Тиффани промчалась по саду, цепляя ночной рубашкой подпорки гороха и ветки крыжовника, и распахнула дверь курятника.
   По воздуху не кружились перья, не было паники, какую наверняка бы вызвала лиса. Но куры взволнованно квохтали, а петух Бедокур нервозно шествовал взад-вперед. Одна курица выглядела смущенно. Тиффани быстро приподняла ее. Под курицей оказалось двое синекожих рыжих человечков. Они держали в объятиях по куриному яйцу. И с очень виноватым видом смотрели вверх, на Тиффани.
   — Эччч, опа… — сказал один. — Дивчинка. Она есть карга!
   — Воруем наши яйца, — сказала Тиффани. — Как так и надо! И кто это тут карга!
   Человечки посмотрели друг на друга, потом на яйца.
   — Какие яйцы? — сказал один.
   — Такие яйца, которые у вас в руках, — сказала Тиффани с угрозой.
   — Где? А, тута? Это яйцы? — сказал тот, который заговорил первым. Он смотрел на яйца, словно никогда прежде их не видел. — А мы рассудили, эта… они камушки.
   — Камушки, — нервно сказал другой.
   — Подлезли мы под вашу квоху мальца от холода погреться, — сказал первый. — А тута эти предметы. Мы рассудили: бедной курке на них небось жестко сидети, потому она все квохтит…
   — Квохтит, — сказал второй, энергично кивая.
   — Так что жалко нам стало бедную курку, и…
   — Положили… яйца… на место, — медленно проговорила Тиффани.
   Менее разговорчивый из двоих пихнул другого локтем.
   — Орлам случаецца и ниже кур спускацца, — сказал он. — Не перечь лучше. С Болитами брани не затевают, при том она есть карга. Она звизнула Дженни, виданное дело?
   — Айе, про то не вздумал.
   Оба человечка очень бережно положили яйца туда, где взяли. Один из них даже подышал на скорлупу и тщательно потер ее рваным подолом своего кильта.
   — В порядке все, как было, мистрис! — проговорил он, а потом взглянул на другого. И они оба исчезли. Только в воздухе мелькнуло что-то рыжее, да несколько соломин у двери курятника взлетели с полу и закружились.
   — И еще, я — мисс! — крикнула Тиффани. Опустила курицу на яйца и устремилась к двери. — Я не карга! Вы сказочные существа или нет? И что с нашим барбаном, я хочу сказать, бараном?
   В ответ она не услыхала ничего, только в доме кто-то гремел ведрами. Значит, уже все поднимаются.
   Она забрала из уборной «Сказки», задула свечу и вернулась в дом. На кухне мать разводила огонь в очаге, и поинтересовалась у Тиффани, в чем дело. Тиффани сказала, что услышала шум в курятнике и бегала посмотреть, не лисица ли снова. Это было не вранье. В сущности, хотя и не совсем точная — но все же чистая правда.
   Тиффани была правдивая натура, но считала: есть ситуации, когда все делится не на «правду» и «ложь», а на «сейчас надо, чтобы люди знали это» и «сейчас не надо, чтобы люди знали это».
   Вдобавок, она была не уверена, что сама сейчас это знает.
   На завтрак была каша. Тиффани торопливо ела, думая о том, как выяснить насчет барана. Там на выгоне могли остаться борозды в траве, или что-то такое…
   Она посмотрела вверх, сама не зная, почему.
   Минуту назад Крысоед спал себе у печи. А сейчас он сидел насторожившись. Тиффани почувствовала, как по затылку словно легкие иголочки пробежали, повернула голову и попыталась увидеть то, что заметил кот.
   На буфете стояли в ряд белые с голубым горшочки, совершенно бесполезные в хозяйстве. Их оставила матери старая тетушка, и мать очень ими гордилась, потому что горшочки выглядели мило, а больше никакого толку с них не было. В доме фермера мало места для красивых бесполезных вещей, поэтому их очень берегут.
   Крысоед смотрел на крышку одного из них. Она медленно-медленно приподнималась, и под ней можно было разглядеть что-то рыжее, и еще — две бусинки пристальных глаз.
