Взволнованно и отрывисто стал излагать затем господин де Гюнольде свой план собрания:
   - Мои друзья и я сойдемся в гостинице "Трех жаворонков". Оттуда мы можем, оставаясь незамеченными, наблюдать за кардинальским дворцом. Девять часов утра. Каждый знает свою задачу. Двое из нас караулят на углах улиц, для предотвращения неожиданностей. Господин кардинал выезжает. По сигналу мы окружаем его карету. Стой! Ни с места! Двое останавливают лошадей, двое раскрывают дверцы кареты, я сам наношу удар, Лансак и Сент-Эньян прикрывают тыл...
   Шум и смех покрыли его слова. Герцог де Невер встал, жестом успокоил собрание и, погладив свою седую бородку, спросил:
   - А шотландская гвардия, горячая голова? Про нее вы забыли? Что ж, она будет, по-вашему, спокойно при этом стоять и глазеть? И к тому же с ним ездит в карете маршал де ла Форс...
   - Так не годится! Нет, не на улицах Парижа! - воскликнул господин де ла Мадлэн. - Нужно напасть на него в открытом поле.
   Тюрлюпэн все это слушал и оторопел от ужаса.
   - Да ведь они замышляют убийство, - бормотал он.-Безумцы! Разве можно вести такие речи! А я тут стою и молчу! Этакие дурни, этакие сумасброды! Не миновать им виселицы, если они будут заниматься такими делами, да и мне вместе с ними, и некому будет отслужить мессу за упокой моей души. Убийство, нападение... ах, я не желаю с ними иметь ничего общего, я ухожу.
   Слово взял представитель бургундской знати, господин де Бертовиль,
   - Говорят, кардинал делает каждую неделю смотр своей шотландской гвардии, - сказал он. - Если бы можно было уговорить одного из офицеров устроить так, чтобы невзначай разрядилось ружье...
   - Я ничего не слышал. Боже упаси меня от этого, я ничего не слышал, бормотал в ужасе Тюрлюпэн.
   Плащ свой он раздобыл. Торопливо вышел в дверь. Потом пустился бежать, словно за ним уже гнались судебные стражники. Только очутившись в узком коридоре, который вел с галереи в левый угловой павильон, успокоился он опять.
   "Здесь я найду ее, - сказал он себе. - Она должна сейчас же со мною уйти, я дольше тут не останусь, такие слова нельзя произносить. У меня нет охоты попасть на галеры. Третья дверь, и потом дважды постучать, чтобы она знала, что это я. То-то изумится она, когда я ей скажу, кто я такой, и что я еду с нею в Булонь и что мы заживем вместе. Только вот что: она, пожалуй, подумает, что должна будет каждый день угощать меня к завтраку бисквитами и паштетами. Нет, я не из тех людей, которым вкусная еда дороже всего на свете. Когда я утром нахожу в миске посреди реп кусок телятины, то и этим доволен. И одной кружки вина в день хватит на нас обоих".
   Он встрепенулся от какого-то шороха. В полумраке узкого коридора медленной поступью приближалась к нему герцогиня де Лаван.
   * * *
   Он увидел ее, узнал ее, и вдруг его осенило: его мать... она одна... никто не стоит между ними... он может проститься с нею. Он уходит, покидает дом, где стояла его колыбель... Один только раз, единственный раз в жизни должен он поговорить со своею матерью.
   Он подбежал к ней. Герцогиня де Лаван остановилась и прислушалась.
   - Это я,- пролепетал он, и не владел словами, которые срывались у него с губ. - Это я, герцогиня! Благословите своего сына.
   Она подняла руку. Ее пальцы скользнули по его правой щеке, и по его левой щеке, и по его лбу.
   * * *
   Где-то открылась дверь. Послышались шаги. Тюрлюпэн вырвался, повернулся и стремглав убежал.
   В нем были буря, смятение, хаос. Его мать благословила его. Его мать погладила его по щекам. Забыта была бедная Жаннетон, забыто скромное счастье, которое он хотел создать для нее и себя. Судьба призвала его в этот дом, здесь было его место, здесь должен был он оставаться.
   Мать благословила его. Пусть это был бы его последний день, он больше не боялся смерти. Он выпрямился. Весь преображенный, пошел он обратно. Шпага звенела у него на боку.
