Мертвенная бледность покрыла лицо девушки. Какое-то время она стояла, оцепенев, ничего не видя перед собой, испуганная и беспомощная. Дядюшка был опорой ее жизни, и теперь, лишившись этой опоры, она, казалось, на самом деле могла упасть. Но вскоре девушка набрала воздуху и почти беззвучно прошептала:
   — Значит, он мертв.
   Хью понял, что Эмма вновь твердо стоит на ногах и, во всяком случае, не упадет. Теперь она смотрела прямо в глаза Берингару, и во взоре ее не было мольбы.
   — Утонул? — спросила Эмма. — Но он вырос у реки и плавал, как рыба. И почти не выпивал, ну разве самую малость. Ни за что не поверю, чтобы он мог свалиться в Северн и утонуть. Кто угодно, только не он.
   — Присядьте, — мягко попросил Хью, — нам нужно немного поговорить, а потом Элин позаботится о вас. Разумеется, пока вы останетесь на нашем попечении. Вы правы, он не утонул. И умер не своей смертью. Кто-то ударил мастера Томаса кинжалом в спину и сбросил тело в реку.
   — Вы хотите сказать, что его подстерегли грабители и убили, чтобы завладеть тем, что на нем было? Убили ради его платья, колец и башмаков? — Девушка говорила тихо и, казалось, с трудом подбирала слова, но голос, ее не дрожал.
   — Это первое, что приходит на ум. Что поделаешь — нынче на дорогах Англии неспокойно, а на каждую большую ярмарку непременно стекается всякое отребье. Эти молодчики готовы убить человека ради нескольких пенсов.
   — Но дядюшка был не робкого десятка. Он не боялся пуститься в самое рискованное путешествие и не раз отбивался от разбойников. Как же могло случиться, — с болью произнесла она, — что после стольких лет полной опасностей жизни он пал жертвой какого-то подонка? Да и кто мог пойти на такое злодейство?
   — Кое-кто толкует о том, — заметил Хью, — что вчера вечером кучка юнцов из города учинила на пристани свалку. Досталось многим купцам, разгружавшим свои товары и готовившим палатки. Между горожанами и приезжими торговцами, из которых мастер Томас был, пожалуй, самым влиятельным, издавна возникали раздоры — это известно, а вчера ваш дядюшка сцепился с тем молодцом, что возглавлял этих юных сумасбродов. Что, если кто-то из них, желая посчитаться за обиду, во хмелю и гневе набросился на него ночью и убил, быть может, не сознавая даже, что делает?
   — Но тогда его бы бросили на месте, — возразила Эмма, обнаружив немалую проницательность. — Нападавший думал бы только о том, как поскорее унести ноги. Горожане ведь не разбойники, как бы они ни были обижены и рассержены. Гнев мог толкнуть их даже на душегубство, но не думаю, чтобы он превратил их в воров.
   Хью почувствовал изрядное уважение к этой девушке, так же как и Элин, слушавшая ее молчаливо и внимательно.
   — Не могу не согласиться с этим, — признал он. — Но предположим, что какой-то молодой буян совершил убийство в запале. Не мог ли он, испугавшись содеянного, решить замести следы и представить свое злодеяние делом рук вороватого бродяги и проходимца? Здесь есть над чем поразмыслить. Два десятка юнцов затаили злобу на мастера Томаса, считая, что он нанес им смертельное оскорбление. Но кто станет искать злодея среди них, если все указывает на то, что он был убит ради наживы?
   Даже сейчас, когда сердце девушки переполняла горечь утраты, она сохраняла ясность мысли.
   — Вы полагаете, — спросила она, нерешительно закусив губу, — что на него напал кто-то из этих молодых людей? Или они накинулись на него целой оравой? Выследили его и разделались с ним под покровом ночи?
   — Так многие думают, — признался Хью, — особенно те, кто видел, что случилось у реки.
