— О, Хью, кажется, или я сделала что-то ужасное, или Филип Корвизер сошел с ума. Он зашел к нам, спросил Эмму, но как только узнал, что она уехала, его как ветром сдуло. Представляешь: вскочил на лошадь одного ворчестерского купца и ускакал сломя голову. Хозяин коня рвет и мечет, а я понять не могу, в чем дело, но боюсь…
   — Эмма уехала? — переспросил Хью, ошарашенный нежданным известием. — Она же собиралась ехать с нами! Что случилось? Почему она передумала?
   — Ну, ты же сам знаешь, он все время оказывал ей знаки внимания… А сегодня утром пришел, спросил поначалу тебя, но так как тебя не было, обратился ко мне. Он рассказал, что его сестра хочет постричься в монахини в Минчин-Бэрроу, а это всего милях в пяти от Бристоля. Ему так или иначе надо было проводить сестру в обитель, вот он и предложил Эмме отправиться вместе с ним, раз уж им все равно по пути. Он сказал, что они переночуют в его маноре, а завтра поутру пустятся в дорогу. Эмма согласилась, я тоже не возражала — да и с чего бы? Но Филип словно обезумел: как только услышал его имя, тут же…
   — Чье имя? Корбьера? — воскликнул Хью, с тревогой вглядываясь в лицо жены.
   — Разумеется, Иво, а чье же еще? Но что в этом плохого? Он повез Эмму в Стэнтон Коббольд, к сестре. Я даже порадовалась за нее, видя, как все удачно складывается. Может, ты и взглянул бы на это по-иному, но тебя-то не было. К тому же Эмме, похоже, предложение Иво пришлось по душе, а она, в конце концов, сама себе хозяйка.
   Действительно, девушка была вольна поступать, как ей заблагорассудится, тем паче что внимание Корбьера ей льстило, и она могла поехать с ним просто ради того, чтобы лишний раз почувствовать себя самостоятельной. И даже Хью, окажись он в ту пору дома, вряд ли сумел бы помешать ее отъезду, а, скорее всего, не стал бы и пытаться. Ведь утром он еще не подозревал Иво ни в чем дурном.
   Хью крепко обнял жену и прижался щекой к ее волосам.
   — Любовь моя, сердце мое, ни в чем себя не кори. Я на твоем месте поступил бы точно так же. Но сейчас мне придется поехать за ними. Не спрашивай почему, я все расскажу потом. Мы привезем ее назад, ничего худого с ней не случится…
   — Значит, ей и вправду грозит опасность? — дрожащим голосом прошептала Элин. — Это моя вина!
   — Ни в чем ты не виновата! Она приняла решение, и ты не могла ее задержать, да и причин у тебя не было. Ни о чем не тревожься. Где Констанс? Любовь моя, как мне ни жаль оставлять тебя, но…
   Элин поняла, что Хью опасается причинить ей хотя бы малейшее огорчение и тем самым повредить их будущему ребенку. Это заставило ее взять себя в руки. В конце концов, она не девочка, и ей не пристало требовать от мужа, чтобы тот выплясывал вокруг нее, пренебрегая долгом. Элин решительно высвободилась из объятий.
   — Конечно, ты должен ехать. Со мной все в порядке — и будет в порядке, можешь не беспокоиться. Поторопись! Они опередили тебя на добрых три часа, и, если ты замешкаешься, Филип может попасть в беду. Пошли кого-нибудь в замок — пусть поскорее поднимут стражу, а я тем временем постараюсь утихомирить купца, у которого паренек позаимствовал лошадь.
   Чувствуя, что мужу трудно расстаться с ней, Элин крепко поцеловала его и подтолкнула к двери. Именно в этот момент на пороге появился брат Кадфаэль.
   — Эмма уехала с Корбьером, — с ходу выпалил Хью. — Они направились в его шропширский манор. Парнишка погнался за ними, я, понятное дело, поскачу следом. Ну а ты оставайся здесь и позаботься об Элин…
   Но Элин увидела, что в глазах монаха вспыхнул воинственный огонь, и поспешно промолвила:
   — Мне не нужна нянька. Поезжайте оба!
