохе, взяв меня крепко за руку,сказал:
   - Идем со мной, не бойся.
   А когда поравнялся с группой моих товарищей, вдруг, подтолкнув меня к ним, крикнул:
   - А ну-ка дайте ему как следует!
   И стал ждать, что будет.
   Друзья мои растерялись, а я стоял как дурак. Надо же, попался такой кровожадный дядька. Мой приятель Толя, по прозвищу Паташон, с обидой крикнул ему вслед:
   - Тебе самому надо дать!
   Мистификация не состоялась.
   Возникала у нас и вражда. Подерутся двое парней из разных дворов, и начинается месть. Мы боимся ходить в одиночку мимо их двора, они - мимо нашего. В зависимости от "военной обстановки" менялся и мой маршрут в школу. Приходилось делать крюк, чтобы миновать дом номер семь, где мог получить затрещину. Пользовался и системой проходных дворов, что помогало, но не всегда. Как-то иду я через "нейтральный мирный двор", спокойно насвистываю песенку, а тут подбегают ко мне мальчишки:
   - Из какого дома?
   - Из пятнадцатого.
   - Это у вас Витька Сапог живет?
   - У нас.
   - А-а... Так это он нашего Алика вчера отлупил?
   И тут мне, конечно, досталось.
   Ближе всех во дворе мне был Коля Душкин. Дружба наша возникла после драки, во время которой я поранил Николаю голову рукояткой пугача. Увидев залитое кровью лицо товарища, я убежал в сад и спрятался в кустах, уверенный, что убил Колю. Нам было по семь лет, и мой страх, паническое желание куда-то скрыться, я думаю, можно понять и объяснить. Через несколько часов мы помирились, потом стали закадычными друзьями.
   На всю жизнь сохранился у меня в памяти первый услышанный анекдот. Мне рассказал его Коля Душкин: "К одному офицеру приходит полковник и стучится в дверь. Открывает денщик, а полковник говорит: "Передай своему барину, что пришел полковник". Денщик вбегает бледный к офицеру и говорит: "Ой, барин, к вам пришел покойник". И барин от страха полез под кровать".
   Я долго смеялся. Подходил ко всем во дворе, рассказывал анекдот и обижался, если кто-то не смеялся.
   Когда нам исполнилось по 12 лет, мы с Колей заключили между собой "Союз Красной маски". Книгу "Красная маска" Николай прочел еще летом в деревне, куда ездил отдыхать со своим отцом - железнодорожником.
   Захлебываясь от восторга, он не раз пересказывал мне подробно содержание книги о добром разбойнике Красная маска и его верном друге Иоганне. Таи Коля стал Красной маской, а я Иоганном (сокращенно Ио).
   По условиям нашего тайного союза Иоганн обязан беспрекословно подчиняться всем указаниям вожака. Никто из ребят ни во дворе, ни в школе о нашей тайне не знал, но часто во время игр, если начинался спор о чем-либо и я входил в азарт, то раздавался грозный голос Коли:
   - Ио!
   И я тут же смирялся.
   В маленьком чуланчике в подвале нашего дома мы проводили регулярно тайные собрания общества. Окошко без стекла, выходившее в палисадник, служило нам тайником. Если просунуть руку в окошко и сбоку у стенки отодвинуть доску, то в нише можно обнаружить наши сокровища: красную маску из бархата, старинную металлическую пороховницу, наполненную настоящим порохом, ржавый кинжал в ножнах и, главное, свернутую в трубку бумагу, на которой мы записали клятву верности друг другу. Клятву мы подписывали кровью - выдавливали ее из пальцев, предварительно уколов их гвоздем. Во время тайных совещаний наши сокровища извлекались, а текст клятвы непременно перечитывался. Потом мы по очереди играли кинжалом, а иногда, отсыпав щепотку пороха, поджигали его. Красную маску Коля надевал только один раз, когда мы подписывали клятву. С тех пор я доверял Николаю все свои тайны, он рассказывал мне все о себе.
