...Как-то придя со службы домой, Прохор застал у себя Марину. Еще раздеваясь в передней, он услышал ее грудной смех, доносившийся из столовой.
   - Если это платье надеть, - смеясь говорила Марина, - так мужчины нас засмеют...
   - А вот такое? - спросила Зина.
   - Совсем другое дело, Зиночка. Оно и модно, и тебе будет идти. Но к нему шел бы кружевной воротничок. Обязательно к новоселью сшей себе.
   Скинув сапоги и надев комнатные туфли, Прохор вошел в столовую.
   - Здравствуй, Мариночка! - поздоровался он. - О каком новоселье идет речь?
   - Здравствуй, Проша. О каком новоселье? Понятно, о вашем. Ты что, хотел бы так отделаться? Не выйдет.
   - А как на это смотрит моя супруга? - взглянул Прохор на Зину.
   Зине было лет тридцать. Подстриженные черные волосы завитушками выбирались из-под шелковой розовой косынки, оттеняя ее белое лицо. Большие темные глаза с длинными ресницами придавали ее лицу особенную прелесть.
   - Я на это смотрю положительно, товарищ супруг, - ответила Зина. Без вечеринки нам не обойтись...
   Прохор подсел к женщинам и закурил.
   - Ах, Прохор, что ты наделал! - в отчаянии вскричала Зина.
   - Что такое? - испуганно вскочил Прохор, думая, не сел ли он на что-нибудь.
   - Да закурил... - Я ведь просила тебя не курить в комнатах.
   - Как ты меня испугала! - положил руку на сердце Прохор. - Я думал, случилась какая-нибудь беда.
   Ткнув папиросу в пепельницу, он затушил ее.
   - Так кого же пригласим на вечеринку, милые женщины?
   - Во-первых, надо договориться, когда устроить ее, - сказала Марина, - а потом уже о приглашенных речь вести.
   - Давайте организуем ее двадцатого августа, - предложила Зина. Будет кстати: у Гены день рождения.
   - Замечательно! - захлопала в ладоши Марина. - Твои, Геничка, именины отпразднуем, - крикнула она упитанному краснощекому мальчику, возившемуся с игрушками в углу.
   - А какие мне купят подарки? - спросил Гена.
   - Ты, брат, оказывается, человек практичный, - засмеялся Прохор. Сразу речь завел о подарках...
   - Это уж дело мое, что куплю, - засмеялась и Марина. - Тогда увидишь, что принесу.
   - Итак, решено и подписано, - хлопнул ладонью по столу Прохор. Двадцатого августа. Кого приглашаем? Я вот, например, должен пригласить начальника первого отдела штаба Ворожейкина Михаила Аркадьевича. Он мой старый товарищ. Потом моего заместителя Коршунова Георгия Григорьевича тоже надо. Разумеется, оба должны с женами прийти. А теперь говорите вы, кого намереваетесь позвать. Одну минуточку, я сейчас...
   Он принес из кабинета блокнот и карандаш.
   - Слушаю, - приготовился он писать.
   - Запиши профессора Карташова Фрола Демьяновича с женой.
   - Это кто же такой? - полюбопытствовала Марина.
   - Мой начальник, - сказала Зина. - Губолиз.
   - Как? - изумилась Марина.
   - Да, - засмеялась Зина. - У него странная и некрасивая привычка облизывать свои губы. Скажет слово и облизывает губы... Ха-ха-ха!
   - Фу, как это неприятно! - брезгливо поморщилась Марина... - Надо еще пригласить Апухтина Михаила Федоровича. Он хороший приятель Виктора. Ездят вместе на рыбалку.
   - Это ты про нашего Апухтина говоришь? - спросила Зина.
   - Ну, конечно.
   - О! Его обязательно надо. Он наш старший научный сотрудник. Замечательный человек. Когда я пришла в первый раз в институт, то не знала, за что взяться, растерялась. Апухтин помог мне, ознакомил с делами, ввел в курс работы...
   - Решено, - резюмировал Прохор. - Включаем... Дальше кого?
   - Наверно, все, - сказала Марина.