   — Я имею на это право, — сказал Кадфаэль, пытаясь скрыть охватившее его возбуждение, — аббат Радульфус возложил на меня попечение об этой девушке, так как она гостила в аббатстве, и мне кажется, я не превышу своих полномочий, если попробую помочь ей и за стенами обители. Скажи-ка, Хью, найдется у тебя конь, кроме твоего долговязого любимца, серого в яблоках. Вели-ка седлать — уже год, как я не ездил с тобой верхом.
 
   Манор Стэнтон Коббольд располагался в добрых семнадцати милях от Шрусбери, на самом юге графства, и вплотную примыкал к владениям епископа Херефордского, которому в тех краях принадлежало не меньше десятка маноров. Дорога тянулась вдоль залитой солнцем опушки Долгого Леса и упиралась на западе в гряду холмов, обрамленных купами деревьев. В одну из лесистых прогалин между холмами, куда вела утрамбованная колесами подвод тропа, и свернул Корбьер.
   Солнце стояло в зените, но здесь, под тенистыми кронами деревьев, было довольно прохладно. Гнедой конь неутомимо рысил, будто не замечая, что несет двоих седоков. Один раз в лесу Иво сделал привал и предложил Эмме подкрепиться вином и овсяными лепешками. Держал он себя почтительно, был внимателен и деликатен. День стоял чудесный, незнакомый лесистый край очаровывал своей красотой. Волнующее приключение целиком захватило Эмму. К Стэнтон Коббольду она приближалась полная радужных надежд. Девушке льстило внимание Иво, и она с нетерпением ожидала встречи с его сестрой.
   Небольшой ручеек струился между холмами. Деревья тесно обступили тропу, которая теперь едва виднелась.
   — Мы почти дома, — промолвил, обернувшись, Иво.
   И действительно, через несколько минут перед ними открылась небольшая поляна, обнесенная деревянным частоколом, за которым высился вросший в склон холма хозяйский дом. По бокам от дома и позади, на холме, густо росли деревья. Выбежавший мальчик открыл ворота, и всадники въехали во двор. Изнутри к частоколу прилепились хлева и амбары. Дом стоял на длинном сводчатом основании, которое служило подвалом. В него вели две двери — такие широкие, что в каждую запросто мог проехать воз. Над подвалом находился жилой этаж с просторным пиршественным залом, кухнями и кладовыми, почти весь каменный, и лишь справа имелась бревенчатая пристройка. Деревянная часть дома была выше каменной, казалось даже, что там, над соларом, находится дополнительный этаж. Ко входу в большой зал вела широкая каменная лестница.
   — Скромное жилище, — с улыбкой промолвил Иво, повернувшись к девушке, — но места в нем хватит, и вам здесь будут рады.
   Челядь у Корбьера была вышколенная. Прежде чем он остановил коня, к нему по двору уже бежали конюхи, а в дверях появилась служанка и заспешила вниз по лестнице.
   Иво, рывком высвободившись из стремян, ловко перекинул ногу через шею коня и соскочил на землю. Жестом отослав Турстана, он сам протянул руки, чтобы помочь девушке спуститься с коня. В его сильных руках Эмма казалась легкой, как перышко. Некоторое время Иво держал ее на весу, а потом со смехом поставил на землю.
   — Пойдемте, я отведу вас наверх, в солар.
   Он отмахнулся от спешившей навстречу служанки, та отступила в сторону, почтительно проводила их наверх и ушла. Поднявшись по лестнице, они вошли в просторный зал. Сейчас, жарким летом, огромный камин не был зажжен, но высокие потолки закоптились от дыма.