   Во время революционных праздников всем двором мы ходили смотреть проход воинских частей на Красную площадь. Чтобы не проспать войска, проходившие по Гороховскому переулку, мы вставали в шесть часов утра. Будил меня всегда Николай. Накануне, ложась спать, я привязывал к ноге длинную бечевку и конец ее выводил в форточку. Коля дергал за бечевку, и я тут же вставал.
   В Октябрьские праздники в шесть утра еще темно. Невыспавшиеся, мы дрожим от утреннего холода. И вот слышим цоканье копыт вдалеке, и появляются первые ряды кавалеристов. С завистью мы смотрели на красноармейцев с шашками и пиками. Хоть бы один раз так прокатиться! "Вот так, наверное,
   думал я, глядя на кавалеристов в буденовках, - они и идут в бой. Вот бы проехать на лошади, с шашкой на боку!" Даже от одной этой мысли захватывало дух.
   Во дворе мы часто играли в войну. На соседнем дворе в бывшей старообрядческой церкви находился "Театр рабочих ребят". (Был такой в тридцатые годы.) И как-то через щель в заборе мы увидели, что грузовик подвез к театру массу диковинных вещей: пальму, уличный фонарь, собачью будку и стог сена. Стог - фанерный каркас, обклеенный крашеной мочалкой, мы притащили к себе во двор. Лучшего помещения для штаба и придумать невозможно.
   Играли допоздна в войну. Вечером во дворе появился милиционер с пожилым человеком, у которого был растерянный вид. Потом мы узнали, что он работает реквизитором в театре.
   Милиционер, увидя на "стоге сена" надпись "Штаб", деловито спросил:
   - Где начальник штаба?
   Я вышел вперед. На голове пожарная каска, руки в старых маминых лайковых перчатках - вполне начальственный вид.
   - Так, - сказал милиционер. - Стог - быстро в театр. Там через пять минут начинается спектакль. А сам пойдешь со мной в милицию.
   Стог мы отнесли, а до милиции дело не дошло. Простили по дороге.
   Так закончилось мое первое соприкосновение с театром. А потом я был и в самом театре, смотрел "Чапаева". Когда в конце спектакля Чапаев погиб, я горько заплакал. А после окончания спектакля бежал радостный к матери, сидящей в другом конце зала, и, зареванный, но со счастливой улыбкой, кричал:
   - Мама, мама! Он жив!! Он выходил кланяться.
   Многие пьесы, которые мы смотрели с ребятами в соседнем театре, потом разыгрывались нами во дворе. Мне давали роли злодеев, а все героические исполнял Коля Душкин. Он считался самым красивым мальчиком не только в нашем дворе, но и во всем переулке.
   Что Коля красивый мальчик, я узнал от мамы, которая каждый раз в разговорах с соседями восхищалась его красотой. Среднего роста, крепко сбитый, с большими черными глазами, Коля и сам знал, что он красивый. Как-то раз он сказал мне, что к празднику ему сошьют белую матроску, которая пойдет к его глазам.
   Во время наших футбольных баталий Коля великолепно стоял в воротах, а позже стал вратарем сборной школьной команды.
   После военных событий на озере Хасан приехал с Дальнего Востока Миша Душкин, старший брат Коли. Он участвовал в боях, и его наградили медалью "За отвагу". Для нашего переулка это стало событием. К нам во двор приходили посмотреть на Михаила из других домов. Ну конечно, мы, подростки, не отходили от него ни на шаг.
   По просьбе Николая его брат разрешил мне даже потрогать медаль рукой. Коля ходил рядом с братом сияющий, и, когда мы спрашивали его, о чем рассказывал брат, как там в бою, Коля хмурил свои черные пушистые брови, делая серьезное лицо, и говорил:
   - Жарко там было. Жарко!
   После седьмого класса Коля поступил в военную спецшколу. Я в душе завидовал ему. Прельщала военная форма. Но когда я намекнул родителям о спецшколе, они в один голос стали возражать, а отец сказал:
   - Военный из тебя получится никудышный, не твое это призвание.