   — Но мне кажется, — возразила девушка, нахмурясь, — что стражники шерифа схватили многих из этих юношей задолго до того, как дядюшка ушел с пристани.
   Как могли они напасть на него, если сидели под запором?
   — Большинство из них забрали — это верно. Но главного заводилу взяли только рано утром. Он еле на ногах стоял — подошел, шатаясь, к городским воротам, а там его уже поджидала стража. Сейчас-то он, понятное дело, в темнице, как и его приятели, но всю ночь, а стало быть, и то время, когда был убит мастер Томас, оставался на воле. На него падает сильное подозрение. Сегодня пополудни вся ватага предстанет перед шерифом. Я думаю, что их отпустят домой под залог, который внесут отцы. За свое бесчинство они ответят позже. Но Филипа Корвизера не выпустят. Сомневаюсь, что он сможет выйти из темницы, если не сумеет вразумительно объяснить, где он был и что делал в ту ночь. То, что он бормотал, когда его схватили, едва ли удовлетворит шерифа.
   — Пополудни, — эхом отозвалась Эмма. — Но тогда и мне следует явиться к шерифу. Я ведь все видела, стычка началась на моих глазах. Лорд Прескот должен выслушать меня, ведь речь идет о смерти моего дяди. Там, на пристани, были и другие — мастер Корбьер и этот брат из аббатства, которого вы, кажется, хорошо знаете…
   — Они непременно будут там, и многие другие свидетели тоже. И ваши слова могли бы иметь большое значение, но просить вас в такой день…
   — Я пойду, — решительно заявила Эмма. — Если дядюшку злодейски убили, я хочу, чтобы преступник был разоблачен и понес кару. Но я вовсе не желаю, чтобы в его смерти поспешно обвинили невинного. А этот юноша… не знаю, но мне показалось, что он не похож на злодея. И мне нужно рассказать все, что я знаю, — это мой долг.
   Берингар бросил быстрый взгляд на жену, спрашивая ее совета. Элин ответила ему улыбкой и едва заметно кивнула.
   — Ну, если вы так решили, — успокоенно промолвил Хью, — я попрошу брата Кадфаэля сопровождать вас в замок. Обо всем остальном можете не беспокоиться. Желательно, чтобы вы оставались в Шрусбери, пока идет расследование, но мы, разумеется, окажем вам необходимую помощь и предоставим все, что потребуется.
   — Мне бы хотелось, — промолвила Эмма, — отвезти тело дядюшки на барже в Бристоль и похоронить его дома.
   Только вымолвив эту фразу, девушка вспомнила то, о чем до сих пор не задумывалась: она осталась без опекуна и на сей раз на барже с ней не будет никого, кроме Роджера Дода, чья безмолвная, но выжидательная и ревнивая преданность пугала ее, Варина, которому решительно ни до чего не было дела, и крепкого телом, но скудоумного бедняги Грегори. Эмма порывисто вздохнула и нерешительно закусила нижнюю губу. На лицо ее набежала тень.
   — Так или иначе, я должна отправить его в Бристоль. Там у нас есть знакомый стряпчий, хороший законник. Он уладит все его дела, да и мои тоже.
   — Я уже поговорил с приором. Аббат Радульфус разрешил перенести тело мастера Томаса из замка в монастырскую часовню. Все, что необходимо для достойного положения в гроб, будет сделано; вы, безусловно, получите все, что для этого потребуется. Но мне придется вызвать сегодня в замок и вашего работника. Кстати, не хотите ли сделать какие-либо распоряжения насчет торговли? Я передам ему все ваши указания.
   Девушка понимающе кивнула, с усилием возвращая себя в мир повседневных забот, которые отнюдь не прекратились со смертью дяди.
   — Будьте добры, скажите ему, чтобы вел торговлю так, как будто его хозяин по-прежнему жив. Дядюшка нипочем бы не оставил дело, что бы ему ни грозило и какая бы беда ни стряслась, а я его наследница и поступлю так, как поступил бы он… — Но тут силы изменили Эмме, и она, словно малый ребенок, дала волю слезам.