   Крышка опустилась на место, когда Тиффани задержала на ней взгляд. А когда отвернулась, то услышала, как что-то тихо задребезжало. Снова глянула вверх — горшочек покачивался, и облачко еще не осевшей пыли тянулось над буфетом. Крысоед сидел с озадаченным видом.
   Похоже, и впрямь они очень быстрые.
   Тиффани прибежала на выгон и посмотрела вокруг. Туман уже рассеивался над травой, жаворонки кружили в вышине.
   — Или баран вернется сию минуту, — закричала Тиффани в пространство, — или я буду с кем-то разбираться!
   Ее крик отдался эхом в холмах. И потом она услыхала, очень тихо, но совсем близко, разговор тонких голосов.
   — Чего карга рекла?
   — Рекла — будет с кем-то разбиратися.
   — Ой вэйли-выйли-вэйли! Нам горе-беда.
   Тиффани огляделась. От гнева ее лицо горело.
   — У нас есть обязанности, — сказала она воздуху и траве.
   Так однажды сказала Бабушка Болит, когда Тиффани плакала из-за ягненка. У Бабушки была привычка говорить по-старинному, и она сказала: «Мы как боги для тварей полевых, мой джиггит. Мы ведаем часом их рождения и часом смерти. В промежутке, у нас перед ними обязанности».
   — У нас обязанности, — повторила Тиффани немного тише и обожгла взглядом пространство над выгоном. — Я знаю, что вы меня слышите, кто вы там есть. Не вернется баран, кому-то будет… горе-беда.
   Жаворонки пели над овечьими загонами, придавая молчанию глубину.
   Прежде чем выкроить время для себя, Тиффани надо было управиться со своими делами по хозяйству. То есть покормить кур, собрать яйца и в душе погордиться тем, что их на два больше, чем могло быть. И еще наносить в шесть бадеек воды из колодца, и еще — наполнить ящик для дров. Но Тиффани эти два занятия не очень-то любила и отложила на потом. Зато любила сбивать масло. За этим делом хорошо думалось.
   Сбивалка ходила у нее в руках, а Тиффани думала: буду ведьмой в островерхой шляпе и с помелом, рукой поведу — и масло готово только так. А если какие-то малюсенькие рыжие гады хоть посмотрят в сторону наших овец, я…
   Она услыхала хлюпанье воды за спиной — оттуда, где поставила в ряд шесть бадей, которые надо было наполнить из колодца.
   Одна из них теперь была полна, и вода в ней колыхалась.
   Тиффани вернулась к своему делу, как будто ничего не произошло. Но, чуток погодя, пошла к ларю с мукой, взяла оттуда щепотку и посыпала на порог. А потом продолжала сбивать масло.
   Через несколько минут позади снова раздался плеск. Она повернулась, и — да, еще одна бадейка полна. И на муке, которой Тиффани посыпала каменный порог, всего две цепочки маленьких следов: туда и обратно.
   У самой Тиффани только-только хватало сил поднять одну из этих тяжелых деревянных бадеек, если та полна.
   Вот как, подумала она. Невероятно сильные, кроме того, что потрясающе быстрые. Я спокойна, я совершенно спокойна.
   Она взглянула на толстые деревянные балки под крышей маслодельни. Оттуда посыпалась пыль, словно что-то быстро спряталось из виду.
   Думаю, я должна сию минуту положить этому конец. А с другой стороны, вреда не будет, если сперва во все бадьи наберется вода.
   — И дров принести надо, чтобы ящик был полон, — сказала она вслух. Попробовать стоит, разве нет?
   Она снова начала сбивать масло и не оглянулась, когда позади еще четыре раза послышалось хлюпанье воды. И когда раздалось шур-шур-шур, а потом стук падающих в ящик дров. Она повернулась только после того, как все стихло.
   Дрова в ящике высились до потолка, все бадьи были полны, мука на полу сплошь испещрена маленькими следами.