   — Не слишком уютный дом, — поморщившись, промолвил Иво, — но что поделаешь. Здесь, вблизи валлийской границы, приходится больше заботиться о безопасности, чем об удобстве. Поднимемся выше, в солар. Деревянный флигель был пристроен позднее, но и там все же темно и прохладно. Даже летом по вечерам приходится разводить огонь. Они поднялись по невысокой лестнице в конце зала и оказались в широком коридоре с парой дверей.
   — Здесь часовня, — пояснил Иво, показывал налево. — А там, наверху, две темные комнаты. Темные они из-за того, что окна выходят прямо на склон холма, к тому же поросшего деревьями. А вот сюда, — он распахнул дверь в солар, — если вы согласитесь немного подождать, я прикажу доставить ваши вещи. Сейчас я спущусь, прослежу, чтобы коней поставили в стойла, и скоро присоединюсь к вам.
   В комнате стоял массивный стол, резная скамья и стулья с подушками на сиденьях. Стены были задрапированы шпалерами, а пол устлан коврами. Мебель была удобной, убранство, пожалуй, даже изысканным, однако помещение казалось сумрачным и холодным, возможно, из-за того, что оконца были узенькими, а вдобавок свет, даже ясным днем, едва пробивался сквозь густые кроны разросшихся на склоне холма деревьев. Камина в комнате не было, она обогревалась дымовой трубой, поднимавшейся из зала, но посередине пола, вымощенного каменными плитами, — видимо, для защиты от искр и золы — стояла жаровня. Даже в этот теплый день она была зажжена. Уголья равномерно тлели, почти не давая дыма. Солнце не могло прогреть не только каменные, толщиной в руку, стены зала, но и столь же толстые деревянные, хотя, на первый взгляд, дерево давало больше тепла. Эмма прошла в глубь солара, с любопытством озираясь по сторонам. За ее спиной Иво едва слышно притворил дверь.
   Девушка ожидала, что сестра Корбьера встретит ее сразу по прибытии, и сейчас чувствовала некоторое разочарование, хотя и понимала, что обижаться глупо. Ведь Иво не извещал сестру о своем приезде — откуда же та могла знать. Может быть, она вышла прогуляться или чем-то занята: мало ли дел в таком большом хозяйстве. Зато когда вернется, наверняка обрадуется, узнав о приезде брата, о том, что проволочек с исполнением ее воли не будет и что в обитель она отправится в компании своей сверстницы. Но все же Эмма была несколько раздосадована, тем паче что Иво почему-то не только не извинился за отсутствие сестры, но и вообще не помянул о ней ни словом. Чтобы занять себя, девушка принялась с интересом осматривать комнату. Городской дом, в котором она выросла, был удобным и хорошо обставленным, хотя не менее темным. Правда, окна его выходили не на лесистый холм, а на тесно застроенную высокими зданиями улицу. Эмма сознавала, что довольно богата, но все ее достояние сосредоточивалось в одном доме, пусть даже просторном и прекрасно убранном, а ведь это порубежное владение не составляло и десятой части того, что принадлежало Корбьеру. Он сам говорил, что это далеко не самый уютный дом, у него много гораздо лучших, и вокруг каждого на несчетные мили тянутся богатейшие земли. А уж сколько на них работает свободных арендаторов и зависимых вилланов, девушка и гадать не бралась. Это был совсем другой мир, на который Эмма взирала как бы со стороны. Он прельщал ее, но не ослеплял.