   Хью ушел по своим делам, а Констанс удалилась по кивку Элин. Две молодые женщины сидели молча, пока Эмма не перестала плакать — так же неожиданно, как и начала. Она принадлежала к числу тех немногих женщин, которые способны плакать, не думая о том, портят ли слезы их внешность. Рыдания ничуть не умаляют их прелести, тогда как большинство теряет это качество, расставшись с детством. Эмма вытерла глаза и взглянула на Элин, та ответила ей таким же прямым взглядом, в нем было ненавязчивое сочувствие и утешение.
   — Ты, наверное, думаешь, — промолвила Эмма, — что я не очень-то горячо любила своего дядюшку. По правде сказать, я и сама не знаю — может быть, ты и права. То есть я, конечно же, любила его, чувствовала к нему нечто большее, чем просто признательность за его заботу, хотя испытывать к нему искреннюю благодарность было проще, чем любовь. Он был суров — так все о нем говорили — в делах, непреклонен и вечно всем недоволен, ему трудно было угодить. Но мне грех жаловаться — со мной он всегда был добр, только вот по-настоящему сблизиться мы никак не могли. Но это, наверное, не его вина, да и не моя.
   — Мне кажется, — мягко промолвила Элин, чувствуя, что девушка расположена к доверительной беседе, — ты любила его в той степени, в какой он позволял тебе это. Настолько, насколько он мог допустить сердечную близость. Некоторые люди попросту лишены этого дара.
   — Скорее всего, так оно и было. Но я хотела любить его больше и готова была сделать что угодно, лишь бы угодить ему. Да и сейчас я хочу сделать так, как пожелал бы он. А он ни за что бы не оставил торг. Поэтому мы не закроем нашу торговлю до конца ярмарки. Я постараюсь, чтобы все было сделано наилучшим образом — так, как если бы он был жив.
   Голос девушки звучал твердо и чуть ли не воодушевленно. Если бы мастер Томас мог ее видеть, он, несомненно, одобрил бы и решительно вздернутый подбородок, и отважный блеск в глазах.
   — Элин, — продолжила Эмма, — я не слишком обременяю тебя, оставаясь здесь? Дело в том, что среди дядюшкиных работников есть один, которому я слишком уж нравлюсь, и…
   — Так я и думала, — сказала Элин. — Но ни о чем не тревожься. Ты здесь желанная гостья, и мы не расстанемся с тобой, пока у тебя не появится возможность вернуться в Бристоль, ничего не опасаясь. Правда, — добавила Элин с улыбкой, — я не стала бы осуждать этого молодого человека за то, что он по тебе вздыхает.
   — Но что поделать, если я не могу ответить на его любовь, — промолвила Эмма. — Кроме того, дядюшка никогда не позволил бы мне оставаться на барже без него. А теперь я лишилась опекуна и у меня появились свои обязанности, — заявила девушка, решительно откинув голову и с вызовом вглядываясь в неопределенное будущее. — Я должна позаботиться о том, чтобы его тело было достойно подготовлено к возвращению в Бристоль. Есть у вас в Шрусбери плотник?
   — Есть. Справа, на полпути вверх по улице Вайль, живет мастер Мартин Белкот. Добрый человек, и превосходный плотник. Я, правда, слышала, что его сын был среди тех ужасных буянов. — Элин снисходительно улыбнулась, и на щеках ее появились ямочки. — Но там собрались отпрыски чуть ли не всех самых уважаемых горожан. Я, пожалуй, сама свожу тебя в лавку Белкота.
   — Нет, — твердо сказала Эмма. — Разбирательство у шерифа может затянуться, а тебе в твоем положении никак нельзя утомляться. И, кроме того, тебе ведь нужна тонкая шерсть, а зазеваешься, всю лучшую расхватают. Думаю, брат Кадфаэль — так, кажется, его зовут — покажет мне эту лавку. Он, наверное, знает, где она находится?