   Тиффани перестала работать. Она чувствовала, что за ней следят глаза — множество глаз.
   — Э… благодарю, — сказала она.
   Нет, не то. Это вышло как-то неуверенно. Тиффани отложила сбивалку, выпрямилась и сделала очень свирепый вид.
   — Так что насчет барана? — сказал она. — Я не поверю, что вы хотите извиниться, пока не увижу, что баран вернулся!
   С выгона долетело блеяние. Тиффнаи пробежала по саду и выглянула через изгородь. Баран как раз возвращался, задом наперед и с большой скоростью. Он рывком затормозил рядышком с изгородью и свалился в траву, когда человечки отпустили его ноги. Один человечек вдруг оказался у него на голове. Подышал на рог и потер его своим кильтом, а потом исчез во мгновение ока.
   Тиффани медленно и задумчиво пошла обратно в маслодельню.
   О, и обнаружила там, что масло уже сбито. Даже не просто сбито, а сформовано в дюжину толстых золотистых брусков на специальной мраморной доске, где Тиффани всегда это делала. И каждый брусок украшен веточкой петрушки.
   Может, они — брауни? — подумала Тиффани. В «Сказках» говорилось, что брауни — это домовые, которые делают всякую работу по хозяйству, и в благодарность им нужно угощение, блюдечко молока. Но на картинке брауни были веселыми маленькими существами в длинных колпачках. А если эти рыжие хоть разок в жизни пили молоко, то по ним что-то не похоже. Но проверить стоит, разве нет?
   — Ну, — сказала она, по-прежнему чувствуя, что на нее внимательно смотрят, — это пойдет. Благодарю. Я рада, что вы извинились.
   Она взяла кошачье блюдце из пирамиды под мойкой, тщательно вымыла, налила свежего сегодняшнего молока, опустила блюдце на пол, отступила на шаг и спросила:
   — Вы брауни?
   В воздухе мелькнуло что-то размытое, блюдце закрутилось на месте, молоко брызгами разлетелось по полу.
   — Стало быть, нет, — проговорила Тиффани. — Тогда что вы такое?
   На этот вопрос было великое множество неизвестных ответов, какой хочешь — выбирай.
   Она легла на пол и заглянула под мойку, потом в щель между стеной и полками для сыров. Оглядела все темные, паутинные уголки. Пусто.
   И она подумала: мне надо купить образования на яйцо, быстро.
   Тиффани ходила по крутому спуску из Фермы в деревню сотни раз. Это было меньше полумили. За века повозки превратили дорогу в одну сплошную глубокую рытвину, и в дожди тут бежал молочно-белый меловой поток.
   Тиффани была на полпути вниз по дороге, когда начался сусуррус. Придорожные кусты зашелестели без ветра, жаворонки в небе перестали петь. Она не замечала их голосов, но когда они вдруг смолкли — это было как удар. Молчание громче грома, если обрывается песня, что всегда была здесь.
   А когда она поглядела вверх, в небо, это было как смотреть сквозь бриллиант. Оно слепяще искрилось, а воздух так быстро становился холодным, словно ты опускаешься в ледяную ванну.
   И тогда снег показался у нее под ногами, снег покрыл придорожные кусты. И послышался топот копыт.
   В поле, сбоку от дороги. Лошадь скакала галопом по снегу — там, за кустами, которые теперь были как один высокий длинный сугроб.
   Топот прекратился, миг тишины — и лошадь прыгнула на дорогу, оскальзываясь в снегу. А потом выровнялась, и всадник повернул ее, и теперь он был к Тиффани лицом.
   Но он не мог быть к Тиффани лицом. У него не было лица. Негде быть лицу, когда нет головы.
   Тиффани бросилась бежать. Ботинки скользили, ноги разъезжались, но ум вдруг наполнился ледяной ясностью.
   У меня разъезжаются две ноги, а у коня — четыре. Я видела на этой дороге лошадей в снег и гололед. У меня есть шанс.
   Она услыхала за спиной шумное свистящее дыхание и тонкое ржание. Рискнула оглянуться. Лошадь нагоняла, но медленно — то идя, то скользя. От нее валил пар.
