- Холошо, ухожу! - заявил наш обиженный ангел. - Быстло плиходи, папочка. И ты, мамочка. Дай мою книгу!
   Эмерсон смиренно вернул сыну рукопись, и тот удалился. Леди Баскервиль, уловив намек, поднялась.
   - Мне тоже пора. Ради бога, простите за беспокойство.
   - Ничего, ничего, - поспешно успокоил Эмерсон. - Жаль, что не смогли помочь.
   - Очень жаль, - с тонкой улыбкой согласилась гостья. - Что поделать... Теперь, познакомившись с вашим очаровательным ребенком и обворожительной супругой (тут мне пришлось вернуть ей улыбку), я могу понять, почему связанный семейными узами человек не горит желанием сменить домашний уют на полную опасностей и неудобств жизнь в Египте. Ах, мой дорогой Рэдклифф, вы стали истинным семьянином! Прелестно! Просто прелестно! Какая радость видеть вас наконец устроенным и успокоившимся! И это после стольких лет неугомонного холостячества! У кого повернулся бы язык винить вас за отказ? Никто из нас, разумеется, не верит во всякие проклятия и тому подобные глупости, однако в Луксоре действительно происходят странные вещи. И я понимаю, что сломя голову броситься навстречу неизвестным опасностям способен лишь человек мужественный, горячий, даже отчаянный. Счастливо оставаться, Рэдклифф... миссис Эмерсон. Приятно было с вами встретиться. Нет-нет, умоляю, не провожайте. Я и без того доставила вам уйму хлопот.
   Вот это я понимаю - актриса! Начала за здравие, кончила за упокой. Куда только девались шелестящий баюкающий голос и умиротворенный тон. Леди Баскервиль метала фразы, точно индеец - дротики. Несчастный Эмерсон стал сине-багровым; попытался было прохрипеть что-то в ответ, но мадам лишила его даже этого ничтожного удовольствия. Грациозно развернувшись, леди Баскервиль в траурном облаке кружев и газа выплыла из гостиной.
   - Ч-черт! - Эмерсон в сердцах пнул диван.
   - Из ряда вон наглая особа, - согласилась я.
   - Наглая?! Ничуть не бывало! Она попыталась как можно приличнее высказать то, о чем остальные предпочитают молчать. "Истинный семьянин"! Дьявольщина!
   - Слышу речи мужчины... - разозлилась я.
   - Неужели? Поразительно! Я давно уже не мужчина, а дряхлая старуха! Развалина, которой только и осталось, что греть у камина свою...
   - Давай, договаривай! Твоя дамочка знала, что делала. Она именно на это и рассчитывала. Неужто сам не заметил, с какой злобной точностью она подбирала слова? Выудила все мыслимые и немыслимые оскорбления, разве что не добавила...
   - "Под башмаком у жены"! Тут я с тобой согласен. Сказать такое ей воспитание не позволило.
   - Ах, так ты, значит, у меня под башмаком?!
   - Да нет же. Конечно, нет, - пошел на попятную Эмерсон. Я, впрочем, ничего другого и не ожидала. Непоследовательность в спорах, как известно, отличительная черта всех мужчин. - Ты пытаешься, как всегда...
   - А ты вечно пытаешься на меня давить. Но моя сила воли...
   Двери гостиной распахнулись.
   - Ужин подан! - объявил Уилкинс.
   - Отложите минут на пятнадцать. - Я повернулась к Эмерсону. - Если мы сейчас же не попрощаемся с Рамзесом...
   - Знаю. Пойду почитаю ему, а ты пока переоденься. Не желаю садиться за стол с респектабельной клушей, от которой несет помойкой. Как ты посмела заявить, что я на тебя давлю?
   - Я сказала - пытаешься. Ни тебе, ни кому другому добиться успеха не удавалось и не удастся.
   Дворецкий посторонился, пропуская нас в коридор.
   - Благодарю, Уилкинс, - бросила я.
   - К вашим услугам, мадам.
   - Что же до пресловутого башмака...
   - Прошу прощения, мадам?