   ОБРАЗЦОВАЯ ШКОЛА
   Хотя я родился в декабре 1921 года, в школу решили меня отправить в 1929 году, не дожидаясь исполнения восьми лет (в то время в первый класс принимали с восьми лет).
   Первый раз в школу (правда, с опозданием на пятнадцать дней, потому что мы задержались в деревне) меня повела мама. Школа от дома была довольно далеко, и дважды требовалось переходить дорогу. Встретила нас учительница Евгения Федоровна. В пенсне, в синем халатике с отложным белым кружевным воротничком, она сразу мне понравилась.
   - Пойдем, Юра, в наш класс, - сказала она и увела меня от мамы.
   Я просидел первый урок. Все шло хорошо. Для меня, правда, все было ново и чуть страшновато, но интересно. Читать, считать и немножко писать меня научили до школы родители, и я не чувствовал на уроке, что отстал от ребят.
   Началась перемена. Евгения Федоровна вышла из класса, и тут все ребята накинулись на меня с криком: "Новенький!
   Новенький!" С испугу я начал дико орать. К счастью, в класс вошла Евгения Федоровна.
   На другой день мама, подведя меня к школе, ушла. Я вошел в вестибюль и растерялся: забыл, где находится наш класс. Подходил ко всем и спрашивал:
   - Вы не скажете, где класс, в котором учительница в пенсне?
   Почему-то меня повели в четвертый класс. Там действительно учительница носила пенсне, но меня она, конечно, не признала.С опозданием, к концу урока, я все-таки попал в свой класс.
   Уже в первом классе я стал понимать, что есть профессии куда более интересные, чем клоун. Например, пожарник или конный милиционер. И все-таки, когда учительница спросила: "Кто хочет участвовать в школьном концерте?" - моя рука тут же взметнулась вверх.
   Первая роль
   - Горошек. С большим куском картона, на котором нарисовали зеленый горошек, я участвовал в сценке "Огород".
   Нас, десятерых мальчиков, поставили в ряд на сцене, и каждый по очереди, сделав шаг вперед, должен был произнести несколько стихотворных строчек об овоще, который он изображал. Мне велели выучить такие строчки:
   Вот горошек сладкий,
   Зерна, как в кроватке,
   Спят в стручках усатых.
   Последним в строю - возможно, из-за маленького роста - поставили меня. Все ребята быстро прочли стихи. Настала моя очередь. Я делаю шаг вперед и от волнения вместо стихов произношу:
   - А вот и репка!
   После этого я помолчал и встал на свое место.
   Зал засмеялся, ибо получилось неожиданно - все читали стихи, а один просто назвал овощ, при этом перепутав горох с репкой.
   Посрамленный, я ушел со сцены. За кулисами учительница, посмотрев на меня строго, сказала:
   - А ты, Никулин, у нас, оказывается, комик!
   После концерта я сделал два вывода: первый - быть артистом страшно и трудно, второй - в школе комиков не любят.
   16-я школа (потом ей дали номер 349), в которой я учился, считалась образцовой. К нам постоянно приезжали различные методисты, инспектора, часто посещали школу зарубежные делегации. С нами работали педологи. Они определяли умственные способности. Была такая профессия в конце двадцатых начале тридцатых годов-педолог. На основании различных тестов делали заключения о развитии ребенка, его умственных способностях. Меня педологи продержали очень долго. Все я делал не так. И они пришли к выводу, что способности мои очень ограниченны, чем отец крайне возмутился. Он ходил к ним выяснять отношения и доказывал, что я нормальный ребенок с хорошими задатками.
   Мне запомнились встречи с нашими любимыми писателями Львом Кассилем и Аркадием Гайдаром.
   Аркадий Гайдар, с короткой стрижкой, внешне напоминающий боксера, остался в памяти как человек энергичный и обаятельный. Он читал нам главы из книги "Военная тайна".