   Неожиданно девушка почувствовала, что этот мир чужд для нее, но не могла понять, порадовало или огорчило ее это открытие. При этом Эмма не переставала любоваться окружавшими ее превосходными вещами. Как не подивиться искусству кузнеца — жаровня была сработана отменно: три латунные ножки выкованы в виде стволов молодых деревьев, а сам очаг окружала решетка в форме виноградных листьев. Правда, Эмме показалось, что жаровня чересчур высока, а потому не очень устойчива. Подушки на стульях украшала искусная вышивка, изображавшая охотничьи сцены, но при этом материя была вытерта и слегка засалена. Под столешницей к столу была прилажена полка, на которой лежали книги: псалтырь, пергаментный свиток с нотами и какой-то выцветший трактат с непонятными рисунками. Стол, стулья и скамью покрывала тонкая резьба: листья и цветы были как живые. На стенах висели дорогие, но уже ветхие шпалеры, местами протертые и закопченные до такой степени, что узор был почти неразличим. Лишь кое-где в складках сохранились былые яркие цвета. Эмма отвернула одну из складок и увидела изображение бегущей собаки с разинутой пастью, но ткань под ее пальцами тотчас рассыпалась в тонкую пыль. Эмма выпустила шпалеру и в огорчении отступила на шаг. Пыль на кончиках пальцев показалась ей пеплом.
   Между тем Иво все не шел. Возможно, на самом деле прошло не так уж много времени, но девушке казалось, что она ждет уже целую вечность. В конце концов ей наскучило оставаться в соларе, и она решила, что не погрешит против приличий, если в отсутствии хозяев зайдет в часовню. Она вспомнила о купленных Иво фламандских шпалерах для своего нового чеширского манора и подумала, что он, наверное, развернул их и залюбовался чудесными красками. В таких обстоятельствах можно простить ему некоторое небрежение.
   Девушка взялась за дверную ручку и потянула, но дверь не поддалась. Она попробовала еще раз, посильнее, но также безрезультатно. Не оставалось сомнений — дверь была заперта.
   В первый момент Эмма почувствовала лишь легкое недоумение — ей подумалось, что из-за нелепой случайности снаружи упала щеколда, оттого дверь и не открывается. В следующий миг ее охватило естественное для всякого оказавшегося взаперти желание освободиться. Затем — тревога, испуг. И вдруг ее осенило. Дверь оказалась запертой вовсе не по ошибке. Иво собственноручно повернул ключ в замке.
   У Эммы, однако, хватило рассудительности, чтобы не впасть в ярость и не приняться колотить в дверь. Все равно в этом не было бы никакого толку. Она неподвижно стояла у двери, держась за ручку, и лишь мысли в ее голове проносились с бешеной скоростью. Она искала выход и не могла его найти. В комнате нет другой двери, окошки чересчур узкие даже для нее, и, кроме того, они находятся слишком высоко над землей.
   Эмма простодушно доверилась молодому человеку, а он неожиданно превратился в ее тюремщика. Но почему? Что ему от нее нужно? Девушка знала, что она красива, но почему-то была убеждена, что ради ее прелести Корбьер не пошел бы на похищение. Это было сделано не ради ее самой, но, значит, ради того, чем она владела. А у нее была лишь одна вещь, ради которой можно было решиться на крайность. За этим предметом неотступно следовала смерть. Слуга Иво из-за этого стал убийцей, и сам был убит по приказанию господина. Тогда ей, да и всем остальным, представлялось, что конюх решил поживиться и убил перчаточника по роковой случайности. Доказательством послужили найденные у Эвальда краденые вещи. Усомниться в этом значило бы заглянуть в бездну столь черную, что в существование ее трудно было поверить. Лишь сейчас Эмма заглянула в нее, и ей открылась истина: Иво заманил ее в ловушку.
   Но если она не могла вылезти в окно, то могла выбросить письмо, которое носила при себе. Правда, существовала опасность того, что его найдет и подберет посторонний. Свиток слишком легок, и далеко его не закинуть. Девушка все же пересекла комнату и выглянула из окна. Увы, там, на травянистом склоне, привалившись спиной к стволу березы, сидел Турстан Фаулер со своим арбалетом и лениво посматривал вверх, на окна комнаты, ставшей ее темницей. Заметив в окошке ее лицо, он ухмыльнулся. Помощи ждать было неоткуда.
