Йен Пирс
Рука Джотто

ГЛАВА 1

   В одно прекрасное июльское утро роковое письмо с римским штемпелем оказалось на третьем этаже Национального управления по борьбе с кражами произведений искусства и легло на рабочий стол генерала Таддео Боттандо. Оно положило начало грандиозному разоблачению теневого английского дельца от искусства Джеффри Форстера, выдающегося вора своего поколения. Самое безнадежное дело в карьере Боттандо обернулось самой великой его победой.
   Сначала эта маленькая ручная граната просто лежала на столе, ожидая своей очереди в ряду мелких рутинных дел, совершаемых генералом каждое утро. Пытаясь стряхнуть с себя остатки сонного оцепенения, он, как всегда, полил цветы, изучил свежие газеты и выпил чашечку кофе, регулярно поставляемого в его офис из бара, расположенного на другой стороне площади Святого Игнасия.
   Потом сел разгребать входящую почту. Он перелопатил целую гору разнообразных посланий, пока наконец в 8.45 не взял в руки обычный дешевый конверт.
   Боттандо вскрыл его без особого волнения; адрес был написан нетвердой старческой рукой — верный признак того, что чтение письма окажется пустой тратой времени. Практически у любого государственного учреждения есть своя коллекция осаждающих его сумасшедших типов, и Национальное управление по борьбе с кражами произведений искусства не являлось в этом смысле исключением. У каждого сотрудника был свой любимец в этой пестрой, но в целом совершенно безобидной компании. Например, сам Боттандо выделял синьора из Тренто, объявившего себя новым воплощением Микеланджело. Он требовал, чтобы Флоренция вернула ему статую Давида, поскольку семейство Медичи в свое время недоплатило ему за шедевр. Флавия ди Стефано, отличавшаяся в последнее время весьма своеобразным чувством юмора — должно быть, заразилась от своего английского друга, — питала слабость к некоему типу, озабоченному положением мышей-полевок в Апулии[1]. Этот тип угрожал залить вареньем монумент Витторио Эммануеле в Риме, рассчитывая привлечь внимание к волнующей его проблеме. С точки зрения Флавии, такой гастрономический терроризм значительно улучшил бы вид безобразного творения, и в любой другой стране правительство не поскупилось бы выдать грант на такое благое дело.
   Итак, Боттандо не ждал от письма никаких поразительных открытий. Откинувшись в кресле, он развернул листок и быстро пробежал его глазами. Затем нахмурился и отвел взгляд, словно пытаясь удержать ускользающее воспоминание, потом снова вернулся к началу и прочитал послание внимательнее. После чего взял телефонную трубку и попросил зайти Флавию.
   «Многоуважаемый синьор! — Высокопарный стиль до сих пор сохранился в официальной итальянской переписке. — Я пишу Вам, чтобы признаться в одном преступлении. Я стала соучастницей кражи картины из палаццо Страга во Флоренции. Это преступление, в котором я добровольно сознаюсь, имело место в июле 1963 года. Да простит меня Господь, ибо я себя простить не могу.
   С глубочайшим и почтительнейшим уважением,
   Мария Фанселли».
   Флавия прочитала письмо с полным безразличием, потом прочитала еще раз, пытаясь понять, чем оно могло заинтересовать шефа. Откинув назад длинные светлые волосы, девушка задумчиво потерла ладошкой кончик носа и вынесла окончательный вердикт:
   — Ха! Ну и что тут особенного?
   Боттандо медленно покачал головой:
   — Кое-что. Возможно.
   — Почему вы так думаете?
   — Мой возраст имеет некоторые преимущества, — важно заметил он. — Например, мне известны факты, которых юные создания вроде тебя не могут знать хотя бы в силу того, что их тогда не было на свете.
   — На прошлой неделе стукнуло тридцать три.
   — Хорошо, создания среднего возраста, если тебе так больше нравится. И словосочетание «палаццо Страга» для меня не пустой звук.
   Боттандо зажал в зубах ручку, нахмурился, посмотрел в потолок.
   — Хм. Страга. Флоренция. Тысяча девятьсот шестьдесят третий. Картина.
   Он уставился в окно, а Флавия терпеливо ждала, гадая, скажет он ей в конце концов, что у него на уме, или нет.
   — Ха! — издал он радостный возглас по прошествии нескольких минут. — Вспомнил. Не могла бы ты порыться в ящике старых дел, моя дорогая?