   - Ну как же все? - возразил Прохор. - Надо же еще включить в список твоего, Марина, неизменного кавалера и рыцаря Смокова Ивана Евстратьевича.
   - Смокова? - недоумевала Марина. - Зачем? Разве ты его, Проша, знаешь?
   - Да как-то вот на днях Виктор познакомил меня с ним. Даже стакана по два пива выпили в ресторане... Приятное впечатление на меня произвел. Я даже успел прочитать его несколько рассказов... Даровитый человек он... Сумеет наверняка выбиться в хорошие писатели... Его, по-моему, стоит пригласить, а?
   - Не знаю, - посмотрела Зина на Марину.
   - Ехидный человек он немного, - сказала Марина. - А в общем, ничего. Можно, конечно, и пригласить... Его можно пригласить и без жены... Он этому случаю даже обрадуется...
   - Нет уж, - закачал головой Прохор. - Если приглашать, так уж приглашать с супругой. - И записал: - Смоков с женой.
   В этот вечер обо всем было договорено.
   XVI
   Двадцатого августа новенькая, еще пахнущая свежими красками, звонкая и светлая, как китайский фонарик, просторная квартира Ермаковых заполнялась шумливой, веселой толпой гостей.
   Зина и Прохор принимали их в прихожей.
   Вскоре все собрались за празднично накрытым столом. Здесь был и профессор Карташов Фрол Демьянович, лет сорока, гладко причесанный линялый блондин с серыми навыкате глазами, со своей супругой Людмилой Антоновной, маленькой и хрупкой женщиной лет тридцати пяти, работавшей врачом скорой помощи. Рядом с ним сидел его помощник по институту, старший научный сотрудник Апухтин Михаил Федорович, человек лет тридцати, спортивного телосложения, смуглолицый, в пенсне. Пришел он с женой - миловидной шатенкой Валентиной Васильевной.
   Рядом с Мариной сидел заместитель Прохора - Георгий Григорьевич Коршунов, длинный, худющий мужчина (ста девяноста сантиметров роста, как он любил себя рекомендовать) с четырьмя шпалами в петлицах. По натуре своей он был замкнутый, угрюмый. Не поднимая глаз от тарелки, он слушал, что говорилось вокруг, и молчал.
   В противоположность ему его жена Клавдия Дмитриевна - полная красивая женщина под тридцать лет - была кокетлива и непомерно болтлива. Она трещала, как сорока, иногда говоря такие несусветные глупости, над которыми сама же первая и хохотала. Сбоку ее сидел Иван Евстратьевич Смоков в темном пиджаке и светло-голубом галстуке. Он то и дело, впрочем, искоса поглядывая на свою супругу, сидевшую на другом конце стола в обществе Зины и Прохора, украдкой лобызал руку своей соблазнительной соседки.
   - И почему я вас до сих пор не встречал? - ворковал он ей на ухо. Очаровательнейшая женщина. Первым же взглядом своих чудесных глаз вы сразили меня, и пал у ваших ног.
   - Ох! - томно вздыхала Клавдия Дмитриевна. - Иван Евстратьевич, вы настоящий демон, соблазнитель. Берегитесь, предупреждаю вас, я влюбчивая. А вдруг я влюблюсь в вас, что тогда? Я ведь так просто не отстану от вас...
   Иван Евстратьевич оторопело отодвинулся от нее. "А черт ее знает, пронеслось у него в голове, - а может, она в самом деле дура такая".
   Клавдия Дмитриевна весело расхохоталась.
   - А вы трус, оказывается!
   Иван Евстратьевич захихикал.
   - Что вы! Что вы!.. - расхрабрился он. - Ни одной женщины в своей жизни не боялся.
   Уловив хмурый взгляд своей Настюки, Смоков вдруг притих, стал, к недоумению своей собеседницы, каким-то сразу скучным, посерьезневшим.
   - Да что с вами, Иван Евстратьевич? - допрашивала его Клавдия Дмитриевна. - Подавились, что ли, вы?.. Или, быть может, вспомнили какую-нибудь неприятность?.. Давайте выпьем на брудершафт.
   Робко взглянув на жену и заметив, что она о чем-то оживленно разговаривала с профессором, Смоков глотнул водку и звучно поцеловал в щеку свою соседку.