   - Это я не вам, Уилкинс, а профессору Эмерсону.
   - Да, мадам.
   - Я сказал - под башмаком, - прорычал Эмерсон, топая вслед за мной по лестнице, - значит, под башмаком!
   - Ну и соглашался бы тогда на предложение этой скорбящей красотки. Думаешь, я не видела, что ты готов был в ту же секунду сорваться с места? Ахах! Представляю себе эту идиллию! Всегда вместе - день за днем, ночь за ночью, под бархатным небом Египта...
   - Брось, Амелия. Что за дурацкие фантазии. Бедняжка ни за что не вернется в Луксор; там же ей все будет напоминать об утрате.
   Я расхохоталась.
   - Нет, вы только послушайте! Неподражаемая наивность. На такое только мужчина способен. Уверяю тебя, в Англии вдовушка не задержится. Умчится в Луксор при первой же возможности, особенно если там будешь ты.
   - Меня там не будет!
   - Это почему же? Кто мешает?
   Мы поднялись на второй этаж. На площадке Эмерсон свернул направо - в сторону детской. Я же двинулась налево, в нашу спальню.
   - Ты скоро? - бросил через плечо Эмерсон.
   - Через десять минут.
   Мне и десяти не понадобилось, чтобы сбросить насквозь провонявшее серое платье, надеть другое и дойти до детской. В комнате было темно, если не считать золотистого круга от ночника, рядом с которым устроился Эмерсон. Рамзес лежал в кроватке - глаза в потолок, ручки по швам, весь внимание. Очаровательная семейная картинка. Если, конечно, не прислушиваться к вечерней сказке:
   - ...более детальное изучение ранений, в частности раздробленных лобной и височной костей, а также пробитой грудины и расщепленных позвонков, дает возможность воссоздать обстоятельства смерти фараона.
   - А-а! Уже добрались до мумии Секвененре, - сказала я, переступая порог.
   В полумраке раздалось бормотание вырванного из раздумий человека:
   - Мне кажется, без кло-вло-пло-лития не обошлось...
   - Без чего? - Эмерсон озадаченно нахмурился.
   - Без кровопролития, - перевела я. - Не могу не согласиться, Рамзес. Если у скелета проломлен череп, а позвоночник разделен на две части, то вряд ли человек умер естественной смертью.
   Оттачивать на Рамзесе сарказм - пустое занятие.
   - Не плосто кло-вло-пло-литие! - уточнил он. - Фалаона убил кто-то из своих.
   - Чушь! - отрезал Эмерсон. - Идиотская гипотеза. Кстати, первой ее выдвинул Петри. Убийство на семейной почве совершенно исключено, поскольку...
   - Ну все, хватит! - Эмерсону только дай сесть на любимого конька, он будет неделю распинаться. - Уже поздно, и Рамзесу давно пора спать. А у нас ужин стынет.
   - Ах да, ужин... - Эмерсон наклонился к сыну. - Спокойной ночи, мой мальчик.
   - Спокойной ночи, папочка. Думаю, его в галеме убили.
   Этого еще не хватало! Версия об убийстве в гареме способна убить самого Эмерсона! Я вцепилась мужу в плечи и вытолкала за дверь прежде, чем он успел проглотить коварный крючок малолетнего хитреца. Потом завершила свою часть вечернего ритуала и присоединилась к Эмерсону.
   - Рамзес меня иногда тревожит, - осторожно начала я по дороге к лестнице. - Не переусердствовали ли мы с его образованием? Думаешь, он понимает, что такое гарем? И вообще - не скажется ли на нервах ребенка чтение на ночь подобных ужасов?
   - У Рамзеса железные нервы. Не волнуйся, он будет спать сном праведника, а к завтраку выложит стройную теорию убийства Секвененре.
   - Эвелина с радостью взяла бы его на зиму.
   - Та-ак! Все по новой? Ну ты и мать! Только и мечтаешь, как бы избавиться от сына, да?
   - Выбор-то у меня невелик. Либо с сыном расстаться, либо с мужем.