   Под ящиком подразумевался небольшой плетенный из лозы шкафчик, а старыми делами Боттандо скромно именовал дела с минимальными шансами на раскрытие. Шкафчик был полон.
   Флавия встала, собираясь исполнить приказание.
   — Должна заметить, — скептически произнесла она, — что не очень доверяю вашей памяти. Вы уверены в своих предположениях?
   Боттандо отмахнулся.
   — Ищи, — сказал он, — с памятью у меня все в порядке. Мы, старые динозавры…
   Флавия не дослушала. Через полчаса, задыхаясь от пыли и злости, девушка вынырнула из подвала.
   Вернувшись в кабинет Боттандо, она начала было жаловаться, но расчихалась и молча бросила большую пухлую папку ему на стол.
   — Да благословит тебя Бог, дорогая, — прочувствованно сказал Боттандо.
   Флавия снова оглушительно чихнула.
   — Это все вы виноваты, — упрекнула она, продолжая чихать. — В этих развалинах невозможно что-то найти. Папку я обнаружила совершенно случайно, и то только потому, что целая стопка съехала с полки и рассыпалась по всему полу.
   — Главное, что ты нашла ее.
   — Хм. Между прочим, она хранилась в разделе «Джотто». Где логика? При чем тут «Джотто»?
   — О-о, — обрадовался Боттандо, — «Джотто»! Вот почему я вспомнил!
   — Что?
   — Он был настоящим гением, — с легкой улыбкой ответил Боттандо.
   Флавия ехидно фыркнула.
   — Я имею в виду другого «Джотто». Ах, это был человек с выдающимися способностями — дерзкий до умопомрачения, неуловимый, как невидимка. Хитрый, ловкий, умный — второго такого, увы, не найти.
   Флавия ответила ему неодобрительным взглядом: ей не нравилось, когда Боттандо выражался высокопарным стилем.
   — Пару лет назад, в тихий летний денек этого человека посетил каприз, — продолжил Боттандо. — И что же? Наутро из Милана исчез Веласкес. Да, когда же это было? Ну точно. В девяносто втором.
   Флавия удивленно вскинула голову:
   — Веласкес? Тот портрет из коллекции Каллеоне?
   Он кивнул:
   — Тот самый. Тогда очень кстати сломалась сигнализация, и злоумышленник спокойно вошел в здание, взял картину и удалился. Все было сработано чисто и быстро. Его выбор пал на портрет юной Франчески Арунта, и с тех пор картину больше никто не видел, а два года — достаточный срок, чтобы вещь исчезла навсегда. Хороший был портрет, и, если не ошибаюсь, от него не осталось даже репродукции.
   — Как?!
   — Да. Странно, верно? Вот ведь люди — вечно сталкиваешься с их беспечностью. Кстати, это наводит меня на мысль. В галерее было множество картин, но взяли именно ту, которая по чьей-то халатности не была сфотографирована. Остался только снимок девятнадцатого века, но он, конечно, не в счет. Если хочешь, взгляни, он висит у меня на доске.
   На доске в дальнем углу кабинета висели фотографии из так называемого «дьявольского списка» вещей, пропавших бесследно. Флавия подошла посмотреть. Старая, слегка помятая карточка с изображением картины была частично закрыта снимком золотого потира четырнадцатого века, который, по глубокому убеждению Флавии, давно расплавили и продали на вес. «Такую фотографию ни один суд не примет», — с сожалением подумала девушка. Но общее представление о картине она все же давала.
   — Взявшись за это дело, я сразу понял: ничего хорошего оно мне не сулит, — продолжил рассказ Боттандо, — и не только потому, что Каллеоне, лишившись жемчужины своей коллекции, мог поднять на ноги всю просвещенную общественность — собственно говоря, он так и поступил. Меня огорчало другое: преступник не оставил нам ни малейшей зацепки. Он не был связан со скупщиками краденого и не принадлежал к известным нам бандам. Ни один источник информации в криминальных кругах не смог сообщить о нем никаких сведений. Тем не менее характер совершенного преступления говорил за то, что картину похитил настоящий профессионал. От безысходности я начал перелистывать старые дела, прикидывая, кто из бывших фигурантов мог совершить эту кражу, и неожиданно наткнулся на список бесследно похищенных картин, от которых также не осталось никаких фотографий. Я объединил эти кражи в одно дело — вот откуда такая толстая папка — и сделал несколько запросов. Из полученных ответов я не узнал ничего существенно нового. Тогда я попытался взглянуть на дело беспристрастным взглядом, чтобы трезво оценить свои шансы на успех, и понял, что трачу время впустую.