   - От любви к вам заскучал, - шепнул он ей.
   Настюка вздрогнула от звука поцелуя, словно боевой конь от сигнальной трубы, повернула лицо в сторону мужа. Но супруг ее преспокойно сидел за столом, с загадочной улыбкой рассматривая абажур, спускавшийся с потолка...
   Профессор подсел к Марине.
   - Мы с вами почти земляки, - сказал он ей. - Как мне сообщила сейчас Анастасия Никитична, вы уроженка Азова, а я родом из Ейска. Соседи, так сказать... Я очень рад познакомиться с вами и вашим супругом... Я слышал, он писатель, причем талантливый. А вы тоже писательница?
   - Нет. Я журналистка. Работала раньше в газетах. Сейчас не работаю. Дети. Они отнимают много времени. Жалею, конечно, что оторвалась от работы. Чувствую, что отстаю от жизни и тупею...
   - Что вы, я бы не сказал этого, - промолвил профессор. - Я слушал вас, когда вы говорили. Вы в курсе всех событий и дел...
   Марина вспыхнула от удовольствия. Слышать это из уст такого почтенного, уважаемого человека, как профессор Карташов, было приятно.
   - А работать в учреждении женщинам не обязательно, - продолжал Фрол Демьянович. - Я считаю, нет более почетной для матери обязанности, как воспитание из детишек достойных граждан нашей страны... Так что, Марина Сергеевна, я только могу с удовольствием пожать вашу маленькую ручку и пожелать вам успеха в благородном вашем труде по воспитанию своих детей. Он взял руку Марины и поцеловал. - В вас, Марина Сергеевна, много волнующей женственности.
   Марина с удивлением посмотрела на профессора: казался ей таким солидным человеком, серьезным, а говорит комплименты, как молоденький студент.
   Фрол Демьянович засмеялся:
   - Не удивляйтесь моему легкомыслию. Как видите, я человек, и все человеческое мне свойственно.
   Весь вечер Карташов пробыл около Марины. Он много видел в своей жизни, бывал за границей. Говорить он умел, и Марине не было скучно с ним... Когда расходились с вечеринки, они были уже друзьями.
   - Фрол Демьянович, приходите к нам, - пригласила она профессора.
   - Зайду.
   - Да-да, - немного опьяневший сказал Виктор, обнимая профессора. Приходите к нам с супругой. Будем рады.
   А когда Виктор с Мариной пришли домой, Виктор вдруг вспомнил:
   - А почему профессор сказал: "зайду", а не "зайдем"? Что он - не хочет бывать у нас со своей женой?
   XVII
   Неожиданно Коновалов стал просить Незовибатько, чтобы тот помог ему уйти с работы председателя колхоза.
   - Ты ж сам понимаешь, Конон Никонович, - убеждал он секретаря партячейки, - колхоз растет, растут и требования ко мне. А я чего ж понимаю в хлеборобской жизни?
   Незовибатько долго ничего не отвечал на это: колебался, но в конце концов он все-таки поставил вопрос о председателе колхоза на собрании партоорганизации. Собрание рекомендовало предложить колхозникам избрать Сазона Меркулова.
   Как ни отказывался Сазон, а все же пришлось ему подчиниться. Партдисциплина для коммуниста - закон.
   И вот теперь, сдав временно дела председателя стансовета своему заместителю, Сазон уже неделю работал председателем колхоза.
   Дел в колхозе было много, и Сазон приходил домой поздно ночью утомленный, но радостно взволнованный от сознания того, что он тоже является участником великого события, которое сейчас совершается в нашей стране.
   Как-то, сидя за завтраком в воскресный день, Меркулов усмехнулся:
   - Вот, Сидоровна, и выпить некогда...
   - Вот и хорошо. Может, совсем отвыкнешь от водки.
   - Нет, Нюра, - отрицательно покачал головой Сазон. - Без водки жить невозможно. Человека хлеб живит, а водка крепит. Немножко выпить трудовому русскому человеку всегда неплохо. Конечно, только никак не перебарщивать...
   - А ты всегда перебарщивал, - заметила Анна.