   - Притворство! Сплошное притворство. Никому ни с кем не нужно расставаться.
   Мы заняли свои места за столом; лакей, провожаемый критическим взглядом Уилкинса, внес первое блюдо.
   - Суп отменный, - оценил Эмерсон. - Передайте кухарке мою благодарность, Уилкинс.
   Дворецкий с достоинством склонил голову.
   - Давай покончим с этим раз и навсегда, Амелия. Не желаю слушать твое нытье.
   - Когда это я ныла, интересно?
   - Никогда. А кто тебе позволит? Итак, мы договорились: в Египет я не поеду. Ясно? Я высказал свое решение леди Баскервиль и менять его не намерен.
   Разумеется, я не поддалась на эти глупые речи.
   - Катастрофическая ошибка. По-моему, тебе необходимо отправиться в Луксор.
   - Твое мнение мне известно. Наслышан. Могу я, в конце концов, иметь собственное?
   - Нет. Поскольку оно неверное.
   Не вижу смысла, любезный читатель, приводить на этих страницах дальнейшие подробности нашего спора. Дискуссия продолжалась в течение всего ужина, причем Эмерсон обращался за поддержкой то к дворецкому, то к лакею. Поначалу Джон - парнишка, всего лишь пару недель служивший в нашем доме, сильно нервничал. Но по мере разгорания свары увлекся и принялся вовсю раздавать советы, игнорируя предупреждающие знаки более опытного Уилкинса. Мне стало жаль беднягу дворецкого - тот даже побагровел от усиленных подмигиваний, - и я предложила выпить кофе в гостиной. Джона отослали, но напоследок он успел все же выдать заключение:
   - Пожалуй, вам лучше остаться, сэр. Уж больно они чудные, эти туземцы. А нам-то каково без вас будет, сэр?
   Эмерсон не возражал бы, если в вместе с Джоном исчезла и сама проблема. Не тут-то было! С присущим мне упорством я гнула свою линию, не обращая внимания на многочисленные попытки мужа уйти от темы. Дошло до того, что он с ревом швырнул недопитую чашку в камин и ринулся вон из комнаты. Я следом.
   Когда я добралась до нашей спальни, Эмерсон уже раздевался. Пиджак, галстук, воротничок тоскливо поникли там, куда закинула их безжалостная рука владельца, пуговицы свистели во все стороны.
   - Не забудь купить дюжину новых рубашек, когда окажешься на Риджент-стрит, - посоветовала я, уворачиваясь от очередного метательного снаряда. - В Египте они тебе понадобятся.
   Эмерсон крутанулся юлой. Должна признаться, для человека столь мощного телосложения он двигается на удивление стремительно. Один неуловимый миг - и ненаглядный супруг уже навис надо мной. Вцепился в плечи и...
   Здесь я вынуждена сделать отступление, любезный читатель. Не для того, чтобы извиниться, - о нет! По мне, так нынешнее ханжество в описании сексуальных отношений - полный нонсенс! С какой, спрашивается, стати нужно закрывать глаза на одну из увлекательнейших и вполне достойных сторон жизни человека? И почему, спрашивается, писатели, якобы изображающие "реальную жизнь", так усердно увиливают от этой темы? С другой стороны - уж пусть бы лучше просто увиливали. Какими жалкими выглядят те уклончивые фразы и иносказания, которыми они пытаются выйти из положения! Я лично не признаю ни скользкую вкрадчивость французского, ни велеречивую претенциозность латыни. Чем плох язык наших предков? Пусть фарисей, если ему попалась в руки эта книга, пропустит несколько абзацев. Проницательный же читатель поймет и оценит теплоту наших с Эмерсоном отношений.
   Итак, вернемся к прерванному спору.
   Эмерсон вцепился мне в плечи и ка-ак встряхнет!
   - Дьявольщина! - заорал он. - В этом доме я хозяин! Забыла, кто здесь принимает решения?
   - Мне казалось, мы оба принимаем решения... после того, как спокойно и учтиво обсудим проблему.