   Жалкий парикмахер боязливо и робко улизнул из залы. Первородный сын герцога де Лавана вернулся в нее, готовый занять подобающее ему место среди французской знати.
   Глава XXII
   Взоры собравшихся обращены были на Неустрашимого. Великий мастер ратного искусства набрасывал в смелых чертах картину предстоящей войны, которая должна была положить конец кровавому господству кардинала и восстановить былую мощь и блеск дворянства.
   - В Лотарингии и во Фландрии мы возьмем на жалованье войска. Для этой цели мы уже сейчас располагаем ста шестьюдесятью тысячами ливров, частью в серебре, частью в двойных пистолях. Этого достаточно, чтобы поднять на ноги четыре тысячи человек. Для содержания этой армии нужно собрать триста тысяч ливров. Ведение войны стоит денег. Кто хочет видеть, как я танцую, должен заплатить за скрипки.
   Он ударил рукою по эфесу шпаги и рассмеялся. Виконт д'Антрак изъявил готовность, от имени Тюреннского вице-графства, поручиться за эту сумму.
   - Мы переходим границу, - продолжал Неустрашимый, - и с этого мгновения становимся королевской армией. Форсированным маршем приближаемся мы к столице. В Карбейле собирается между тем знать Иль-де-Франса и занимает мост Вильнев-Сен-Жоржа. Ибо это место я предполагаю сделать средоточием своего расположения.
   - Мы готовы беспрекословно подчиняться вам, - заявил представитель Иль-де-Франса.
   - Здесь буду я ждать неприятельской армии. Местность эта с ее обрывами, холмами и потоками представляет для меня огромные преимущества и дает мне возможность разметать авангард неприятельских колонн еще прежде, чем они успеют развернуться. Владея переправою через реку, я могу напасть на врага с тыла и обстреливать его с обоих флангов. Господин маршал де ла Мэйре, командующий войсками господина кардинала, будучи опытным полководцем, прекратит бой, едва лишь ознакомится с положением, и начнет отступать. Я его преследую. Париж открывает ему ворота, а я отрезаю подвоз провианта в столицу, как сухопутный, так и речной.
   - Тем временем, - перебил его герцог де Невер, - из Орлеана движется на выручку господин маршал де Гиш.
   - Правильно, - сказал Неустрашимый, - а из Труа приближаются войска господина Окенкура. Дело наше проиграно, если мы не успеем овладеть городом и захватить кардинала, прежде чем перед стенами Парижа появятся вспомогательные войска. У нас нет тяжелых орудий, а город сильно укреплен. Но в его стенах живут двести пятьдесят тысяч человек, и если они два дня кряду просидят без хлеба, то заставят кардинала открыть нам двери. Человеку нужно, чтобы выжить, полтора фунта хлеба в день, это составляет...
   - Ого! - воскликнул шевалье де Лансак. - Мои слуги получают в день по четыре фунта хлеба, и то не считая того, что они съедают к супу.
   - Слепые в нашей богадельне получают в год по пяти сетье пшеницы и при этом всегда жалуются на недоедание,- сообщил виконт д'Оптэр.
   - Два фунта хлеба, и столько же мяса, и кружка вина - вот ежедневная порция конного солдата, - объявил капитан де Кай и де Ругон.
   - Я считаю полтора фунта на человека, - продолжал Неустрашимый, - это составляет в день две тысячи сетье для всего города, если принять, что из одного сетье пшеницы можно выпечь двести фунтов хлеба. Хлебные склады в гавани, снабжающие город пшеницей, вмещают сто двенадцать тысяч сетье. Остального запаса зерна и муки, разбросанного по пекарням, амбарам и мельницам, едва хватит на два дня. Необходимо поэтому разрушить огнем обе большие мельницы и хлебные склады в гавани, едва лишь наши войска появятся перед городскими стенами. Кто готов пожертвовать жизнью ради этого предприятия, от удачного исхода которого зависит успех кампании?
   - Я! - крикнул Тюрлюпэн.
   В зале воцарилось молчание. Дворяне испытующе смотрели в лицо человеку, взявшему на себя опасное поручение.
   Герцог де Лаван подошел к Тюрлюпэну.
   - Господин де Жослэн, - сказал он ему почтительно, - я знаю, какое страстное участие вы принимаете в нашем деле, и благодарю вас за это доказательство неустрашимости. Но вы в этом городе чужой, вы не знаете гавани и всех ее уголков. А для успеха предприятия очень важно...