   — Действительно, трезвая мысль, — одобрила Флавия, усаживаясь на диван. — Может быть, не стоит начинать все сначала?
   — Теоретически я был прав, отказавшись от продолжения расследования. Но теория — одно, а жизнь, как показывает практика… Видишь ли, когда я начинаю думать об этом деле, мне на ум приходит только один человек. Мне нравится называть его «Джотто»…
   — Почему?
   Боттандо улыбнулся:
   — Потому что мы почти ничего не знаем о Джотто, кроме того, что он был величайшим художником своего времени. Нет никаких сведений о том, каким он был человеком, была ли у него семья… О своем неуловимом преступнике я также знал только то, что он настоящий профи. Так вот, этому невидимке я приписываю три десятка краж, совершенных с шестьдесят третьего года. География его деятельности охватывает как минимум четыре страны, и в каждом случае он похищал картины, с которых не было сделано репродукций. При этом ни одно полицейское подразделение не имело о нем никаких сведений и даже намеков на его существование. Ни один скупщик краденого не имел о нем ни малейшего понятия. И ни одна из похищенных им работ больше нигде не всплывала.
   — Хм…
   — Я сдался, когда карабинеры в ответ на мой запрос сообщили, что полгода назад арестовали некоего Джакомо Сандано за кражу, которую я приписывал «Джотто». Ты помнишь Сандано?
   — Этот вор-неудачник?
   — Ну да. Он умыкнул из Падуи полотно Фра Анджелико и, конечно же, сразу попался. По моим подсчетам, в год ограбления палаццо Страга ему исполнилось три года, так что по возрасту он никак не годился на роль моего «Джотто», не говоря уж о других его качествах. Арест Сандано явился для меня лучшим доказательством того, что я ошибался, и я отложил это дело до лучших времен… Папка «Джотто» уже два года пылится в подвале, и, судя по всему, там ей и место…
   — Доброе утро, генерал.
   Голос раздался из-за слегка приоткрытой двери. Вслед за ним в комнату просочилось небольшое компактное тело его обладателя. Мужчина с лицом хорошо откормленного сиамского кота сиял от удовольствия. Боттандо радушно улыбнулся в ответ, но Флавии улыбка показалась немного искусственной.
   — Доброе утро, доктор, — произнес генерал. — Как я рад вас видеть!
   Доктор Коррадо Арган был из тех людей, которые периодически возникают в любой крупной организации с единственной целью: сделать жизнь отдельных ее членов невыносимой. Начинал он как историк-искусствовед и благодаря этому факту мог щеголять перед всеми своим интеллектуальным превосходством и приставкой «доктор». Но серьезным искусствоведом он так и не стал. Понимая, что ученое сообщество никогда не доверит ему важную тему, он решил приложить свои силы в бюрократической системе, избрав для этого культурный фонд — абсолютно аморфную организацию, призванную охранять национальное наследие.
   С изумительной легкостью он довел эту организацию до состояния полного хаоса, после чего вдруг преисполнился негодованием в связи с бесконечными хищениями национальных культурных ценностей и решил, что только его мощный интеллект поможет полиции справиться с этим отвратительным явлением.
   Он был не первым, кто так считал, но, следует отдать ему должное, вступил в борьбу с огромным энтузиазмом. Результатов его деятельность не принесла, зато нервы он всем потрепал изрядно. Боттандо был не новичок в своем деле и привык к тому, что сверху на него дождем сыплются приказы, советы, рекомендации и страстные призывы «действовать, а не сидеть сложа руки». Долгий опыт научил его безропотно соглашаться с критикой, благодарить авторов рекомендаций за помощь в работе и выбрасывать их послания в мусорную корзину.
   Но он был совершенно не готов к тому, чтобы непрошеный наблюдатель вламывался к нему в кабинет, занимая его жизненное пространство, и подолгу сидел там, составляя пространные отчеты, основанные на ежедневных рапортах сотрудников о проделанной работе. А именно этим омерзительный Арган и занимался. Вот уже шесть месяцев как он совался во все дела, сидел на собраниях — с трубкой во рту, высокомерно поглядывая на всех и делая в блокноте пометки, которые ревниво скрывал от посторонних глаз. При этом он беспрестанно бормотал себе под нос обличительные фразы вроде «в этом отделе никому нет дела до разработки глобальной концепции».