   Башня на моей голове, которую так старательно сооружала Смайз, растрепалась, а волосы у меня, между прочим, густые, жесткие, и удержать их не так-то просто. Одна рука Эмерсона по-прежнему вдавливала меня в пол, а вторая неожиданно оказалась на моем затылке. Шпильки и гребни из пучка разлетелись по ковру.
   Следующую фразу Эмерсона я припомнить не могу. Наверняка что-то несущественное... Зато его следующее действие оказалось куда более запоминающимся. Эмерсон меня поцеловал. Разумеется, я не хотела отвечать на поцелуй: Но мой муж так замечательно целуется... Словом, заговорить я смогла не скоро. Мое предложение позвать Смайз, чтобы та помогла раздеться, было встречено в штыки. Взамен услуг горничной Эмерсон предложил свои. Я наотрез отказалась, заявив, что его метод раздевания превращает одежду в груду никуда не годного тряпья. Ответом на это вполне резонное замечание стали невоспроизводимые на бумаге хрюкающие звуки и изуверское нападение на крючки моего любимого домашнего платья...
   Так-то вот, читатель. Я, конечно, ратую за откровенность во всем, но, если подумать, иногда конфиденциальность все же необходима.
   К полуночи дождь стих. Только скрежет обледеневших веток о стекло нарушал тишину в спальне, да ветер стонал и буйствовал, точно разъяренный препятствием дух ночи.
   Щека моя покоилась на груди мужа; гулкое биение его сердца звучало в такт моему.
   - Когда уезжаем? - прошептала я.
   Эмерсон зевнул.
   - Следующий пароход отходит в субботу.
   - Спокойной ночи, Эмерсон.
   - Спокойной ночи, дорогая моя Пибоди.
   Глава третья
   I
   Верите ли вы в чудеса, читатель? В сапоги-скороходы, ковры-самолеты и тому подобные диковины из сказок Востока? Разумеется, вы в них не верите. Но прошу вас - хоть на миг отбросьте свой скептицизм и позвольте волшебной силе слова перебросить вас через тысячи миль в уголок, столь непохожий на промозглую хмурую Англию, словно он возник на другой планете. Представьте себя сидящим рядом со мной на террасе каирского "Шепард-отеля". Небо слепит синью дорогого фарфора. Солнце расточает брызжущие ласки на богатых торговцев и попрошаек в отрепьях, на благообразных имамов в тюрбанах и затянутых в сюртуки европейцев - словом, на весь разношерстный люд, заполняющий площадь перед гостиницей. Вот мимо проплывает свадебная процессия под аккомпанемент бравурной какофонии флейт и барабанов. От любопытных взглядов зевак невесту скрывает нежно-розовое шелковое покрывало, края которого торжественно поддерживают четверо мальчуганов. Бедное дитя! Из рук одного владельца юная невеста переходит в руки другого, точно мешок с галантерейным товаром... Печально, конечно, но сейчас даже возмущение этим безобразным рабским обычаем не может умалить мою радость от возвращения в Египет. Я счастлива. Через несколько минут подойдет Эмерсон и мы отправимся в музей.
   Лишь легкая рябь смущает почти зеркальную гладь моего настроения. Не тревога ли это за сына, оставшегося без материнской заботы? О нет, любезный читатель, вовсе нет! Мысль о том, что тысячи миль разделили нас с Рамзесом, наполняет мою душу таким восхитительным покоем, какого я не знала уже лет пять. Остается только гадать, почему это я раньше не сообразила устроить себе каникулы.
   Я знала, что в доме любящей тетушки Эвелины ребенок будет окружен вниманием и заботой. Уолтер-старший, с неизменным интересом следивший за успехами в археологии своего юного тезки, пообещал заняться с ним изучением иероглифов. Каюсь, меня все же мучило чувство вины перед племянниками, детьми Эвелины и Уолтера, которым, как выразился Эмерсон, "предстояло пережить долгую, трудную зиму". С другой стороны, опыт общения с Рамзесом наверняка пойдет им на пользу.