   — Во всем этом городе и его окрестностях трудно сыскать что-нибудь такое, чего бы не знал брат Кадфаэль, — убежденно ответила Элин.
   Аббат Радульфус без колебаний дал Кадфаэлю дозволение присутствовать на разбирательстве в замке, а также сопровождать понесшую утрату гостью, ибо полагал, что монаху, так же как и мирянину, надлежит исполнять свой гражданский долг. За время пребывания во главе обители он показал себя не только суровым ревнителем орденской дисциплины, но и справедливым, здравомыслящим и проницательным человеком. Своим саном аббата Радульфус был обязан в равной мере как духовной власти — папскому легату, — так и светской — королю Стефану — и заботился о процветании и доброй славе аббатства не меньше, чем о спасении душ своей паствы. А потому он не считал зазорным прибегать к помощи тех немногих братьев, которые, как и он сам, были сведущи не только в пении псалмов и чтении требника.
   — Из-за этого убийства, — промолвил аббат, оставшись после ухода Берингара в своих покоях наедине с Кадфаэлем, — может пойти дурная слава о ярмарке Святого Петра, и на нашу обитель оно бросает тень. Ярмарку проводит аббатство, и мы не можем переложить эту ношу на чужие плечи. Я хочу, чтобы ты предоставил мне полный отчет обо всем, что будет говориться в замке. Ведь это у меня старейшины города просили о послаблении, которого я не мог им предоставить. И мой отказ был причиной того, что эти молодые люди решились на такое сумасбродство. Конечно, им недостало рассудительности и терпения, но это не снимает с меня вины. Если результатом моих действий — пусть даже вполне оправданных — стала смерть человека, я должен это знать, ибо в ответе за случившееся, так же как и тот, кто нанес несчастному удар.
   — Я непременно доложу тебе обо всем, что увижу и услышу, отец аббат, — обещал брат Кадфаэль.
   — Но помимо того, брат, я хочу, чтобы ты высказал свое мнение о случившемся. Ты ведь видел вчера, как началась ссора между погибшим купцом и этим юношей. Как ты думаешь, могло ли это действительно привести к такому страшному концу? Неужто паренек и впрямь ударил беднягу кинжалом в спину? В порыве гнева обычно поступают не так.
   — Обычно не так, — согласился Кадфаэль. Ему доводилось видеть немало убийств, совершенных в ярости или в пылу сражения, но монах знал и то, что злоба может тлеть, отравляя душу, и, в конце концов, толкнуть человека на подлое убийство исподтишка. Это случается, когда гнев еще не остыл, но первый яростный порыв сменяется обдуманным намерением. — Но все же такое возможно. Хотя возможно и другое. Вполне вероятно, что это убийство таково, каким оно и кажется на первый взгляд, то есть убийством, совершенным ради ограбления. Не исключено, что какой-то бродяга воспользовался предоставившимся случаем, чтобы завладеть одеждой и украшениями. Ярмарки с их многолюдством и сутолокой притягивают всяких лиходеев.
   — Это верно, — печально согласился Радульфус, — зло — извечный спутник рода человеческого.
   — Но нельзя забывать и о том, — продолжал Кадфаэль, — что покойный был богат, удачлив в делах и в родных краях слыл влиятельной персоной. Такому человеку мудрено не нажить врагов. Зависть и злоба могут толкнуть на убийство, так же как и жажда наживы. Возможно, на нашей ярмарке купец повстречался с кем-нибудь из своих недругов, и тот решил воспользоваться тем, что в Шрусбери никто не ведает об их вражде. Возможность избавиться от соперника вдалеке от дома, не навлекая на себя подозрений, — немалое искушение.
   — И здесь ты прав, — промолвил аббат. — Но, как я понимаю, у тебя есть и другие соображения.