   Боттандо слишком поздно заметил опасность, исходящую от этого человека, за что теперь горько расплачивался. Арган казался ему нелепым опереточным персонажем, и долгое время он не принимал его в расчет. Лишь после того, как однажды поздним вечером секретарша Боттандо произвела шпионскую операцию в кабинете Аргана и принесла шефу пачку распечаток его кляуз вышестоящему начальству, он наконец понял весь масштаб вставшей перед ним проблемы.
   Вкратце суть ее была такова: Арган жаждал заполучить его место и ради этого был готов на многое. В своих жалобах он налегал на то, что в наше время, когда растет международная преступность, старые методы расследования (читай — старый полицейский, а конкретно — Таддео Боттандо) никуда не годятся. Национальное управление следует реорганизовать в новое (и более дешевое) формирование, поставив во главе опытного управленца (то бишь его самого), способного более эффективно размещать ассигнованные государством и налогоплательщиками средства. И ни слова о поимке преступников и возвращении утраченных ценностей.
   Естественно, после этого случая разразилась война — тихая цивилизованная холодная война. Самым правильным и естественным шагом было бы выгнать негодяя, но это нужно было делать раньше — до того, как Арган успел вникнуть в тонкости работы управления. Боттандо прозрел слишком поздно. Теперь противник мог сказать, что его выгнали из страха разоблачения. Пришлось ограничиться полумерой: по мере возможности Боттандо сливал противнику ложную информацию в надежде выставить его в дурацком виде. К несчастью, Арган, как всякий историк-искусствовед, совершенно не придавал значения фактам и продолжал действовать согласно своим лозунгам.
   В этой войне Боттандо представлял полицейское управление, воспринимавшее дилетантов как самых злейших своих врагов. Арган же выступал на стороне бюрократического аппарата, где свято верили в то, что эффективность любой организации определяется исключительно количеством изведенной бумаги. Денежные средства находились в руках последних, и с этим приходилось считаться.
   В последний месяц Боттандо старался избегать прямых столкновений с противником. Арган полностью завладел набором таких правильных слов, как «эффективность», «результаты», «окупаемость средств», «активные действия», поэтому на его фоне любое высказывание Боттандо казалось вялым, несовременным и неуместным. Ему оставалось только рычать от бессильной злости в своем кабинете и страстно ждать, когда противник оступится и сделает неверный шаг. Однако его ожидания были бесплодны: Арган не мог ошибиться в силу того, что ничего не делал — он только наблюдал за другими и с оттенком превосходства поучал, как это можно было бы сделать лучше.
   — И как мы себя чувствуем сегодня утром? — поинтересовалось это ходячее оскорбление всего полицейского управления. — Все печетесь о раскрытии преступлений, как я вижу. Прошу прощения — не смог удержаться и немного послушал ваш занимательный рассказ о проделанной детективной работе по делу «Джотто».
   Боттандо скривился:
   — Надеюсь, вы сочли его поучительным?
   — Весьма, весьма. Кстати, вы слышали? Сегодня ночью украли этрусские статуэтки с места археологических раскопок.
   Это было его постоянной практикой: появившись в управлении, он первым делом просматривал сводку ночных происшествий, чтобы немедленно поразить всех своей осведомленностью. Боттандо еще не слышал об ограблении, однако не моргнув глазом твердо ответил:
   — Да, я в курсе. Но мы не можем ничего предпринять, пока не получим полный список похищенного. — Сколько раз его выручала эта фраза.
   — Я полагаю, нам следует подключиться немного раньше. Отличное дело, как раз для нашего управления. Мы не должны забывать о профиле нашего учреждения. И уничтожение национального наследия посредством порчи достопримечательностей, имеющих важнейшее историческое значение…
   И пошел, и поехал… он поучал его, словно пятилетнего ребенка… — это было еще одним из его недостатков, как однажды вечером, сидя в баре, мрачно заметил Боттандо сочувствующему коллеге из управления по борьбе с коррупцией.
   В действительности Аргану было абсолютно наплевать, насколько эффективно работало управление. Прирожденный администратор, он заботился лишь о внешнем впечатлении.