   Разумеется, отъезд в сроки, так оптимистично установленные Эмерсоном, оказался невозможным. Во-первых, надвигались праздники, а бросить Рамзеса в канун Рождества было бы верхом жестокосердия. Праздничную неделю мы провели в Элсмире, так что к моменту расставания поутихла даже отцовская скорбь Эмерсона. Он был сыт по горло рождественскими забавами юного поколения. Каждый из детей, за исключением Рамзеса, хотя бы раз объелся сладостями до тошноты, зато Рамзес подпалил елку, до смерти напугал няню показом своей коллекции рисунков мумий и... Нет, пожалуй, пора остановиться. Чтобы описать все подвиги Рамзеса, понадобилась бы отдельная книга. В последнее утро перед нашим отъездом его ангельская физиономия представляла собой весьма печальное зрелище. Рамзеса разукрасила кошка, которую он пытался научить размешивать лапкой рождественский пудинг. Пока кухня гудела от воплей кухарки и исступленного воя несчастного животного, виновник всей этой кутерьмы невозмутимо отмалчивался. А дождавшись наконец тишины, объяснил, что в канун Рождества всем положено помешать пудинг, иначе в новом году не будет удачи. И несправедливо, мол, лишать кошку ее законного права на счастье!
   Теперь вы понимаете. Почему предстоящие несколько месяцев вдали от Рамзеса представлялись мне райским блаженством.
   Мы выбрали самый быстрый из возможных маршрутов: поездом до Марселя, пароходом до Александрии и снова поездом - до Каира. К концу пути мой муж сбросил с плеч десяток лет, и на каирском вокзале сквозь толпу меня тащил уже прежний Эмерсон, раздающий приказы направо и налево и вовсю сыплющий арабскими ругательствами. Изумленные глаза окружающих невольно выискивали обладателя громоподобного баса, так что уже очень скоро мы были окружены старыми знакомыми. Приветственным возгласам, ухмылкам, рукопожатиям, казалось, не будет конца. Самой трогательной была встреча с обворожительным седовласым вокзальным попрошайкой, который при виде нас рухнул на колени, припал лбом к пыльным ботинкам Эмерсона и заголосил на всю площадь:
   - О, господин! Отец Проклятий! Ты вернулся! Теперь я могу помереть спокойно!
   - Еще чего! - Эмерсон едва удерживался от смеха. Осторожно высвободив ноги, он насыпал в замызганный тюрбан старика щедрую пригоршню монет.
   Как только мы решили принять предложение леди Баскервиль, я немедленно телеграфировала в "Шепард-отель". Иначе мы остались бы без комнат - зимой в Египте всегда полно туристов. На месте той неуклюжей развалины, где мы прежде так часто останавливались, выросло роскошное новое здание в итальянском стиле, да еще с собственным генератором. "Шепард-отель" стал первой на всем Востоке гостиницей с электрическим освещением. Эмерсон встретил все эти "никому не нужные новшества" недовольным брюзжанием. Я же ничего не имела против удобств, лишь бы они не становились на пути основной цели.
   В отеле нас уже дожидались сообщения от друзей, прослышавших о новом назначении Эмерсона. Среди корреспонденции нашлось и письмецо от леди Баскервиль. Мадам опередила нас на несколько дней, в связи с чем посчитала должным напомнить, что время не ждет. Иными словами, безутешная вдова приказывала не засиживаться в Каире, а немедленно отправляться в Луксор. А вот директор Департамента древностей засвидетельствовал свое почтение гробовым молчанием. Подумаешь, какая невидаль. Мсье Гребо и Эмерсон, мягко говоря, недолюбливали друг друга. Для получения фирмана без встречи с главой департамента не обойтись. Гребо, ясное дело, старательно игнорировал наше появление и наверняка злорадно потирал руки, предвкушая, как сам знаменитый Эмерсон будет томиться в его приемной, точно заурядный турист.
   Комментарии моего мужа, боюсь, в печатном виде невоспроизводимы. Когда он чуть поостыл, я рискнула заметить:
   - И все-таки нам стоит поскорее нанести ему визит. При желании Гребо может доставить уйму хлопот.