   — Есть. Дело в том, что девушка, племянница и наследница погибшего, очень красива. — Кадфаэль произнес эти слова без малейшего смущения, как бы утверждая за собой право признавать и ценить красоту женщин, хотя, приняв монашеский обет, он добровольно отказался от радостей, которые они дарят. — А в услужении ее дяди было трое мужчин, и они долгое время провели на барже в обществе этой прелестницы. Правда, один из них немолод и, как я могу судить, выше всего ценит свое спокойствие. Другого, по моему разумению, Господь обделил умом, однако же, он не слеп и не свободен от плотских желаний. А вот третий — смышленый и крепкий мужчина в расцвете сил, и он увлечен ею. И именно он последовал за своим хозяином спустя четверть часа или чуть больше после того, как тот ушел с ярмарочной площади. Упаси меня Господь от того, чтобы я оговорил невиновного. Но ведь мы лишь обсуждаем возможности. Ничего другого нам покуда не остается.
   — Я тоже так думаю, — промолвил аббат Радульфус с мягкой улыбкой. Он помедлил, глядя Кадфаэлю прямо в глаза, и добавил: — Ступай, брат. Изложи свои показания перед лордом шерифом, а потом доложи мне обо всем, что увидишь и услышишь на разбирательстве. Я буду ждать твоего отчета.
   У Эммы не было возможности переодеться, и потому на ней оставался тот же наряд, что и в прошлый вечер, — темно-голубое, под цвет ее глаз, платье и туника из белоснежного полотна, украшенная многоцветной вышивкой. Единственным свидетельством траура было то, что она зачесала свои пышные волосы наверх и убрала их под белый плат, одолженный у Элин. Весь ее облик дышал благородной скорбью. В строгом траурном обрамлении ее юное личико выглядело взрослее. Плат как бы подчеркивал внутреннюю силу девушки, не столь заметную на фоне прелести и грации. Она была серьезной, сосредоточенной и целеустремленной, словно стрела. Только вот куда эта стрела нацелена, брат Кадфаэль пока не видел.
   Заметив приближавшегося монаха и узнав его, Эмма слегка улыбнулась, как улыбнулся бы изготовившийся к бою стрелок, приветствуя товарища по оружию.
   — Брат Кадфаэль, надеюсь, я правильно назвала твое имя? Оно ведь валлийское, верно? Вчера ты был так добр. А леди Берингар сказала, что сегодня ты покажешь мне, где найти плотника. Мне нужно заказать гроб для дядюшки, чтобы отвезти его обратно в Бристоль. — Самообладанию ее мог бы позавидовать и взрослый, но говорила она прямо и простодушно, словно дитя. — А хватит у нас времени зайти туда до того, как мы должны будем явиться в замок?
   — Это по пути, — успокоил ее Кадфаэль. — Надо будет только сказать мастеру Белкоту, чего ты хочешь, а уж он распорядится, чтобы все было сделано как следует.
   — Все так добры ко мне, — промолвила Эмма учтиво, как и подобает хорошо воспитанной девушке, искренне благодарной за помощь. — А где сейчас тело моего дяди? Я хотела бы заняться им сама — это мой долг.
   — Пока это невозможно, — ответил Кадфаэль. — Тело находится в замке, его должен будет осмотреть шериф, да вдобавок еще и лекарь. Но ты не волнуйся: аббат уже отдал все необходимые распоряжения. Дядю твоего с подобающими почестями перенесут в монастырскую церковь, и братья обрядят его для похорон. Сдается мне, что, будь у него такая возможность, он сам посоветовал бы тебе предоставить все хлопоты нам. Он наверняка не захотел бы отягощать тебя лишними заботами, и думаю, ты послушно исполнила бы его пожелание.
   Кадфаэль уже видел мертвеца и был убежден, что это зрелище не для молоденькой девушки. Но он думал не только о ее спокойствии. Монах хотел, чтобы мастер Томас навсегда остался в памяти племянницы таким, каким был при жизни, — исполненным достоинства и силы.