   Я в то время учился в шестом классе и занял второе место на районном конкурсе за рассказ "Ванька-разведчик", поэтому меня подвели к Гайдару и сказали:
   - А это у нас начинающий писатель.
   Аркадий Петрович пожал мне руку и сказал:
   - Приходи во Дворец пионеров (он назвал число), я буду беседовать с ребятами, которые пишут.
   К сожалению, на эту встречу я не попал - заболел очередной ангиной.
   Лев Кассиль-худой, с вытянутым лицом, с милой, доброй улыбкой-увлекательно рассказывал нам о своей поездке с советскими футболистами в Турцию.
   Часто бывали у нас и артисты Московского театра юного зрителя, встречи с которыми тоже запомнились. И мы просмотрели все тюзовские спектакли.
   Для многих костры-это запах смолы, отсветы огня, темное небо над головой. А у нас костры проводились в школе. Красной бумагой обертывали лампочки, резали алый шелк на длинные ленты, прикрепляли их к вентилятору. Обкладывали все это сооружение поленьями, и костер начинал "полыхать". Вокруг костра мы пели, танцевали, декламировали.
   В то время все увлекались танцем "Лезгинка"-ходили на носочках, размахивали руками с криками "ас-са".
   И вот на одном из костров я появился с утрированно большим кинжалом в зубах (сделал его из доски), в огромной папахе и, исполнив несколько танцевальных па, стал мимически изображать, будто бы вокруг меня что-то летает. Я отбиваюсь, отмахиваюсь-ничего не помогает. И тогда в ужасе вместо привычного "ас-са", вопил на весь зал: "Пчела! Пчела!" Все ребята смеялись.
   Отец вел в нашей школе драмкружок. Мама входила в состав родительского комитета, помогала в библиотеке выдавать книги, постоянно шила костюмы для участников художественной самодеятельности. Этой работе родители отдавали много времени.
   Отец постоянно ставил сатирические обозрения, которые сам придумывал. Он написал для меня и моего товарища по классу клоунаду на школьную тему.
   В свой кружок отец принимал всех желающих. Занимались в нем и ребята, которые плохо учились. Отец любил ребят. Он открывал способности у тех, на кого учителя махнули рукой. И впоследствии, когда учителя говорили ему, что эти ребята стали лучше себя вести на уроках, исправили плохие отметки, он страшно гордился, что это результат благотворного влияния искусства.
   Остался у меня в памяти и школьный вечер, посвященный творчеству Горького. Сценарий вечера написал отец, включив отрывки из "Детства" Горького. Я играл Алешу Пешкова. Выходил с книгой сказок Андерсена и читал (так начиналась инсценировка): "В Китае все жители китайцы и сам император китаец..."
   Не знаю почему, но в дни подготовки к вечеру мечталось: а что будет, если вдруг приедет к нам в школу Горький? Посмотрит он нашу инсценировку, ахнет и скажет: "Как здорово этот мальчик сыграл Горького! Верно, я был таким".
   Играть Горького мне нравилось. Конечно, я не говорил на "о" и вообще старался оставаться самим собой. Просто представлял себе-я маленький Горький. Чем ближе подходил день спектакля, тем больше верилось, что Горький приедет к нам. Но Горький на вечер не пришел.
   Играл я однажды и роль мальчика-китайца в небольшой пьеске.
   Действие происходило в годы гражданской войны. Мальчика-китайца красные посылают на станцию, занятую белыми, поручая ему любым способом отвлечь внимание белых. Мальчик показывает белогвардейцам фокусы, и, пока те смотрят его выступление, красные окружают станцию и потом занимают ее.
   Чтобы сыграть своего китайца похожим, я, по совету отца, ходил на рынок и долго присматривался, как ведут себя китайцы-лоточники, как они разговаривают, как двигаются.
   Мне пришлось научиться немного жонглировать и попотеть вместе с отцом, придумывая и разрабатывая технику фокусов. Шарик, который пропадал таинственно из моих рук (он уходил на резинке в рукав), неожиданно появлялся под фуражкой у поручика (был заранее спрятан такой же).