   - Это ты верно говоришь, Нюра, - согласился Сазон. - Как это говорится в пословице: фляга моя, фляга, дай-ка я к тебе прилягу, ты меня не оставь, а я тебя не покину... Что ж, Сидоровна, - сокрушенно вздохнул он. - Что было, то было. Но теперь, Нюра, все!.. Неудобно напиваться до чертиков, потому как я председатель колхоза. Да какого же колхоза, ого-го!.. Иной раз ежели и выпью, то так совсем немножко, лишь для приличия...
   - Брешешь, - с сомнением бросила жена.
   - Нет, истинный бог, говорю, - перекрестился Сазон.
   - Тож мне партийный, крестится, - с пренебрежением глянула на него Анна.
   - Да это я так, - сконфузился Сазон, - нарочно. По привычке. Ты ж сама знаешь, я в божественность не верю. Какой же я был бы коммунист, ежели б верил?
   - Коммунист ты, прямо надо сказать, липовый, - усмехнулась Анна. Помнишь, по весне-то, как мы с тобой ехали с поля, началась такая гроза, что прямо-таки хоть в землю зарывайся... Ты бросил вожжи мне, а сам залез под брезент, дрожишь весь, как щенок несчастный, а сам при каждом ударе грома крестишься да бормочешь: упаси господи и помилуй!.. Упаси и помилуй!.. Ха-ха-ха!..
   - Да будя тебе брехать-то, - обозлился Сазон. - Померещилось тебе должно... Чтоб грозы я боялся, да ты что? Очумела, что ли?.. - Помолчав, Сазон строго спросил: - Ну, как дело с приемом в партию? Все еще не оформили?
   - Незовибатько сказал, что на будущей неделе на заседании райкома будут разбирать...
   - Да это, конешное дело, все формальность, - проворчал Сазон. - Кто же будет на райкоме возражать. Примут.
   - И я думаю, что утвердят, - сказала Анна. - Причины к отказу как будто нет. Комсомол хорошую характеристику дал... Да меня беспокоит не это дело, а другое...
   - Что такое? - встревожился Сазон.
   - Да уж не знаю, говорить ли тебе.
   - Это что же такое? Мужу и не говорить?
   - Да, может, нельзя, - загадочно усмехнулась Анна. - Должно, это тайна...
   - Да ты и впрямь очумела, Сидоровна, - вскипел Меркулов. - Какие могут быть тайны от мужа. Выкладывай!
   - Да нет, пообожду, - засмеялась жена. - Вот спрошу Незовибатько, можно ли тебе сказать. Ежели разрешит, тогда скажу.
   - Брось, чертова баба, издеваться надо мной! - разозлился Сазон. Говори зараз же! А о Незовибатьке ты мне меньше говори. Что-то ты, девка, частенько стала о нем вспоминать. Гляди, а то получишь на чай!
   - Тю, очумелый! - всплеснула руками Анна. - Да уж не ревнуешь ли ты к нему? Постыдился бы такие слова гутарить. Друг же он тебе кровный.
   - А на бабьем хвосту нет посту. Любовь, девка, может и раздор между друзьяками учинить...
   - Дурак ты, Сазон, - фыркнула Анна. - Бельмечишь такое, что и слухать неохота. Это ты по себе, должно, судишь...
   - Нет, Нюрушка, я не из таковских... Ну, не будем о том разговор вести. Ты вот лучше скажи мне, что это за секрет у тебя. Конон, что ли, говорил тебе о чем?
   - Никому не скажешь?
   - Не скажу, - весь дрожа от нетерпеливого любопытства выдавил Сазон.
   - Дай слово.
   - Вот честное слово - не скажу.
   - Так вот, слухай, Сазон, что мне сказал Конон Никонович, таинственно проговорила Анна. - Ты, говорит он мне, умная баба, и я хочу рекомендовать тебя председателем станичного Совета...
   - Что-о? - словно ужаленный подскочил Меркулов. - Тебя председателем стансовета? Да ты что, сказилась? Ай белены объелась? Председателем! Ха-ха-ха! Видали вы ее. Курице не быть петухом, бабе - казаком, а тебе председателем...