   — Я думаю, нам пока не стоит подключаться, — сухо возразил Боттандо, видя, что Арган опять сел на своего конька. — Если, конечно, мы не хотим заслужить репутацию людей, сующих нос не в свое дело. Но если вам так хочется, я звякну в карабинерию и скажу, что господин Арган непременно хочет взять дело под свой личный контроль…
   — Ох, нет. Разумеется, я полагаюсь на ваш опыт, — мгновенно пошел на попятную Арган. Он был слишком умен, чтобы так легко попасться на удочку. — Да, — вспомнил он, — а о чем это вы здесь совещались с прелестной синьориной?
   Прелестная синьорина скрипнула зубами, Боттандо широко улыбнулся. Арган вел непрерывную работу по вербовке сотрудников в свой лагерь. В отношении Флавии он определенно не преуспел, и все же находились люди…
   — Мы с прелестной синьориной планировали день, — любезно ответил Боттандо.
   — Это ваш план? — небрежно бросил Арган, подцепив со стола письмо синьоры Фанселли.
   — Я настоятельно прошу вас не трогать мою почту без моего разрешения.
   — Простите. — Виновато улыбнувшись, Арган положил письмо на место и пристроился на диване рядом с Флавией. Она тут же встала. — Я полагаю, вы не станете заниматься сейчас делом «Джотто». Ведь прошло уже тридцать лет. В любом случае это не к спеху.
   — Для нас преступления не имеют срока давности, — напыщенно возразил Боттандо.
   — Но некоторые требуют более быстрой реакции, верно? — настаивал Арган. — Поэтому тратить свои силы на дело тридцатилетней давности, оставляя без внимания ограбление, произошедшее минувшей ночью…
   «Это все равно, что спорить со стенкой», — подумал Боттандо.
   — Сколько раз я должен вам повторять, что раскрытие преступлений для нас не главное? — теряя терпение, сказал он. — Возврат ценностей — вот наша задача! Когда появляется возможность вернуть великую картину, мы не смотрим, пропала она вчера ночью или тридцать лет назад, или даже сто. И если мы упустим такую возможность, не сделав элементарной проверки фактов, то нарушим основной принцип работы управления.
   — Конечно, — промурлыкал Арган с подозрительным смирением. — Вы здесь командуете, генерал. Только вы.
   И на этой двусмысленной фразе он завершил свой визит. Прошло немало времени, прежде чем Боттандо успокоился. И только тогда он заметил, что вместе с Арганом исчезла значительная часть документов из папки «Джотто».
 
   — Нет, мне это совсем не нравится, — озабоченно сказал Джонатан Аргайл. Они сидели на балконе своей небольшой квартирки и смотрели, как медленно садится солнце. — Ты должна поставить его на место.
   За ужином Флавия долго рассказывала о кознях Коррадо Аргана. Очень трудно забыть о работе, едва переступив порог дома, когда ты почти все утро успокаивала шефа и убеждала его, что, яростно топая ногами, он ничего не добьется. В борьбе с Арганом можно опираться только на трезвый расчет.
   — А кстати, о какой картине шла речь в письме? — спросил Аргайл. — Она представляет какую-то ценность?
   Флавия покачала головой:
   — Насколько я поняла, это Уччелло[2], «Мадонна с младенцем». Но наверняка сказать невозможно. От нее не осталось ни копий, ни фотографии, а словесное описание не дает точного представления.
   — И ты намерена заняться этим безнадежным делом?
   — Ну конечно.
   — Ты слишком ответственно относишься к работе, Флавия.
   — Нет, вовсе нет. Это вопрос принципа. Арган не хочет, чтобы Боттандо занимался «Джотто», поэтому Боттандо непременно займется им. Должен же он доказать свою правоту. Он не может отказаться от поисков, не попытавшись приподнять хотя бы один камень. Сделать так означало бы проявить небрежность даже по его собственным, не очень строгим, стандартам.
   Аргайл кивнул, потом встал и пошел мыть посуду. Сколько мух сегодня вечером!
   — Ты знаешь, когда-нибудь упрямство доведет его до неприятностей, — глубокомысленно изрек он. — Зачем он все время ершится?
   Флавия улыбнулась:
   — Сразу видно: ты никогда не работал в большом коллективе. Арган — дурак, но людей некомпетентных его самоуверенность вводит в заблуждение. Поэтому у многих он пользуется авторитетом. И чтобы поколебать его позиции, Боттандо приходится лезть из кожи. Такие вот дела.
   — Какое счастье, что я сам себе начальник.