   Вся дрожа, девушка отскочила от окна и торопливо вытащила спрятанное на груди письмо. Это был пергаментный свиток длиной в ладонь и толщиной в два пальца, висевший на тонкой, как паутинка, шелковой нити. Спрятать его было не так уж трудно. Девушка туго обмотала свиток ниткой и осторожно засунула в прическу — узел иссиня-черных волос, покрытый шелковой сеткой. Убедившись, что письмо невозможно заметить, Эмма аккуратно уложила каждый локон на место и поправила сетку. Некоторое время девушка стояла неподвижно, обхватив голову руками, чтобы закрепить форму прически, и глубоко дышала, стараясь унять бешено колотившееся сердце. Затем она поместила жаровню между собой и выходом, подняла глаза на дверь и… только что успокоившееся сердце девушки едва не выскочило из груди. У порога, с легкой усмешкой на губах, стоял Иво Корбьер. Эмма и на сей раз не услышала, как повернулся ключ, — видать, замки в этом доме были хорошо смазаны. Не спуская глаз с девушки, Иво шагнул в комнату, закрыл за собой дверь и, как поняла Эмма по движению руки, изнутри запер ее на ключ.
   Даже в собственном доме, в окружении своих слуг он не хотел рисковать, хотя имел дело всего лишь со слабой девушкой. То, что он, по-видимому, считал ее серьезным противником, можно было принять за своего рода комплимент, без которого, впрочем, Эмма предпочла бы обойтись.
   Поскольку Иво не знал о ее попытке открыть дверь, девушка решила держаться так, будто ее ничто не встревожило. Она встретила его с улыбкой и уже приоткрыла рот, собираясь слегка пожурить молодого человека за долгое отсутствие, но Корбьер опередил ее:
   — Где оно? Отдай его мне, и я не причиню тебе вреда. Мой тебе совет — отдай по-хорошему.
   Иво не спешил и продолжал улыбаться, но теперь Эмма видела, что улыбка у него холодная и фальшивая. Она воззрилась на него широко раскрытыми глазами, как будто решительно не могла уразуметь, о чем идет речь.
   — Что отдать? Я вас не понимаю!
   — Дорогая, не пытайся морочить мне голову. Ты прекрасно знаешь, что я хочу получить — письмо. То самое, которое предназначалось для графа Ранульфа Честерского и которое твой незабвенный дядюшка должен был передать на ярмарке Эану из Шотвика — лазутчику моего дражайшего родственничка.
   Иво говорил спокойно и даже добродушно, он понимал, что времени в его распоряжении достаточно, а попытки девушки изобразить непонимание лишь забавляли его. Он решил поиграть с ней, как кошка с мышкой, не сомневаясь, что в конечном счете все равно добьется своего.
   — И не вздумай говорить мне, красавица, будто ты и слышать не слышала ни о каком письме. Не думаю, что ты такая же мастерица лгать, как я.
   — Но я не лгу, — отвечала Эмма, беспомощно качая головой, — я действительно ничего не понимаю. Какое письмо? Если оно и вправду было у дядюшки, то при чем здесь я? При мне он о письме даже словом не обмолвился. Да неужто вы и впрямь думаете, что он — купец — доверил бы сколь-нибудь важное дело неопытной девушке? Напрасно вы так считаете.
   Корбьер сделал пару небрежных шагов в глубь комнаты, и Эмма заметила, что от его хромоты не осталось и следа. Пламя жаровни давало ровный свет, алые отблески которого, словно закатные лучи, играли на золотистых волосах Иво.
   — Я поначалу и сам так думал, — признался молодой человек и рассмеялся при воспоминании о своем заблуждении. — Потому мне и потребовалось столько времени, чтобы добраться до тебя, моя красавица. Сам-то я нипочем не доверился бы женщине, вот уж нет. Но, очевидно, у мастера Томаса были на сей счет другие соображения. Правда, его понять можно — ты необыкновенная девушка. Я восхищаюсь тобой, и заслуженно, но уж поверь: я не допущу, чтобы это восхищение помешало мне достичь своей цели. Письмо слишком ценно, я не могу позволить себе колебания, даже и возникни у меня такая слабость.
