Второй против ожидания среагировал весьма быстро и ломанулся к будке. Догоняя, Иван подсек его, с размаху прыгнул коленями на спину и по инерции два раза коротко саданул кулаком в затылок, хотя явно можно было обойтись и без этого – страж ворот с недвусмысленным хрустом угостился грудной клеткой о бордюр и мгновенно отключился. В это время Андрей забрался в будку, стащил висевшую на гвозде связку ключей и заспешил к воротам.
   Еще через пару минут беглецы уговорили тяжелые запоры и выбросили в кусты ненужный уже замок. Вот она, свобода! Радостно зарычав, катафалк рванул на волю…

2

   Он не мог определить, сколько времени прошло с момента катастрофы – внутренние биочасы, пощадив психику, сгладили ясность и отчетливость восприятия временного фактора, и данный вопрос как-то самопроизвольно отодвинулся на второй план. Сама катастрофа с течением времени также стала восприниматься как нечто зыбкое и эфемерное: в сознании навсегда запечатлелись лишь отрывочные воспоминания, более похожие на сон… Яркая вспышка, возникшая при столкновении самолета с вершиной горы, страшный удар, какой-то невероятный жар, на секунду охвативший все тело…
   За пару секунд до того, как самолет врезался в заснеженную вершину горы, внезапно возникшую из косматого облака спереди по курсу, Себастьян предал хозяина и бросил его на произвол судьбы. Нет, не из-за того, что сволочью оказался – всей душой предан был родному дядьке молоденький немчик, едва успевший разменять второй десяток. Тело подвело. Это тело долго учили всячески себя сохранять и выживать в любых условиях. Времени было совсем мало, арийское сознание не успело включиться и приказать телу гордо умереть рядом с великим родственником. За пару секунд до столкновения Себастьян, слепо повинуясь заложенным в его молодой организм устойчивым инстинктам диверсанта, успел рывком распахнуть аварийный люк, у которого сидел, и выбросил свое тело из машины…
   …Придя в себя, он обнаружил, что лежит посреди вогнутого, как чаша, ледника, на склоне горы. Чуть выше – метрах в пятидесяти, почти что у самой вершины, виднелся полностью ушедший в снег обугленный остов самолета.
   Он вяло пошевелился и ощутил, что его хитрое тело, пожелавшее жить в самый неподходящий момент, схватило такую дозу ушибов и переломов, что наглухо заблокировало систему чувственного восприятия. Боли не было. Вообще не было никаких ощущений – снежная пустыня вокруг и клочья косматого жирного тумана.
   Он подумал, что, возможно, уже умер. Вспомнил вдруг, что видел момент катастрофы как будто откуда-то со стороны, сверху: столкновение, яркая вспышка, разлетающиеся в разные стороны горящие обломки… И собственное тело, ударяющееся бессчетное количество раз о наклонную каменистую грань и скользящее по склону во впадину… Затем – черный провал небытия.
   И вот… Значит, он остался жив. Выпал из несущегося со скоростью 200 км в час «Фокке-Вульфа», шмякнулся о слежавшийся до бетонной твердости снег с высоты что-то около двух десятков метров и даже не пострадал от разлетающихся во все стороны горящих обломков самолета…
   – Чудеса! – прохрипел юный диверсант разбитыми губами. Теперь надо встать и провести рекогносцировку на предмет дальнейших действий. Как только он об этом подумал и шевельнул руками, чтобы приподняться, реальность моментально напомнила, что чудес в нашем мире не бывает: включилась система чувственного восприятия.
   Обычно более сильная боль заглушает слабую: если у вас невыносимо болит зуб, попробуйте ради интереса сломать берцовую кость – есть гарантия, что на определенное время про зуб вы забудете. В случае с Себастьяном второстепенной боли не было. Одна общая, непроходящая боль, окутывающая все тело плотным коконом, рвущая на части разбитую голову, вгрызающаяся ненасытной гиеной в воспаленный мозг…
   Диверсант напряг все силы, пытаясь свалиться в транс, спасающий организм от перегрузки, но не вышло – злобная гиена железными челюстями пожирала все его естество, вгрызаясь все глубже и глубже, не желая отпускать…
   Он тонко завыл от отчаяния, понимая, что не в силах справиться с этой прожорливой тварью, задрожал всем телом и вновь провалился в черную пропасть небытия…
 
***
 
   …Многие наши сограждане, доверяясь опыту синематографа и господину Абдуллаеву, воспевшему в своих произведениях невероятные приключения суперагента Интерпола Дронго, рисуют некий обобщенный образ представителя этой организации международного сыска. Примерно так: высокий, атлетически сложенный блондин с пронзительным взглядом холодно-голубых глаз, раскованными манерами салонного льва, который непринужденно ведет себя в обществе, с ходу, без подготовки покоряет женские сердца и между делом способен хладнокровно пристрелить любого, предварительно извинившись за доставленные хлопоты (или убить одним отточенным ударом, а потом пойти докушать лангуста и заодно поцеловать ручку даме убитого).