   Примерно на середине спуска деревья смыкались ветвями над дорогой, словно арка. Теперь, вся в снегу, арка выглядела как проломленное облако. Тиффани знала — дальше спуск уже не крутой. Безглавый всадник догонит ее. Неизвестно, что случится тогда, она лишь была уверена: это будет очень быстро и очень плохо.
   Снежные хлопья посыпались на нее с деревьев, и она решила: бежать. Может, успею домчаться до деревни. Я хорошо бегаю.
   Но если смогу — тогда что? Разве я успею добраться до двери? А люди будут кричать и метаться кругом. Разве этого всадника такое остановит? Нет, мне придется решать проблему.
   Ох, если бы у меня была сковородка.
   — Мальца карга! На месте стань!
   Она вскинула глаза.
   Из белой снежной шапки на кусте торчала голова синекожего человечка.
   — За мной безголовый на коне! — крикнула Тиффани.
   — На месте стань, осла-баранка! Зри ему в очи!
   — У него нету оч!
   — Кривенс! Карга ты есть али что! Зри ему в очи, коих нету!
   Человечек исчез в снегу.
   Тиффани повернулась. Всадник был под деревьями, лошадь уже шла трусцой. У него в руке был меч. И всадник смотрел на нее. Очами, которых нет. И звук сопящего, свистящего дыхания.
   Эти человечки сейчас глядят на меня, подумала Тиффани. Бежать нельзя. Бабушка никогда бы не кинулась бежать от чего-то безголового.
   Тиффани сплела руки под грудью и яростно воззрилась.
   Всадник замер, словно в легком замешательстве, а потом снова направил коня вперед.
   Нечто сине-рыжее спикировало из древесных ветвей. Оно было крупнее других человечков, которых Тиффани успела повстречать. Этот приземлился лошади на голову, как раз между глаз, и обеими руками ухватил ее за уши.
   — Помни чудное мгновенье, кикимора! — услыхала Тиффани его крик. — Здоров Ян те челом бьет! — И человечек треснул коня в лоб собственным лбом.
   К изумлению Тиффани, конь пошатнулся.
   — Скусно? — заорал боец-малец. — Крутой ты? А еще раза, с чувством!
   От второго удара лошадь неловко затанцевала, пятясь, тут ее задние ноги оскользнулись, и она рухнула наземь.
   Снег на кустах так и взорвался: оттуда хлынули синие человечки. Всадник пытался подняться, но его тут же стало не видать под сине-рыжим орущим вихрем…
   И всадник вдруг пропал, словно не бывало. И конь его. И снег вокруг.
   Посреди жаркой, пыльной дороги на миг оказалась куча-мала человечков, кто-то из них сказал: «Авв, кривенс, я сам се пнул по главе!» — и они тоже исчезли. Но Тиффани успела заметить размытые сине-рыжие полосы в воздухе, которые пропали среди кустов.
   Снова запели жаворонки. Кусты опять были зелены и усыпаны цветами. Не сломано ни единой ветки, не оборвано ни одного лепестка. Небо голубое, без бриллиантовых бликов.
   Тиффани посмотрела вниз. На носках ее ботинок таял снег. Она почувствовала, что рада этому, как ни странно: значит, случившееся было волшебством, а не сумасшествием. Потому что, если она закрывала глаза, то по-прежнему слышала свистящее дыхание безглавого.
   Что ей сейчас было совершенно необходимо — это увидеть обыкновенных людей, и чтобы вокруг делались обыкновенные дела. Но еще необходимее было получить ответы на вопросы.
   А чего ей сильнее всего на свете хотелось — это не слышать свистящего дыхания, как только закроешь глаза…
   Шатров и палаток больше не было на лугу. Кроме истоптанной травы, нескольких кусочков мела, яблочных огрызков и — увы — куриных перьев, от учителей не осталось и следа.
   Тонкий голосок сказал:
   — Псст!
   Она опустила глаза. Из-под листа щавеля выбрался жаба.