   Тюрлюпэн не дал ему договорить. Вдохновленный величием своего решения, он готов был скорее выдать свою тайну, чем лишиться славы такого подвига.
   - Я знаю город и его улицы, - сказал он, - я знаю гавань и ее уголки так же хорошо, как вы, как всякий другой. Я вас обманул. Еще не настал час, который позволит мне назвать вам подлинное мое имя и происхождение. Нет, я не тот, за кого выдавал себя...
   - Я это знал, - крикнул, появившись на пороге, господин де ла Рош-Пишемэр.
   Он стоял, прислонившись к дверному косяку, в правой руке держа обнаженную шпагу, левою прижимая ко лбу платок. Он шатался и, казалось, вот-вот грохнется наземь. Господин де Бертовиль, стоявший ближе других, подбежал поддержать его.
   - Он в крови! - крикнул герцог де Лаван. - Господин де ла Рош-Пишемэр! Откуда вы? С какими вы вестями?
   - С грустными для вас и для всех, - сказал дворянин. Он опустил платок, открыв рану, шедшую у него по лбу от виска.
   - Я торопился сюда, чтобы вас предостеречь, но опоздал. Простимся друг с другом. Через час никто из нас не останется в живых.
   Гул возбужденных голосов. Лязг шпаг, грохот опрокидываемых стульев. Господин Лекок-Корбэй звал конюшего, требовал свою лошадь.
   - Спокойствие! - приказал господин Пьер де Роншероль. - Больше хладнокровия! Господин де ла Рош-Пишемэр! Говорите, что случилось?
   Господин де ла Рош-Пишемэр выпрямился, поднял шпагу и показал в сторону города.
   - Слышите? - крикнул он. - Они идут. Господин кардинал нашел себе союзника. Приближается парижский народ и требует наших голов.
   Тишина. Герцог де Лаван подошел к окну и распахнул его. Порыв холодного ветра пронесся по комнате. Издали послышался неясный гул - шум революционной бури.
   Глава XXIII
   Двадцать семь дворян, со шпагами в руках, стояли перед бушующей толпой на балконе дворца Лаванов. Они знали, что настал их смертный час. Для них не было спасения. Постоять за честь дворянства - такова была их единственная мысль. Только одного хотели они - отбиваться от натиска толпы до последней капли крови.
   Вокруг всего дома клокотала гибель. До самой реки теснилась, плечом к плечу, страшная армия восстания, повинуясь единой воле, ощетинившись лесом копий, пик, весел, топоров, бердышей. И со всех сторон приближались новые отряды, толпа присоединялась к толпе, ненависть к ненависти.
   По правую сторону площади расположился, оттесненный вплотную к ограде монастырского сада, небольшой взвод шотландской гвардии кардинала. Его командир сошел с коня. Он получил приказ не вмешиваться в побоище, покуда толпа не обратится против августинского монастыря. И глядя на него, стоявшего в пурпурно-красном плаще, со скрещенными на груди руками, рядом с конем, можно было подумать, что в его лице сам герцог де Ришелье взирает на казнь, совершающуюся над его недругами.
   Наверху, на балконе, дворяне ждали начала штурма.
   - Так много врагов! - сказал граф фон Мемпельгард господину Пьеру де Роншеролю. - И ни одного среди них, с кем можно было бы сразиться на шпагах или пистолетах.
   Седовласый вождь нормандского дворянства презрительным взглядом скользил по толпе.
   - Какие времена! - сказал он. - Мыши дерзают грызть железо. Мы им покажем, как умеют умирать дворяне. Пусть посмотрят и не забудут этого урока.
   - Отчего они колеблются? Отчего не нападают? - воскликнул герцог де Лаван.
   - Друг мой, - сказал ему принц де Марсильяк, - начинать сражение - это тоже надо уметь.
   Шевалье де Фронтенак снял со своей груди белый Мальтийский крест и поцеловал его.
   - Такова воля Бога, - сказал он торжественно. - Бросимся в Его объятия, воззовем к Его святому Имени, Он один может открыть нам райские врата.
   * * *
   Тюрлюпэн стоял, прислонившись к каменной балюстраде, с кинжалом в руке, и душа его полна была торжеством и гордостью оттого, что ему дано было умереть, как дворянину, среди дворян, после жизни, недостойной его, исполненной позора, нищеты и унижений. Он видел, что дому его предков, дому, в котором он родился, грозит ярость толпы. И он решился защищать этот дом.