   И Кадфаэлю удалось найти тот необходимый довод, который поколебал уверенность девушки в том, что она обязана заняться всеми скорбными приготовлениями сама. Первое время, покуда они, выйдя из сарайчика, шли бок о бок, она размышляла, а потом, по-видимому, согласилась с ним, ибо заговорила о другом.
   — Он ведь считал, раз я наследница, то должна участвовать во всех его делах, чтобы освоить их наперед. Поэтому он брал меня с собой в деловые поездки, нынешняя была уже третьей. — Промолвив это, Эмма вспомнила, что третья поездка оказалась последней. — Увы, — сказала девушка, — как печально она завершилась. Но я хотя бы должна оплатить заупокойную мессу. Пусть ее отслужат здесь, где настигла его смерть. Дядюшка был благочестивым человеком и наверняка бы это одобрил.
   «Что ж, — подумал Кадфаэль, — денег у нее хватит, дай Бог, чтобы настолько же ей хватило и сил. А заупокойная служба и ее хоть немного утешит, и ему пойдет на пользу, ибо ни одна молитва не пропадает всуе».
   — Ну конечно, ты можешь заказать мессу.
   — Он ведь умер без отпущения грехов, — промолвила девушка с неожиданной яростью в голосе. Гнев ее был направлен против того, кто лишил его последнего утешения — исповеди и причастия.
   — Но это случилось с ним не по его вине. Такое случалось со многими. Бывало, что и святые принимали мученическую кончину, не сподобившись отпущения. Но Господу ведомы все усопшие. Он прозревает их души, и Ему нет нужды в покаянном слове. Всяк, предчувствующий кончину, страшится отойти в мир иной без последнего причастия, но, попав в царствие Божие, всякая душа ведает, что страхи ее были напрасны, ибо истинное покаяние свершается в сердце, а отнюдь не на словах.
   К тому времени они уже вышли на дорогу и свернули налево, где между поросшими пышной зеленью берегами поблескивала река. Оттуда они по каменному мосту направились к городским воротам. Эмма подняла голову и взглянула на брата Кадфаэля, на ее бледных щеках выступил румянец, а в глазах, словно отблеск реки, играли искорки. Девушка улыбалась, улыбка была слабой и едва заметной, но оттого не менее прекрасной.
   — Знаешь ли, брат Кадфаэль, — порывисто промолвила она, — он был очень хорошим человеком. Конечно, нерадивым слугам, бездельникам и проходимцам от него доставалось, но ко мне он всегда был Добр. Он никогда в жизни не нарушил своего слова и всегда был верен своему господину… — В своем воодушевлении и бесхитростном желании воздать хвалу покойному она чуть было не сказала: верен своему господину до самой смерти!
   Вид у нее при этом был такой героический, что, несмотря на детское личико, к ее словам нельзя было не отнестись серьезно.
   — Всевышнему все ведомо, — участливо промолвил Кадфаэль, — и нет надобности напоминать ни о чем. Ты же помни, что перед тобой целая жизнь, и он наверняка хотел бы, чтобы ты продолжила его дело, воздав тем самым должное его памяти.
   — О да! — сказала Эмма, просияв, и доверчиво положила руку на рукав монаха. — Так я и собираюсь поступить. Именно это и было у меня на уме.
 
   Оказавшись в мастерской Мартина Белкота, расположенной в сторонке от поднимавшейся по склону холма улочки, называвшейся Вайль, Эмма четко и ясно изложила все, что ей требуется. Она с первого взгляда по достоинству оценила плотника, простого и надежного, под стать его изделиям. К тому же приятно было познакомиться и с его младшими детишками, которые с веселым щебетом, ничуть не робея, выбежали поглазеть на сразу же приглянувшуюся им гостью. Что же до старшего отпрыска почтенного плотника, Эдви, проштрафившегося накануне и отпущенного домой Берингаром после изрядной выволочки, то он с видимым смирением строгал какую-то доску в уголке мастерской, однако не выглядел слишком уж подавленным. Во всяком случае, парнишка с любопытством поглядывал на девушку яркими, зеленовато-карими глазами, а, улучив момент, заговорщицки подмигнул брату Кадфаэлю.