   — Мисс Тик сказала, что ты вернешься, — проговорил он. — Я так полагаю, ты хочешь узнать кое-что, верно?
   — Все, — сказала Тиффани. — У нас кишмя кишат маленькие человечки! Я не понимаю половину того, что они говорят! Они меня все время называют каргой!
   — Ну что ж, — произнес жаба. — Случай, с которым мы тут имеем дело — это Нак Мак Фигглы.
   — Был снег, а потом не стал! За мной гнался всадник без головы. А один из… Как ты сказал?
   — Нак Мак Фигглы, — ответил жаба. — Еще известны как пиктси. Сами себя называют «Мы Мальцы Вольнецы».
   — Один из них бодал лошадь! И она упала! Это была лошадь здоровенная!
   — Симптоматично для Фигглов, — сказал жаба.
   — Я им дала молока, они его выплеснули на пол!
   — Ты дала Нак Мак Фигглам молока?!
   — Ты же сам сказал, они — пикси!
   — Не пикси, а пиктси. Они определенно не пьют молока.
   — Они живут там же, что и Дженни? — требовательно спросила Тиффани.
   — Нет. Они против.
   — Кого против?
   — Всех и всего, — сказал жаба. — Возьми меня в руки.
   — Зачем?
   — Затем, что женщина там возле колодца уже стала на тебя посматривать. Спрячь меня в передник, ради всего святого.
   Тиффани быстро подхватила жабу с земли, улыбнулась женщине и сказала:
   — Я засушиваю жаб, для коллекции.
   — Вот и умница, — сказала женщина и торопливо пошла прочь.
   — Не очень хорошая шутка, — сказал жаба из кармана передника.
   — Люди все равно не слушают, что им говоришь, — сказала Тиффани.
   Она устроилась под деревом и вытащила жабу из кармана.
   — Фигглы пытались украсть у нас яйца и барана, — проговорила она. — Но я заставила их все вернуть.
   — Ты получила украденное назад от Нак Мак Фигглов? — сказал жаба. — Они были нездоровы?
   — Нет. Они были скорее… ну… любезны, в общем. Даже сделали за меня кое-что по хозяйству.
   — Фигглы?! По хозяйству?! — сказал жаба. — Они никогда в жизни не делают ничего подобного!
   — А после появился безголовый всадник! — сказала Тиффани. — У него не было головы!
   — Ну, это характерно для его типа, — сказал жаба.
   — Что происходит, жаба? — сказала Тиффани. — Кто сюда массированно вторгается? Фигглы?
   У жабы сделался уклончивый вид.
   — Мисс Тик, собственно говоря, не хочет впутывать в это дело тебя, — сказал он. — Она скоро вернется с подмогой…
   — Она точно успеет вовремя? — потребовала Тиффани ответа.
   — Не знаю. Вероятно, да. Но тебе не следует…
   — Я хочу знать, что происходит!
   — Она отправилась позвать сюда других ведьм, — сказал жаба. — Э-э… Она не считает, что ты должна…
   — Лучше расскажи мне, в чем дело, жаба, — сказала Тиффани. — Мисс Тик здесь нет, а я есть.
   — Другой мир причаливает к нашему. Сейчас и в этом самом месте. Довольна теперь? Так сказала Мисс Тик. Но все происходит быстрее, чем она рассчитывала. Твари появляются снова.
   — Почему?
   — Нет никого, чтобы их остановить.
   Повисла тишина.
   — Есть я, — сказала Тиффани.

Глава 4. Мы мальцы вольнецы

   По дороге домой ничего не случилось. Небо хранило голубизну, овцы не гоняли по лугу задом наперед, и все дышало тихим, знойным спокойствием. Крысоед сидел на дорожке возле кухонной двери, держа что-то в когтях. Он схватил это в зубы, как только заметил Тиффани, и живо порскнул за угол дома мелкой вороватой рысью всех котов, когда у них рыло в пуху. Тиффани слишком хорошо умела швыряться комьями сухой земли.
   Но, по крайней мере, это что-то у него в зубах не было сине-рыжим.