   Вдруг он почувствовал чью-то руку на своем плече. Рядом с ним стоял господин де ла Рош-Пишемэр.
   - Сударь, - сказал дворянин, глаза которого горели лихорадочным блеском, - сегодня утром на берегу реки найден был труп мужчины, и у него на пальце - перстень с гербом господина де Жослэна. Вы под именем убитого вошли в этот дом. Я вижу вас в наших рядах. Кто вы, сударь? Назовите мне свое имя.
   Тюрлюпэн был в большом затруднении. Он не мог выдать тайну своего рождения, должен был блюсти ее ради своей матери, а этот господин де ла Рош-Пишемэр считал его недворянином.
   - Вы правы, сударь, - сказал он наконец, - Я не тот, за кого вы меня принимали. Но мое настоящее имя и происхождение я вам не вправе открыть, даже в этот час. Одно только знайте: во мне струится кровь знатнейшего французского рода...
   Он умолк. Изумление и ужас выразились в чертах его лица. Он увидел в толпе человека, который знал его как Тюрлюпэна, который видел его в цирюльне вдовы Сабо. На расстоянии каких-нибудь двадцати шагов от него стоял господин Гаспар.
   Нельзя было сомневаться, это был он, и он узнал Тюрлюпэна, и уже открыл рот, чтобы крикнуть: "Тюрлюпэн! Ведь это Тюрлюпэн, парикмахер с улицы Двенадцати Апостолов! Как попал брадобрей в среду дворян?"
   Этого нельзя было допустить. Этому свидетелю былой его жизни нужно было зажать рот. И охваченный неистовым страхом, что его выдаст господин Гаспар, Тюрлюпэн совершил великий подвиг, единственный за этот день.
   Он перепрыгнул через перила балкона. С кинжалом в руке кинулся он на живую стену толпы. Проломил ее, пробился сквозь двойную цепь лодочников, охранявших своего вождя, ничто не могло его удержать - удары сыпались на него, толчки отшвыривали его, кровь струилась у него по вискам, по плечам, по груди, острая колющая боль пронзила его, и потом он оказался прямо перед господином де Сен-Шероном, который в этот миг хотел дать сигнал к наступлению.
   Оба стояли друг против друга, лицом к лицу, и узнали один другого. И все же не узнавали друг друга. Виконт де Сен-Шерон видел перед собою парикмахера Тюрлюпэна, каждую неделю брившего ему бороду, и не подозревал, что в его лице знать Франции стояла перед ним, из тысячи ран кровоточащая, на смерть пораженная кардиналом Ришелье, - французская знать, собиравшаяся нанести свой последний страшный удар новому времени. А Тюрлюпэн... Он видел перед собою приказчика из суконной лавки, что на улице Двенадцати Апостолов, господина Гаспара, который каждую неделю с учтивым поклоном появлялся в цирюльне вдовы Сабо.
   * * *
   Со смертью виконта де Сен-Шерона восстание окончилось, еще не начавшись.
   Вначале раздавались только крики и стоны, толкотня и давка происходили вокруг трупа. Но потом отчаяние овладело толпою. Армия восстания превратилась теперь, утратив своего вождя, в скопище грузчиков, привратников, возчиков и выгнанных лакеев. Они увидели себя стоящими с оружием в руках против людей, которые на протяжении веков были их господами, и ужаснулись своей дерзости. Внезапно, только теперь, начал каждый дрожать за свою жизнь, каждый искал спасения.
   Мушкетная стрельба из окон первого этажа, где стоял капитан де Кай и де Ругон во главе вооруженных конюхов и кучеров дома герцогов де Лаван, превратила их отступление в беспорядочное бегство. Спустя четверть часа широкая площадь была безлюдна. Только шапки, шляпы, плащи и брошенное оружие валялись на траве.
   * * *
   Так закончилась большая игра в волан господина де Сен-Шерона. Последнее слово в этот день произнес Неустрашимый.
   Показывая на шотландскую гвардию, все еще стоявшую перед монастырской оградой, он сказал господину де Роншеролю:
   - Праздник отменен. Не отправить ли нам домой музыкантов?