   Но пока они шли через город к замку, то поднимаясь извилистой улочкой к вершине холма, то спускаясь по пологому склону, то вновь поднимаясь к воротам цитадели, девушка приумолкла, перебирая в памяти вчерашние события и обдумывая то, что собиралась рассказать шерифу.
   Когда они подошли к крепостным воротам, глаза Эммы тревожно расширились, но, как ни грозен был замок, ничто в его облике уже не напоминало об осаде. Ворота были распахнуты, и стража беспрепятственно пропускала горожан, стекавшихся к шерифу со своими жалобами и прошениями, ибо Жильбер Прескот, многоопытный, искушенный как в делах войны, так и в делах мира рыцарь, которому уже перевалило за пятьдесят, слыл человеком хотя и суровым, железной рукой искореняющим всякое беззаконие, но справедливым в разборе повседневных дел. Если он и не предоставил городу существенной помощи в устранении ущерба, понесенного во время осады, то, с другой стороны, и не облагал горожан непомерными поборами на восстановление столь же основательно пострадавшего замка. Одна из башен на большом дворе до сих пор была заключена в строительные леса, а грозившая вот-вот рухнуть крепостная стена поддерживалась деревянными опорами. Эмма смотрела по сторонам широко раскрытыми глазами.
   Не только монах и девушка спешили в замок: туда направлялись обеспокоенные отцы, надеявшиеся, что их набедокуривших отпрысков отдадут им под залог, двое монастырских служителей, которым досталось во время вчерашней свалки, и многочисленные свидетели, находившиеся на мосту или на пристани в разгар событий. Всех их через помещение для стражи провели в просторный каменный зал, увешанный прокопченными шпалерами. Здесь царила прохлада. Кадфаэль приискал для Эммы местечко на скамье, стоявшей у стены. Девушка уселась и принялась осматриваться хотя и беспокойно, но с нескрываемым интересом.
   — Смотри, брат! — воскликнула она. — Вот и мессир Корбьер.
   В этот момент в зал вошел Иво. А следом за ним уныло плелся Турстан Фаулер. Со вчерашнего дня он успел протрезветь, хотя взгляд еще оставался мутным. Здоровенный сокольничий весь съежился, как будто желая стать незаметным. Он, несомненно, страшился своего разгневанного господина, но, судя по всему, настроился терпеливо сносить брань и попреки, лишь бы гроза поскорее миновала.
   «А он-то зачем здесь? — удивился Кадфаэль. — На пристани его не было, и, судя по тому, в каком состоянии нашли этого бедолагу, он вряд ли сумеет что-нибудь толком вспомнить о вчерашнем вечере. Однако ему, похоже, есть что сказать, иначе Корбьер не привел бы его сюда. Он ведь вчера грозил, что для вразумления посадит этого малого на весь день под замок».
   — А это шериф? — шепотом спросила Эмма.
   Жильбер Прескот вошел в зал в сопровождении двух законников, с которыми советовался насчет соответствия своих решений обычаям, хартиям и жалованным грамотам. Сегодняшнее разбирательство еще не было судом, но от единоличного решения шерифа зависело, будут ли возмутители спокойствия освобождены до суда под залог и отданы на поруки своим отцам или же им придется дожидаться решения своей участи в темнице. Шериф — высокий худощавый мужчина с коротко подстриженной черной бородкой — держался прямо и энергично, и один лишь взгляд его проницательных глаз мог усмирить любого буяна.
   Без лишних церемоний шериф занял свое место, и сержант вручил ему перечень имен взятых под стражу юнцов. Увидев, как он велик, Прескот поднял брови, что не сулило ничего доброго.