   Ребята-зрители принимали мои фокусы всерьез и потом долго допытывались, как я это делал. Но я хранил профессиональные тайны и ничего не объяснял.
   В финале нашей постановки, когда станцию занимали красные, я с криком: "Последний фокус!" - показывал пустую корзинку, а затем выхватывал из нее красный флаг (он был спрятан под двойным дном). Зрители принимали конец спектакля на "ура" и долго аплодировали.
   В детстве были у меня свои боги. Среди них - певцы Лемешев, Козловский, артист кино Михаил Жаров. Как-то я шел по улице в центре Москвы и вдруг увидел Михаила Жарова. Пять улиц я шел за ним. Смотрел влюбленными глазами. Артистов считал людьми удивительными, недосягаемыми.
   Когда закрылся "Театр рабочих ребят", то в его помещении организовали Дом художественного воспитания детей.
   В нем открыли несколько кружков: танцевальный, драматический, музыкальный и фото. Я записался в драматический. Драматической студией, как мы именовали кружок, руководил артист Преображенский, которого мы все очень любили. Стараясь развить фантазию, он ставил с нами этюды. Помню, он предложил нам массовый этюд.
   - Вообразите себе, что сцена - улица,- сказал он.- Я выйду на улицу и начну смотреть на небо. Просто так. Каждый из вас - прохожий. Вы должны подходить ко мне по одному и тоже смотреть заинтересованно наверх, думая, что на небе что-то происходит. Но нужно не просто подойти, а и сказать свою фразу.
   Начали этюд. Каждый студиец подходил к смотрящему вверх преподавателю. Слышались фразы:
   - Ой, а что там, наверху?
   - Батюшки, неужели дирижабль?
   - Что же такое там, на небе?
   И так далее.
   Я стоял, дожидаясь своей очереди, лихорадочно думал, что бы такое сказать. Решение пришло неожиданно, когда я подходил к толпе глазеющих на небо.
   - Уж не медведь ли?-спросил я, заинтересованно глядя наверх.
   Все замерли. А потом раздались смешки.
   - Чтоо? - спросил преподаватель.
   - Уж не медведь ли? - повторил я несколько неуверенно, глядя ему в глаза.
   - Почему медведь? - В голосе педагога послышался металл.
   - Ну... чтобы... смешно,- залепетал я.
   - А мне не смешно! - зарокотал поставленный голос.- Чтобы больше это не повторялось! Много-много лет спустя, уже работая в цирке, на одном из детских спектаклей на вопрос партнера: "Отгадай, что у меня лежит под шляпой?" - я наивно спрашивал: "Трамвай?", и публика смеялась.
   Может быть, тогда, в детской студии, я не так сказал, как нужно, а может быть, преподавателю отказало чувство юмора?
   Хотя нет, как сейчас помню, одно из его заданий звучало так:
   - Отрежьте свою голову, положите ее в чемодан и унесите со сцены.
   До седьмого класса я учился в образцовой школе. А потом два седьмых класса решили соединить в один восьмой - часть ребят поступала в спецшколы, в техникумы, другие пошли работать, а на два восьмых класса не хватало учеников. В восьмой класс отбирали лучших по учебе и поведению. Я в этот список не попал. Как потом узнал, на педсовете долго обсуждали мою кандидатуру, решая вопрос, оставлять меня в школе или нет. С одной стороны, хотели оставить, потому что отец много делал для школы, но с другой учился я средне, на уроках часто получал замечания...
   Решение педсовета меня устраивало - появилась возможность перейти в школу-новостройку рядом с домом. В ней учились ребята из нашего двора. Теперь я, как и все, мог перелезать через забор, сокращая путь от дома к школе.
   ГРУША ИЗ ТОРГСИНА
   В начале тридцатых годов в Москве открылись специальные магазины торгсины (торговля с иностранцами). Те, кто имел золото или серебро, мог сдать его в торгсин и прямо в магазине получить в обмен продукты или промтовары.