   Или так: жгучий красавец брюнет под метр девяносто, отменный стрелок извсех положений,онже-мастер-рукопашник, суперэлектронщик-компьютерщик с железными нервами, по ходу повествования лихо разбивающий вдребезги роскошные авто, он же – непревзойденный психолог-аналитик, полиглот и так далее и тому подобное. Но! Как и первый тип, непременно должен страшно нравиться всем подряд нормальным женщинам (которым не нравится – те психопатки и патологические злодейки, и он, естественно, тонко чувствует это!).
   Несомненно, с такими парнями гораздо интереснее совместно переживать невероятные приключения на экране или по ходу чтения понравившейся вам книги. Увы, мне, увы – коль скоро у читателя сложилось столь устойчивое мнение по поводу личности славных агентов Интерпола, придется просить прощения за разочарование и несбывшиеся надежды…
   Около полудня в растекающейся по перрону толпе пассажиров прибывшего в Ложбинск московского скорого неспешно шагал невзрачного вида коренастый мужичонка: метр семьдесят, лет тридцати пяти – сорока, русый, курносый, с начинающей проклевываться плешью, бесцветными глазами и развалистой походкой законченного провинциала. Тип, совершенно ничем не примечательный среди разношерстной публики и похожий примерно на четверть мужепоголовья средней полосы России. Одет этот субъект был также непримечательно, к тому же имел весьма помятое после душной вагонной ночи лицо, единственной особенностью которого было, пожалуй, лишь то, что оно практически не имело морщин, кроме как на лбу, а также ритуальных мешков под глазами. В общем, слесарь-столяр, агроном, не до конца опустившийся служащий заготконторы, какой-нибудь половинчатый алкаш. Совок – полноценный, без скидок.
   Звали его Руслан Владимирович Тюленев, и по легенде он выступал в роли затрапезного слесаря депо станции Москва-Сортировочная Павла Сидоровича Ануфриева. Европейское отделение Интерпола, отправляя его в очередной раз в Россию, не посчитало необходимым соорудить ему красивую «крышу», под которой обычно развлекаются на страницах романов крутые суперагенты, в круговерти опасных похождений подчас позабывшие свое настоящее имя, – личину заурядного слесаря Руслан выбрал сам, руководствуясь рядом обстоятельств.
   Тюленев не был классным рукопашником, способным выписывать замысловатые пируэты ногами над черепами обезумевших от страха врагов. Не был он и снайпером, с завязанными глазами стреляющим на звук из любых положений; о саперном деле также имел самое поверхностное представление – на уровне спецшколы, которую окончил пятнадцать лет назад. Он обладал лишь необходимыми навыками самозащиты без оружия. Впрочем, с какого бока подойти к пистолету – тоже знал. Но пользоваться этими навыками ему не приходилось вот уже более десяти лет, поскольку он работал совсем по другому профилю, требующему безграничного терпения, предельной собранности и всестороннего знания психологии особей определенного разряда.
   Тюленев был одним из лучших специалистов Европейского бюро по русским ОПГ (организованным преступным группировкам), или, говоря проще, по русской мафии, которая в последнее время не давала покоя почтенному ведомству международного сыска. Более десяти лет он всесторонне изучал нравы и обычаи уголовного мира, выплеснувшего из России за бугор далеко не самых тупоголовых своих представителей, разновидности блатной музыки и несколько раз сиживал по делу в различных пенитенциарных учреждениях, как европейских, так и российских, – в общей сложности, если посчитать, получалось что-то около полутора годков.