   — Гляньте на него, — сказала Тиффани. — Мохер трусливый. Ух, я бы его хотела отучить лазить по гнездам, видеть не могу, как он таскает птенцов. Такая жалость.
   — Я тоже видеть не могу, такая жалость, — сказал жаба из кармана ее передника. — Как ты насчет того, чтобы ходить в удобной шляпе с широкими полями?
   Они скрылись в маслодельне, куда весь день обычно никто, кроме Тиффани, не заглядывал.
   В кустах у двери происходил приглушенный разговор.
   — Чего мальца карга рекла?
   — Рекла, есть ее желание, чтобы энтому коту не растекаться по древу и не цапать мальца птах писклятков.
   — Энто? Кривенс! Нае проблемо!
   Тиффани усадила жабу на стол как могла бережно.
   — Что ты ешь? — спросила она. Вежливость всегда требует предложить гостям угощение.
   — Обычно слизяков и червяков, я к ним привык, — сказал он. — Это было нелегко. Если у тебя их нет, ничего страшного. Я полагаю, ты не ожидала, что жаба завернет в гости.
   — А как насчет молока?
   — Очень мило с твоей стороны.
   Тиффани принесла молока, налила в блюдце и стала наблюдать за тем, как жаба перебирается туда через край.
   — Ты был прекрасным принцем? — спросила она.
   — Что ж, может быть, может быть, — ответил жаба, хлюпая молоком.
   — Почему Мисс Тик заколдовала тебя?
   — Она? Ха, она бы не сумела. Это серьезная магия, превратить кого-то в жабу, но сохранить ему человеческий разум. Нет, это была фея-крестная. Никогда не становись поперек дороги женщине со звездочкой на палочке, юная леди. Есть у них в характере эдакая жилка.
   — Почему она это сделала?
   Судя по виду, жаба был в замешательстве.
   — Я не знаю, — сказал он. — Это все как бы… в тумане. Я просто сознаю, что был человеком. По крайней мере, мне кажется, что сознаю. У меня от этих мыслей мурашки порой бывают. Проснешься ночью и думаешь: а я вправду когда-то был человеком? Или я был жабой, которая действовала ей на нервы, и она заставила меня просто думать, что я прежде был человеком? Это было бы неплохим наказанием, верно? Предположим, что мне просто не в кого превратиться обратно?
   Жаба устремил на нее тревожные желтые глаза.
   — В конце концов, заморочить голову жабе — это гораздо проще, чем превратить… м-м… сто шестьдесят фунтов человека в шесть унций жабы, так? В конце концов, куда же делась оставшаяся масса тела, я задаюсь вопросом. Она что же, как бы осталась где-то валяться? Очень неуютная мысль. Я хочу сказать, у меня есть одно-два воспоминания из времен, когда я был человеком, но что такое воспоминания? Просто мысли у тебя в мозгу. Ты не можешь быть уверен в том, что это реально. Честно скажу, я однажды ночью, после того, как накануне съел несвежего слизняка, проснулся от собственного крика. С поправкой: собственного квака. Благодарю за молоко, оно было превосходное.
   Тиффани долго и молчаливо смотрела на жабу.
   — Знаешь, — сказала она, — в магии намного больше сложностей, чем я думала.
   — Хлопки-хлопки хлоп! Пи-пи, пи-пи. Эччч, бедный мальца я, пики-пики.
   Тиффани подбежала к окну.
   На тропинке был Фиггл. За плечами тряпичные крылышки, а на голове заостренная спереди, вроде клюва, соломенная шапка. Он кружил на месте, прихрамывая и подпрыгивая.
   — Эччч, пики-пики! Хлопки-хлоп! Со всех сил надеюся, что близки нету киски! Ой мне, ой! — орал он.
   А чуть ниже по тропе Крысоед, архивраг птенцов, скользил к нему и облизывался. В то мгновение, как Тиффани вдохнула, чтобы закричать, кот прыгнул и приземлился всеми четырьмя лапами на человечка.