   - А-а, - уязвленно завопила Анна, - ты надо мною еще насмехаться будешь будешь, чертова рахоба!.. Ты, пьянчуга, мог быть председателем Совета, а я нет? Что думаешь, собачьи твои уши, я не справлюсь с этой работой? Поглядишь еще. Я тебе покажу петуха. А то, вишь ты, бабе не быть петухом, а курице - казаком. Я смогу быть не только петухом, а настоящим орлом. Чертова перечница ты!
   - Ой-ой-ой! - ухватился Сазон за голову руками. - Черт же меня дернул затронуть бабу. Жизни мне теперь не даст. Да перестань ты, Сидоровна, ради бога, дьявол тебе кум. Ладно, будь ты не только председателем стансовета, но хоть самого Азово-Черноморского крайисполкома заместо товарища Варина. Будь ты неладна!..
   - Я тебе дам, проклятый! - клокотала в гневе Анна. - А я еще сказала товарищу Незовибатько, что, мол, подумаю, обсоветую по-хорошему с мужем своим, как быть. А опосля этого плевать я на тебя хотела. Слов терять даже не желаю. Завтра же пойду к Конону Никоновичу и скажу: согласна, мол, назначайте меня председателем стансовета. Поработаю, мол, не за страх, а на совесть. Я уж тебе, милый мой, утру нос, вот увидишь. Я ведь не буду пьянствовать со своими друзьяками, как ты...
   Сазон, страдальчески сморщившись, словно от нестерпимой зубной боли, смотрел на свою разбушевавшуюся супругу, сокрушенно думая о том, за каким это он чертом ее растравил. И зачем только было ему ее затрагивать?
   - Ну, да будя тебе, Сидоровна. Ей-богу, будя!.. Ну, правду говорится, что собака умнее бабы, она никогда на хозяина не лает. А ты на своего муженька законного, как цепная, накидываешься.
   - Это я, стало быть, цепная? - ринулась Анна в угол, где обычно стоял веник. - Ах ты, нечистый дух!
   Сазона словно ветром снесло. Как ловкий фокусник, он в одно мгновение вылетел из хаты. На крыльце он пребольно стукнулся лбом о подбородок Незовибатько, взбиравшегося по ступенькам.
   - Что с тобой? - удивленно глянул тот на Сазона. - Ты случайно того, - покрутил он пальцем у лба, - не сбесился ли?
   Сазон растерянно заулыбался:
   - Да, хе-хе! С жинкой шуткуем. Навроде играем...
   - Играете? Ну что ж, люди вы еще молодые. Можно и поиграть.
   - Сидоровна! - приоткрыв дверь в хату, умильным голосом сказал Сазон, заглядывая туда, чтобы сообщить жене о приходе гостя. Но тотчас же он, захлопывая дверь, загоготав, как гусь, отпрянул от двери и, пробарабанив ногами по ступеням, скатился к воротам.
   Дверь ураганно распахнулась, и в ней, как богиня возмездия, вся побагровевшая от гнева, с веником в руках, появилась Сидоровна.
   - Дьявол! - прогремела она, замахиваясь на Незовибатько. Но тотчас же, заметив свою ошибку, смущенно вскрикнула: - Ой, чуть вас веником не ударила! Я думала, это Сазон...
   Сазон, важно отдувая щеки, подошел к крыльцу, зная, в присутствии Незовибатько ему не грозит опасность со стороны воинственно настроенной жены.
   - Ну хватит, Сидоровна, шутковать, - произнес он внушительно. Поиграли и хватит, не маленькие ведь. Приглашай гостя в хату.
   Умная женщина сразу поняла уловку мужа.
   - Ну разве ж я, Сазоня, за тобой угонюсь, - миролюбиво сказала она. Ты ж мужчина, а я слабая женщина... Заходьте до нас, Конон Никонович. Гостечком дорогим будете...
   - Да рассиживаться-то мне некогда, - ответил Незовибатько. - Я минут на десять по делу.
   - Да заходьте, - певуче проговорила Анна, - а там тогда будет видно, сколько вы просидите - десять минут, а может, и побольше...
   Пропустив в дверь гостя, она метнула на мужа свирепый взгляд и, погрозив ему кулаком, вошла вслед за ним.