   Помню, тогда в нашей квартире долго обсуждали историю о старушке, которая принесла в торгсин самовар, а ей сказали:
   - Иди, бабушка, домой. Мы медь не принимаем.
   - А он не медный,-ответила старушка, ставя самовар на прилавок.
   - Неужели серебряный?-заинтересовались приемщики и, взяв пробу, ахнули: самовар оказался золотым.
   В молодости старушка слыла известной певицей. Однажды
   компания
   купцов-золотопромышленников пригласила ее на пароход, где она им много пела. Певица настолько пленила купцов, что они, сложившись, подарили ей небольшой самовар из чистого золота, на котором сделали надпись: "Нашему дорогому соловушке..."
   - Где же вы хранили самовар? - спросили старуху.
   Она сказала, что самовар стоял на полке на кухне в коммунальной квартире.
   У меня в копилке лежал старинный царский двугривенный. От кого-то я узнал, что серебряные царские монеты принимают тоже. Перед днем рождения мамы я с одной из теток пошел в торгсин менять двугривенный на подарок.
   Мы робко подошли к прилавку и подали двугривенный. Его приняли, но купить на царские деньги мы могли лишь сочную, красивую, обернутую в папиросную бумагу грушу дюшес. Так мы и сделали. Грушу я подарил маме.
   И ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ...
   Часто на моих днях рождения бывала она, моя первая любовь.
   Началась любовь в шестом классе. Небольшого роста, худенькая девочка со светлыми, аккуратно подстриженными волосами раньше не очень меня привлекала. Учился я с ней с первого класса. И в дом она к нам приходила часто, дружила с Ниной Холмогоровой.
   И вдруг на одном из уроков она посмотрела на меня так ласково своими зелеными, как у рыси, глазами, что я понял - в мире нет лучше и красивее этой девочки. С тех пор я стал часто о ней думать и смотреть на нее по-другому. Через некоторое время решил проводить ее из школы до дома, хотя и пришлось для этого сделать приличный крюк. По дороге говорили о любимых книгах: я - про Конан-Дойля, она - про Эдгара По. С тех пор начали обмениваться книгами.
   Провожать от школы до дома вскоре перестал, боялся, что ребята начнут дразнить. Но любить ее продолжал.
   Часто я рисовал в своем воображения такие картины: нападает на нее кто-то, а я ее защищаю. Когда она приходила к Нине в гости, сердце у меня начинало необычайно биться.
   Тогда я залезал на крышу самого высокого сарая в нашем дворе и терпеливо ждал, когда она выйдет из дома. Именно оттуда мне хотелось крикнуть ей: "До свидания!", чтобы, обернувшись, она увидела, как бесстрашно стою я на самом краю крыши. А при мысли о том, чтобы признаться ей в любви и сказать, как она мне нравится, краснел.
   Казалось, она и не подозревала о моих чувствах. Разговаривала со мной так же, как и со всеми остальными ребятами из нашего класса. Я все чаще стал разглядывать себя в отцовское зеркало и страшно переживал, что голова у меня какая-то продолговатая, дынькой, как говорила мама, и нос слишком большой. Таким я казался себе в тринадцать лет.
   Порой ее провожал в школу отец. Это был хмурый, неразговорчивый человек. Он доводил дочь до ворот и, сухо кивнув ей головой, шел на работу. А я думал: "Вот какой он, даже не поцелует. Ведь так приятно было бы ее поцеловать!"
   В своих мечтах я целовал ее бесконечно. Почему-то целовал в щеку или в макушку-там, где сходились ее беленькие волосы. Но потом, узнав, что она с отцом ходит регулярно тренироваться в стрельбе из винтовки, проникся к нему уважением и сам решил за" писаться в стрелковый кружок. Но после первого же занятия меня с приятелем из тира выгнали, потому что мы стреляли по лампочкам на потолке.