   Вернее, точно на то место, где человечек был: тот сделал в воздухе сальто и оказался прямо перед мордой кота, ухватил обеими руками за уши Крысоеда и заорал:
   — Вижу-вижу, кися рыщет, птахов ищет! А получи гостинчик от писклятков, хитроморда!
   И крепко боднул кота в нос. Крысоед перекувыркнулся, свалился брюхом вверх, глаза к переносице, и в оцепенении глядел на человечка, который навис над ним и закричал:
   — ПИ — ПИ!
   Тут Крысоед воспарил над землей в самых лучших кошачьих традициях, дунул прочь по тропе, как огненная ракета, в открытую дверь маслодельни, стрелой мимо Тиффани, и спрятался под мойкой.
   Фиггл оглянулся, ухмыляясь, и заметил Тиффани.
   — Пожалуйста, не убега… — торопливо проговорила она, но тот уже превратился в размытую полоску.
   По тропинке к дому шла ее мать, и так быстро, что Тиффани едва успела спрятать жабу в карман передника.
   — Где Вентворт? Здесь? Он вернулся? — спрашивала мать настойчиво. — Да говори же!
   — Он разве не с тобой был, на стрижке, мам? — сказала Тиффани, мгновенно занервничав. Она чувствовала, что паника струится от матери, словно дым.
   — Мы его не можем найти! — В глазах у матери было дикое выражение. — Я спиной к нему была всего минуту! Ты его не видела, ты уверена?
   — Он же не дошел бы сам оттуда сюда, всю дорогу…
   — Иди, погляди в доме! Давай!
   Миссис Болит ушла так же быстро, как появилась. Тиффани спешно высадила жабу на пол и подтолкнула его в убежище под мойкой. Жаба квакнул. Ошалелый от страха Крысоед вылетел из-под мойки, лапы крутятся, как спицы колеса, и дунул за дверь.
   Тиффани поднялась на ноги. Ее первая, постыдная, мысль была: «Он сам хотел пойти смотреть стрижку. Как он мог потеряться? Он пошел с мамой, с Ханной и Занозой!»
   Ну и как внимательно Заноза с Ханной приглядывали за ним, когда там вокруг молодые парни?
   Она пыталась притвориться сама перед собой, что не подумала этого, но у нее была предательская способность хорошо ловить себя на лжи. В этом и есть горе от ума: иногда он думает больше, чем вы его просили.
   Но Вентворту никогда не было интересно уходить от людей куда-то далеко! До загонов для стрижки отсюда полмили! И не ходит он так быстро. Через несколько футов плюхается на землю и требует сладкого!
   Но тут станет немножко лучше и спокойнее жить, если он потеряется насовсем…
   Вот и опять пришла отвратная, постыдная мысль, и Тиффани постаралась ее придушить, занявшись делом. Прежде всего, взяла из горшка сластей — приманку — и шелестела бумажным мешочком, бегая по комнатам.
   Она слышала топот ботинок со двора — пришли мужчины, которые были на стрижке — но продолжала заглядывать под кровати, в шкафы и кладовки, даже там, где дверцы были слишком высоко для Вентворта, и потом снова заглядывала под кровати, под которые уже заглядывала, потому что это такие поиски. Это такие поиски, когда вы обшариваете чердак, хотя знаете, что дверь туда всю жизнь стоит на замке.
   Через несколько минут она услышала два-три голоса вокруг дома, которые звали Вентворта, и потом голос отца:
   — Пробуем по реке!
   …и это значит, отец тоже не в себе, потому что Вентворт никогда не пошел бы в такую даль кроме как за взятку. Не тот он ребенок, чтобы ему нравилось хоть где угодно, если там нет сластей.
   Это твоя вина.
   Мысль обдавала холодом, словно кусок льда у нее в мозгу.
   Это твоя вина, потому что ты не так уж его любила. Он появился, и ты больше не младшая, и ты вынуждена везде и всюду таскать его за собой, и ты все время желала — разве нет? — хоть бы он испарился.
   — Неправда, — шепотом сказала Тиффани. — Я к нему… совсем не плохо…