   Постояв мгновение на крыльце в раздумье, Сазон решительно тряхнул головой, словно отгоняя мрачные мысли, и вошел тоже в хату.
   XVIII
   Как ни противился Сазон, а супруга его, Сидоровна, уже работала председателем стансовета и с первых же дней показала, на что она способна. Она разрешала споры, часто возникающие между станичниками, причем разрешала их так разумно, что ни одна ни споривших сторон не оставалась на нее в обиде. На заседаниях стансовета она выступала с дельными предложениями о благоустройстве станицы.
   В ее голове возникали самые неожиданные проекты. Она мечтала о том времени, когда она внесет предложение о замощении камнем станичных улиц с тротуарчиками, об устройстве бульваров и скверов...
   Все это было пока отдаленной мечтой. Но ее Анна решила во что бы то ни стало осуществить, если только, конечно, она останется предстансовета.
   Анна как-то сразу завоевала авторитет среди населения. О ней заговорили. Даже старики - эти вечные консерваторы и скептики - и те похвально отзывались о ней.
   - Да, баба-то она, видать, боевая... Плохого ничего не скажешь...
   Все было бы хорошо, если бы не единственная беда. Как-то так получилось, что прежний председатель стансовета Сазон Меркулов ослабил наблюдение за выполнением гражданами своей станицы сдачи хлеба государству по налогу. План хлебозаготовок по станице был значительно недовыполнен.
   Правда, во многих станицах и хуторах Дона наблюдалось тогда такое же положение. А между тем хлеб был остро нужен стране. Это и вынудило крайком партии и крайисполком принять решение о чрезвычайных мерах по хлебозаготовкам. По районам, станицам и хуторам были разосланы бригады, набранные из коммунистов и комсомольцев городских предприятий и учреждений. Возглавляли эти бригады специальные уполномоченные крайкома партии с большими правами: к злостным зажимщиками хлеба они могли применять самые крутые меры вплоть до конфискации имущества и продажи его с аукционных торгов.
   В начале ноября одна из таких бригад во главе с уполномоченным крайкома Концовым прибыла в Дурновскую станицу.
   В бригаде было семь человек. Все это были молодые, горячие, забурунные парни, честные и преданные своей партии.
   Руководитель бригады, уполномоченный крайкома, Устин Евграфьевич Концов, был уже пожилым, лет за пятьдесят, человеком, высоким, как жердь, с вислыми усами и с бульдожьим подбородком. Человек отсталый, с ограниченным кругозором, он в последние годы работал заместителем директора треста "Утильсырье".
   Устроившись на квартиру к знакомому зажиточному казаку Кузнецову, Концов потребовал к себе председателя стансовета.
   - Вот что, председатель, - сказал он Сидоровне, когда та явилась к нему, - собирай-ка сейчас же сход. Будем сразу решать вопрос о хлебозаготовках.
   - Хорошо, - кивнула Анна. - Зараз же пошлю рассыльных оповещать о сходе.
   Но казаки медленно собирались в правление. Несколько раз мальчишки-рассыльные бегали по дворам, стучали палками в ставни, звонко крича:
   - Эй, хозяева!.. На сход!.. На сход!.. Зараз же!..
   И только к вечеру, наконец, собрались казаки, да и то далеко не все.
   Сидоровна открыла собрание. Выбрали президиум. Дали слово для выступления уполномоченному крайкома Концову.
   Уполномоченный важно поднялся со стула, чуть не подперев макушкой потолок большого зала бывшего станичного правления.
   - Ого-го! - усмехнулся кто-то. - Вот это дяденька так дяденька, что наша станичная колокольня...
   Казаки засмеялись. Концов передернулся, напыжился, глаза его гневно засверкали. Стараясь сдерживаться, он, грозно оглядывая сидевших в зале казаков, глухо заговорил:
   - Мы прибыли к вам по решению вышестоящих, директивных организаций... Понимаете ли, - многозначительным взглядом обвел он собравшихся, дире-екти-ивных... Должен в самой категорической форме заявить вам: план хлебозаготовок у вас выполнен только на шестьдесят три процента... Это что же, а? Кто за вас будет выполнять остальные тридцать семь процентов? Может, Пушкин, а? Позор!.. У нас, граждане, в стране сейчас происходят великие дела. Понимаете ли, великие... Весь советский народ, засучив рукава, с энтузиазмом... понимаете ли, с энтузиазмом строит новую жизнь. А вы, граждане, видно, не желаете ее строить? Не желаете, я спрашиваю, а?..