   — Но у меня письма нет! Как я могу отдать то, чего не имею? — воскликнула Эмма, изображая нетерпение и досаду, хотя прекрасно понимала, что это представление ей не поможет. Иво не верил ей, ибо знал правду.
   Молодой человек покачал головой.
   — Среди твоих вещей его точно нет. Мы все перевернули, даже швы на седельных сумах распороли. А стало быть, оно здесь, при тебе. Другой возможности просто не осталось — негде ему больше быть, раз его не оказалось ни у твоего дядюшки, ни на барже, ни в палатке. Я еще тогда понял, что оно или у тебя, или у Эана из Шотвика. В конце концов, могло статься, что мы проглядели и послание попало к перчаточнику. Я полагал, что, если оно у тебя, ты сама смирнехонько доставишь его прямо мне в руки. Но тут я тебя переоценил, решил, что для пущей безопасности ты, возможно, отправишь его в Бристоль в дядюшкином гробу. Зря, конечно. Хоть ты и умница, но на такое не способна. Итак, в гробу письма не оказалось, и Эан, как выяснилось, тоже его не получил. Вот и выходит, что оно может находиться только у тебя. Работники купца не в счет — этим простофилям он не доверился бы, даже не будь у него строжайшего приказа хранить тайну. А такой приказ был, я это знаю. Вряд ли мастер Томас даже тебе рассказал, что содержится в письме.
   Догадка Иво была верна. Эмма понятия не имела о содержании письма. Дядюшка просто отдал его ей на сохранение, полагая, что никому не придет в голову заподозрить в молоденькой девушке тайного курьера. Он только внушал ей, что документ очень важен и, попади он в чужие руки, многие могут поплатиться жизнью. А если письмо не удастся вручить тому, кому оно предназначено, его надобно вернуть отправителю или, в крайнем случае, уничтожить.
   — Я пытаюсь убедить вас, — с нажимом промолвила Эмма, — что вы заблуждаетесь, полагая, будто я хоть что-то знаю об этом письме. Похоже, оно и существует-то только в вашем воображении. Милорд, вы привезли меня сюда для того, чтобы вместе с вашей сестрой отправить в Бристоль. Скажите прямо — вы намерены выполнить свое обещание?
   Иво откинул голову и громко расхохотался. Отблески огня играли на его тонких скулах.
   — Ты ведь ни за что не поехала бы со мной, если б я не приплел к этой истории женщину. Впрочем, сестра у меня и вправду есть. Будешь вести себя хорошо, может, когда-нибудь с ней и познакомишься. Она, знаешь ли, замужем за одним из рыцарей Ранульфа и держит меня в курсе всего происходящего при Честерском дворе. Только вот черта-с-два стала бы она монахиней, даже если бы и не вышла замуж. Но что касается обещания благополучно доставить тебя в Бристоль — его я могу и выполнить, если, конечно, ты отдашь мне то, о чем я прошу. А я все равно заполучу это, так или иначе, — добавил он неожиданно резко, скривив тонкие губы в хищной улыбке.
   В этот момент Эмма почти готова была подчиниться ему, отдать то, что хранила так долго, пройдя через столько испытаний. Страх был силен, но гнев, вызванный столь бесцеремонным давлением, еще сильнее. Иво сделал шаг в ее сторону, глаза его сощурились, словно у кота, подкрадывающегося к птичке. Эмма тоже сдвинулась, стараясь, чтобы ее и Корбьера разделяла жаровня. Иво это только позабавило: терпения ему было не занимать.
   — Никак в толк не возьму, — промолвила девушка, наморщив лоб, точно испытывала неподдельное любопытство, — почему вы придаете этому письму такое значение. Будь оно у меня, мне все равно пришлось бы отдать его, раз уж я оказалась в вашей власти. Но чего ради вы так стремитесь им завладеть, что такого важного может быть в простом письме?