   Это разумное предложение вызвало очередной шторм, во время которого Эмерсон напророчил мсье Гребо проживание в самом теплом и неуютном уголке мироздания и торжественно заявил, что скорее будет жариться по соседству с этим мошенником, чем лизать пятки чертовым бюрократам. Пришлось мне отложить обсуждение столь болезненного вопроса и согласиться сначала поехать в Азийех, деревеньку близ Каира, где Эмерсон нанимал рабочих в прежние экспедиции. Если бы нам удалось набрать основной костяк команды из людей, которых не коснулся микроб суеверия, то можно было сразу начинать раскопки. Остальные рабочие, убедившись в том, что пресловутое "проклятие фараона" на Эмерсона не действует, потянулись бы сами.
   Мое смиренное согласие заметно улучшило настрой Эмерсона - настолько заметно, что даже удалось убедить его отужинать в ресторане отеля, вместо того чтобы тащиться в харчевню на базаре. Эмерсон обожает подобные местечки, впрочем, как и я, однако за годы жизни в Англии наши луженые желудки наверняка подрастеряли стойкость к местной стряпне. Свалиться сейчас с несварением - значило подбросить дров в тлеющий огонь суеверий.
   Все это я и выложила Эмерсону. Вынужденный согласиться с моей логикой, он сменил рубашку и натянул - беспрестанно бурча под нос что-то нелицеприятное в мой адрес - парадный черный костюм. Я собственноручно завязала ему галстук и отступила, разглядывая мужа с более чем простительной гордостью. Разумеется, мне и в голову не пришло произнести комплимент вслух... но боже! Как же он был хорош! Подтянутая широкоплечая фигура, густые черные волосы и извергающие синий огонь глаза. Одним словом, английский джентльмен во всей красе.
   Признаюсь, читатель, что помимо уже известной вам причины для ужина в гостинице, у меня была еще одна, оставшаяся для Эмерсона тайной. Дело в том, что "Шепард-отель" слывет неофициальным центром европейской колонии в Каире, и я лелеяла надежду встретить приятелей или хотя бы шапочных знакомых, которые посвятили бы нас в последние новости из Луксора.
   И представьте себе, мои надежды сполна оправдались. Первым, кого я увидела, переступив порог сверкающего позолотой главного зала отеля, был мистер Уилбур, за свою роскошную бороду прозванный арабами Абд эр Дайн. Белоснежная, как хлопок, и такая же пушистая растительность прикрывала грудь до середины сюртука и обрамляла умнейшую, но при этом на удивление добродушную физиономию. Уилбур уже много зим подряд проводил в Египте. Сплетники втихаря злословили о каких-то политических грешках, якобы закрывших Уилбуру дорогу в родной Нью-Йорк, но мы с Эмерсоном знали его лишь как фанатически преданного египтолога-любителя и щедрого покровителя юных даровании в археологии. Заметив нас, он тут же подошел поздороваться и пригласить за свой столик, где уже собралась целая компания наших старых знакомых.
   Я ловко проскользнула вперед и заняла место между Эмерсоном и его преподобием мистером Сейсом, вовремя вспомнив те желчные письма, которыми эти господа обменялись прошлой зимой. Если не ошибаюсь, камнем преткновения стал возраст обнаруженных в Амарне клинописных табличек. Моя предусмотрительность оказалась отнюдь не лишней. Едва усевшись, Эмерсон стукнул локтем о стол, перегнулся через меня и заявил во всеуслышание:
   - А знаете, дражайший Сейс, в Берлине подтвердили мою правоту. Говорил же, вы ошиблись в датировке клинописи на восемь столетий!
   Любезная улыбка вмиг исчезла с лица священника, но мистер Уилбур поспешил замять назревающий скандал:
   - Да, кстати! Тут такая история приключилась... умора! Баджу с этими самыми табличками удалось надуть мсье Гребо. Не слышали, нет?