   Растерянные, подавленные грозным окриком уполномоченного краевой власти, казаки молчали, боясь даже и глаза поднять на него.
   - Молчите? - ехидно усмехнулся Концов. - Я, граждане, говорить много не умею... Скажу прямо и коротко: немедля надо хлеб сдавать, план выполнять...
   Концов снова оглянул тяжелым взглядом сидевших на скамьях казаков и сел на стул. С минуту в зале стояла напряженная тишина.
   - Ну что ж, граждане, - спросила Сидоровна, - слыхали все небось, что сказал нам товарищ уполномоченный? Возражениев тут не могет быть никаких надобно выполнять план хлебозаготовок. Я вот предлагаю, не откладывая дело в долгий ящик, завтра же и вывезти хлеб красным обозом. Чтоб все дочиста вывезти, чтоб не оставалось за нами долга государству.
   - Гм!.. Прыткая какая! - донесся чей-то хрипловатый голос.
   - Слышишь, Нюра, - ласково произнес дряхлый старик с длинной веерообразной бородой, Ерофеевич, сидевший на передней скамье, - ты как все едино чужая гутаришь...
   - Что значит "Нюра"? - оборвал старика Концов. - Не Нюра, а председатель стансовета. Это там где-нибудь у тебя в хате она Нюра, а здесь она товарищ председатель...
   Поправка это была совершенно некстати и нелепа. Поднялся глухой ропот.
   - Извиняй, коль, мил человек, ежели что обидное сказал, - проговорил растерянно тот же старик. - Ведь я без всяких там каких умыслов ай чего, по-свойски, по-простому... Я ж ее, председателя-то нашего, могет быть, вынянчил... Потому как мы суседями жили...
   Концов понимал, что небезопасно ему обострять отношения с казаками.
   - Говори, говори, дед, что ты хотел сказать, - снисходительно разрешил он.
   - Да, милостивый товарищ, откель у нас хлеб?.. Нету у нас его. Какой был, так вывезли. Осталось мал-мало на прокорм до нови. Ведь небось сам знаешь, что летом-то засуха была страшущая, недород получился.
   - Правду истинную гутаришь, дед, - обрадованно поддержал кто-то за спиной старика. - Суховей весь хлеб поизничтожил...
   - Разве ж они этого понимают, эти городские-то? - послышался чей-то озлобленный голос.
   - Все жилы повытянули из нас, - раздраженно поддержал второй.
   В зале поднялся галдеж, раздались выкрики:
   - Возили-возили хлеб целыми обозами, и все мало!
   - Как прорва какая-то!
   - Задушили... Жизни нет...
   - Голодаем!
   - В тряпье ходим...
   Нагнув голову, как бык, приготовившийся бодаться, Концов прислушивался к тому, что кричали казаки. В серых глазах его отражалось крайнее недоумение: как они смеют перечить ему, представителю власти?
   - А ну, помолчите, граждане! - звонко выкрикнула Сидоровна. Говорите по одному, а не все разом. Что, не желаете, что ли, помощь государству сделать? Долг ему отдать?
   - Дозвольте мне сказать, - поднялся со скамьи Василий Петрович Ермаков.
   - Говори, говори, Василий Петрович, - разрешила Анна.
   Народ притих, выжидая, что скажет уважаемый в станице старик.
   - Дорогие граждане, станичники и станичницы, - начал Василий Петрович. - Я вот о чем хочу вам сказать, как человек сознательный, советский: мы должны, конешное дело, помогать своему государству. Кто же, окромя нас, хлеборобов, могет ему помощь оказать? Ежели мы не будем ему помогать, укреплять, так оно ж могет захиреть. А ежели захиреет, силы у него не будет, так и враг наш могет нас победить, власть свою над нами установить...