   — Глупая девчонка, — воскликнул Иво, но, снисходя к ее наивности, пояснил: — В этом, как ты говоришь, простом письме жизнь и смерть: богатство, власть, земли, которые можно получить или утратить. Ты хочешь знать, какая польза от этого клочка пергамента? Королю Стефану он поможет сохранить корону. Мне, возможно, получить графство. Ну а у многих полетят головы. Думаю, даже тебе, хоть ты и простушка, известно, что Роберт Глостерский не оставил намерения высадиться в Англии и возобновить войну за возвращение на трон императрицы Матильды. Но ему нужна сильная поддержка, вот он и послал тайных гонцов к Ранульфу Честерскому, дабы убедить того выступить на стороне императрицы. Однако моего знатного родича не так-то просто подбить на рискованный шаг. Он и пальцем не пошевелит, пока не будет уверен, что дело беспроигрышное. Ранульф захотел узнать, насколько сильны сторонники Матильды, и наверняка, уж я-то его знаю, потребовал, чтобы ему сообщили о них решительно все. Роберту Глостерскому пришлось на это пойти, иначе он ничего бы не добился от Ранульфа. Полный перечень тайных недругов короля — вот что в письме. Думаю, там не меньше пятидесяти имен. И поверь мне, этот пергамент послужит падению Ранульфа, хотя его имени и нет в списке. Король не простит, что он вступил в заговор.
   Итак, что же узнает Стефан, получив письмо? Имена всех затаившихся врагов, а также, скорее всего, день отплытия войск императрицы и порт, где они должны высадиться. В результате все его противники еще не успеют поднять голову, как будут обезврежены, а Матильду, прежде чем ее нога ступит на берег, будет ожидать темница. Вот что я собираюсь предложить королю, дитя мое, и уж поверь — за это я буду щедро вознагражден.
   Эмма была потрясена до глубины души. Она чувствовала, как кровь стынет у нее в жилах. Этот человек даже и заговорщиком-то не был и не поддерживал никого из претендентов. Он холодно, расчетливо и методично сеял смерть, заставляя своих слуг совершать убийства исключительно ради собственной выгоды. Три человека уже поплатились жизнью. А ведь ему все одно — Стефан или Матильда будут носить корону. Он, не колеблясь, предал бы короля, если бы решил, что императрица может дать ему больше.
   В первый раз Эмма по-настоящему ужаснулась. Бремя ответственности за судьбы множества людей камнем легло на ее сердце. Она не сомневалась в том, что сказанное Иво о содержании письма недалеко от истины. Попав в его руки, это письмо могло погубить многих и многих, принявших ту же сторону, которой так преданно служил ее дядя. Томас из Бристоля был ревностным приверженцем Матильды, и это стоило ему жизни. А теперь, если только она, Эмма, не совершит чуда, прольется неизмеримо больше крови. И все эти несчастья должны будут послужить возвышению Иво Корбьера. До сих пор Эмма стремилась выполнить волю мастера Томаса, полагая, что в этом ее родственный долг. Но теперь главным было уже другое. Девушка страстно желала предотвратить новое кровопролитие, спасти людей, чьими бы сторонниками они ни были. Помочь каждому беглецу, укрыть каждого нуждающегося в убежище, не дать овдоветь женам и осиротеть детям — вот что казалось ей делом, неизмеримо более достойным, чем сражаться и убивать, — все одно, за Стефана или за Матильду. И она не позволит ему добиться своего. Во что бы то ни стало она помешает Корбьеру вымостить мертвыми телами дорогу к вожделенному графству.
   — Лично против тебя я ничего не имею, — доверительно промолвил Иво. — Отдай письмо — и ты благополучно доберешься до Бристоля, никто тебя и пальцем не тронет. Но если вздумаешь мне перечить, я не остановлюсь ни перед чем!
   Эмма стояла перед ним неподвижно, схватившись руками за голову, как будто силилась унять охвативший ее страх. Подушечками пальцев она осторожно нащупала в волосах кончик пергаментного свитка. Слава Богу, Иво ничего не заметил.