   Директора Британского музея мистера Баджа Эмерсон любил не больше мсье Гребо, но тем вечером, когда еще свежо было возмущение наглостью главы Департамента древностей, любая каверза в адрес француза принималась моим мужем на ура. Нападки на его преподобие были тотчас забыты. С загоревшимися глазами Эмерсон повернулся к Уилбуру.
   - Кое-какие слухи до нас доходили, но я не прочь узнать суть от очевидца.
   - Да уж, целый год только и разговоров было что об этой скандальной истории, - качая головой, начал мистер Уилбур. - Гребо заранее предупредил Баджа, что если тот и впредь будет покупать древности и нелегально вывозить их из страны, то загремит за решетку. Бадж, разумеется, пропустил угрозу мимо ушей и направился прямиком в Луксор, где приобрел ни много ни мало восемьдесят табличек с клинописью, а в придачу и еще кое-какие редкие экспонаты. Полиция, разумеется, тут как тут, но Гребо не потрудился выдать им ордер. Что оставалось делать беднягам? Окружили дом, сидят, дожидаются, пока наш славный Гребо подвезет документ. Пока суд да дело, решили подкрепиться; заказали ягнятину с рисом в отеле - благо у Баджа дом по соседству с гостиницей. Словом, устроили себе дармовую пирушку, а тем временем гостиничные садовники организовали подкоп, потихоньку забрались в дом Баджа и вынесли все ценности. И надо же случиться такому роковому совпадению! Судно, на котором плыл мсье Гребо, как выяснилось, село на мель милях в двадцати от Луксора. Там он и застрял. А Бадж спокойненько взял курс на Каир, не заботясь, разумеется, о жандармах, карауливших пустой дом!
   - Потрясающе! - воскликнула я.
   - Бадж известный мошенник! - громыхнул мой муж. - Ну а Гребо - тот форменный идиот.
   - Вы еще не встречались с нашим милейшим начальником? - поинтересовался преподобный Сейс.
   Эмерсон презрительно хрюкнул. Священник растянул губы в довольной улыбке:
   - Я вас понимаю. Но встретиться все же придется. Стоит ли навлекать на себя гнев всемогущего мсье Гребо, когда ситуация и без того не слишком обнадеживающая? Что вы думаете о проклятии фараона? Оно вас не пугает?
   - Чушь, - буркнул Эмерсон.
   - Истинная чушь! Но при всем при том, мой юный друг, нанять рабочих вам будет непросто.
   - Ничего. У нас свои методы, - проворковала я, лягнув под столом Эмерсона, чтобы тот не вздумал выкладывать эти самые методы.
   Дело вовсе не в том, что мы планировали что-нибудь незаконное, боже упаси! Я никогда не стала бы переманивать опытных рабочих у других археологов. Согласились бы наши люди из Азийеха уйти к Эмерсону или нет - в любом случае решение было за ними. Но я не видела смысла заранее делиться надеждами с кем бы то ни было, чтобы в случае неудачи не пришлось принимать соболезнования. Мистер Уилбур, правда, явно что-то заподозрил (я заметила веселый блеск в его проницательных глазах), но промолчал, задумчиво пригладив бороду.
   - Итак - что же все-таки происходит в Луксоре? - обратилась я ко всей компании. - Судя по всему, проклятие живет и процветает?
   - Еще как, будь оно неладно, - театрально вздохнул мистер Инсингер, археолог из Голландии. - Чудеса и диковины в изобилии. Коза Хасана ибн Дауда принесла двухголового козленка.
   Давно, казалось бы, успокоившиеся призраки осаждают горы Гурнеха.
   В конце он не выдержал и расхохотался, а преподобный Сейс укоризненно покачал головой.
   - Вот они, языческие суеверия. Несчастный невежественный народ!
   Пропустить такое вопиющее заявление Эмерсон ну никак не мог.
   - Да в любой английской деревне вы встретитесь с точно таким же невежеством, - вскипел он. - И какое, скажите на милость, право вы имеете называть приверженцев Магомета язычниками, Сейс? Этот "невежественный народ" поклоняется такому же Богу и таким же пророкам, что и ваше образованное преподобие!