   — Да, только имей в виду, что в отличие от тебя мы получаем зарплату даже тогда, когда ничего не делаем. В случае с Арганом вообще парадокс: чем меньше он работает, тем больше получает.
   Флавия затронула больную тему. Аргайл все еще надеялся, что где-то на свете есть человек, который купит у него хотя бы одну картину. Но время шло, а такой человек все не появлялся, и Аргайл начал всерьез подумывать об альтернативных видах заработка. Окончательный кризис наступил, когда он получил письмо из международного университета в Риме, где обучались не испорченные цивилизацией юноши и девушки, жаждущие изучать культуру и искусство. Университетский преподаватель истории нашел себе более высокооплачиваемую работу, и администрация университета прислала Аргайлу отчаянный призыв о помощи: не согласится ли он поработать у них года два, чтобы преподавать студентам период от Карраччи до Кановы?
   Флавия считала, что это предложение — лучшее решение всех его проблем, но Аргайл так не думал. Ему было непросто освоить ремесло торговца картинами, и бросить дело означало расписаться в своей профнепригодности. Кроме того, он не любил, когда его принуждали принять какое-то решение. И вообще преподавание представлялось ему слишком тяжелой работой.
   Чрезвычайно неприятное положение. В настоящий момент денег ему едва-едва хватало на относительно сносное существование. Для того чтобы вывести бизнес на другой уровень, нужно было покупать более дорогие картины, а для этого требовался хоть какой-то стартовый капитал. После нескольких месяцев беспрестанных жалоб на нехватку денег он решил съездить в Англию — спросить совета у одного старого знакомого и бывшего его работодателя.
   Флавия заметила, что в последнее время Аргайл стал замыкаться и уходить от обсуждения финансовых вопросов. Но она не привыкла так легко отступать. Ей было безразлично, сколько он зарабатывает, — ее раздражала его нерешительность. Приглашение из университета уже две недели лежало на столе без ответа, а он все никак не мог определиться. Обычно она не вмешивалась в его дела, однако сейчас решила отступить от своего правила. Ведь совершенно очевидно, что рано или поздно ему все равно придется принять решение; так зачем его откладывать?
   — А что это за история с «Джотто»? — Англичанин решил увести разговор в сторону от неприятной темы.
   — Да так, ерунда. Романтическая теория генерала. Он нафантазировал ее после того, как из Милана исчез Веласкес.
   — Это тот, которого он повесил на доску нераскрытых дел позапрошлым летом? Кажется, тогда еще возникли проблемы в министерстве?
   — Да, у владельца были большие связи в верхах. Конечно, жалко картину, но Боттандо правильно поступил, закрыв дело, — оно было совершенно безнадежным. В процессе следствия он начал поднимать старые дела и обнаружил, что в той же манере было совершено еще несколько краж. Каждый раз преступник выбирал старые коллекции и картины, не выставлявшиеся на аукцион как минимум несколько десятилетий. Он предпочитал картины, которые не были скопированы или сфотографированы и не имели четкого описания в каталогах. Небольшие полотна, представляющие огромную ценность; как правило, высокий Ренессанс — преступник явно разбирался в живописи. Все ограбления были совершены по-тихому: без взлома, без насилия, без малейшего ущерба окружающей обстановке, в считанные минуты. Похоже, он всегда точно знал расположение картин и никогда не распылялся на мелочи. Каждый раз он брал только одну картину. По мнению Боттандо, это свидетельствует о незаурядном уме, выдержке и ловкости.
   — Ну что ж, его рассуждения вполне логичны. Почему ты считаешь их фантазией?
   — Потому что они противоречат его собственной теории, которая гласит, что преступник не может обладать всеми этими качествами одновременно. И в этом он прав. Все грабители алчны, нетерпеливы, рассеянны и в большинстве своем не очень умны. Все они когда-нибудь попадаются, потому что, во-первых, много болтают, а во-вторых, их выдают их же сообщники. Я не верю в то, что какой-нибудь грабитель смог бы действовать целых тридцать лет, ни разу не проколовшись. Он не смог бы удержаться, чтобы не поведать миру о своих гениальных способностях. Кроме того, кража картин — всегда коллективное дело, одиночки в этой профессии не выживают. Короче, «Джотто» — фантом, созданный воображением Боттандо. Не беспокойся, он не тот человек, чтобы всерьез увлечься подобной чепухой. Лучше займись приготовлением кофе, дорогая.