   Он подошел к командиру взвода, снял шляпу, поклонился и сказал:
   - Сударь, я боюсь, будет дождь. Отправьте же домой своих людей, они простудятся.
   * * *
   Тюрлюпэна положили на ступени лестницы. Его кровь обагрила белый мрамор, его жизнь угасала. У него было одно еще только желание: он хотел увидеть свою мать.
   - Герцогиню! - пролепетал он.
   Герцог де Лаван побежал за нею. Когда она пришла, Тюрлюпэн был мертв.
   - Герцогиня, - сказал своей матери молодой герцог де Лаван, - этот дворянин, так отважно сражавшийся, пожелал вас видеть. Он умер. Вы знали его, герцогиня?
   Герцогиня де Лаван, в шестнадцатилетнем возрасте совершенно потерявшая зрение, наклонилась над Тюрлюпэном и провела рукою по его лбу и щекам.
   Потом она покачала головою. Ее мертвые глаза смотрели вдаль.
   - Я не знаю его, - сказала она. - Нет, не знаю. Но да простит меня Создатель, у этого дворянина довольно грубое лицо.
   Глава XXIV
   Тринадцатого ноября, через два дня после этого происшествия, вдова Сабо сидела в бакалейной лавке господина Кокро. Маленькая Николь стояла рядом с нею, печальная, потому что ей пришлось оставить свою кошечку в цирюльне. Господин Кокро не терпел в своей лавке животных.
   Госпожа Сабо наполняла маленькие кульки перцем, имбирем, шафраном и мускатными орехами. Господин Кокро пересчитывал дневную выручку и ел в то же время сушеные сливы.
   Вдова вздохнула и уронила руки на колени. Бакалейщик поднял на нее глаза и нахмурил брови.
   - Вы все еще думаете о нем, - сказал он с досадою.- Этого плуг, право же, не стоит. Удрал - и даже не сказал куда.
   - Я очень несчастна, - сказала вдова,- но в моем несчастии мне служит утешением то, что я пользуюсь вашей симпатией, господин Кокро. Если бы я знала, по крайней мере, почему он ушел.
   - Существуют трактиры и существуют распутные женщины, - сказал господин Кокро. - Этим, думается мне, все объясняется.
   Вдова покачала головою.
   - Он не был пьяницей, - сказала она. - Кружка вина в день, этого было ему много, больше он не выпивал никогда. Еще вчера я готова была бы поклясться, что он сбежал с госпожой Лесколопье. Но нет, она лежит больная в постели, у нее в горле нарыв. Она его совсем не знает.
   Она ушла в свои мысли, вперив глаза в шафран, имбирь и мускатные орехи.
   - Уходя, он сказал мне очень странную вещь, - заговорила она опять. Я не перестаю об этом думать. Он сказал, что Бог позвал его. Я ему не поверила. Как вы полагаете, может ли это быть правдой?
   Господин Кокро встал, чтобы подбросить полено в печь.
   - Отчего же вы этому не верите? - сказал он. - Может быть, Бог, по примеру знатных господ, решил разок подшутить над дуралеем.
   1923
   1 Государственные архивы (фр.). Здесь и далее примечания Р. В. Грищенкова и В. Я. Карнаухова.
   2 Господин Париж (фр.).
   3 Господь да услышит (лат.).
   4 Пусть уши твои напрягутся (внимают) (лат.).
   5 "О возрождении славы" (лат.), католический гимн.
   6 "Вот человек" (лат.).
   7 Магнификат (лат.) - первое слою знаменитого католического гимна "Magnificat anima mea Dominum", обыкновенно исполняемого хором и солистами в сопровождении симфонического оркестра.
   8 Плацебо (лат.) - "Я буду угоден" (первое песнопение заупокойной вечерни).
   9 "Отче наш" (лат.).
   10 "На нас указуешь" (лат.).
   11 "В раю" (лат.).
   12 "Тебе, Господи" (лат.) - гимн, восходящий корнями к католическому песнопению, исполнявшемуся во время благодарственного молебна.
   13 "Небо, а не душу свою меняют те, которые переправляются через море" (лат.). Цитата приписывается Марку Фабию Квинтилиану.
   14 Анхиз (от греч. auche) - вознесенный, приближенный к престолу вельможа.
   15 Желающего ведет, упорствующего увлекает (лат.).
   16 "Государя нашего усердно (тщательно) ищем" (лат.).