   Лихие приключения в планы Руслана не входили: ему предстояло заниматься нудной и неблагодарной работой, заключающейся в сборе и анализе информации об интересующем руководство субъекте и своевременной передаче ее по установленному каналу связи – не более того. Да и при необходимости быть готовым к глубокому и длительному внедрению в «среду обитания» клиента.
   – Ну а если не удастся прощупать его снаружи, придется тебе организовать небольшие трения с законом, – по-домашнему просто сообщил на инструктаже директор бюро. – Сядешь на некоторое время – пособираешь информацию и выйдешь. Тебе не привыкать…
   Да, ему не привыкать было к роли зэка. И все же он надеялся обойтись без подобных крайностей, моля бога, чтобы разрабатываемый объект оказался самым обыкновенным «новым русским», а не глубоко законспирированным злодеем, влияющим на оргпреступность целой области и выходящим на международный уровень, – а именно таковым его заочно почитали занимавшиеся этим делом коллеги Руслана. Это ведь легко сказать: сядешь. Для человека, который, сидя в кабинете, читал отчеты и слушал рассказы «специалистов», «некоторое время» на зоне – пустой звук. Руслан же на своей шкуре испытал, что это такое – «некоторое время» во враждебной среде, которая ни на секунду не позволяет расслабиться и отдохнуть от страшного напряжения…
   Личность Пульмана интересовала Интерпол почти три года. Ничего такого противозаконного данный господин вроде бы и не делал, но вел себя не совсем прилично. Он довольно часто посещал страны Европы и активно скупал… тайны. То есть сведения конфиденциального характера, по какой-то причине не успевшие стать достоянием широких масс. Нет, стратегические секреты и сведения государственной важности его, как правило, не интересовали. Этот психотерапевт почему-то собирал тайны, относящиеся скорее к сфере компетенции историков, археологов или членов определенных семей – тех, которых эти сведения непосредственно касались. Отдельные фрагменты его тайно-собирательской деятельности, которые удалось отследить Европейскому бюро, между собой никоим образом не сочетались и подтверждали справедливые опасения, что круг интересов сего господина чрезвычайно широк и не имеет каких-то определенных критериев.
   Скажем, координаты запасного бункера Гитлера в Беларуси, который до сих пор не обнаружен; истории болезней и посмертные заключения (читай: справки о смерти) троих членов династии Габсбургов, писанные якобы их придворным лекарем и обнаруженные в наши дни сотрудником музея; потрепанный дневник, авторство коего приписывалось Миклухо-Маклаю; достовернейшее месторасположение пресловутого города Обезьян в Индии; неопубликованные тетради Леонардо – и так далее и тому подобное, – за все эти сомнительные ценности Пульман платил хорошие деньги.
   Побаловавшись таким образом что-то около года, простой российский врач заинтересовал Интерпол и с другой стороны, угодив в один прекрасный день в нехорошую компанию на Гаити. Это была кровожадная секта колдунов, европейский филиал которой давно разрабатывала организация международного сыска. Пульмана взяли было под пристальное наблюдение, но тамошняя охранка удивительно быстро упрятала любопытного парня в свои подвалы, откуда он куда-то пропал и таким образом на некоторое время выпал из поля зрения Интерпола.
   Появившись в Европе в очередной раз, назойливый тайноискатель уже перестал нравиться международным сыскарям как просто любопытствующий индивид, поскольку неожиданно завладел загадкой стратегического характера, над которой давно и безуспешно бились лучшие умы разнообразных спецслужб. Примечательно, что последний человек, непосредственно связанный с этой загадкой, пропал в горах Кавказа пять лет назад при смутно прослеживающихся обстоятельствах, а родственник его, предположительно, единственный носитель секрета, сразу по отбытии Пульмана из Европы покончил с собой без видимых причин.
   Тщательная проверка личности доктора, которой занялось Российское отделение Интерпола, дала весьма противоречивые результаты: в официозе этот типчик имел самые положительные характеристики и являлся чуть ли не светилом психиатрии. При этом не имел никаких официальных дополнительных доходов, получал более чем скромную зарплату, что, однако, не мешало ему держать счета в добром десятке европейских банков и систематически путешествовать по заграницам, ни в чем себе не отказывая.
   Без соответствующих санкций проверить счета представлялось весьма проблематичным, а потому Российскому отделению было поручено произвести полную разработку вредного докторишки, которая увенчалась полным провалом: Российское отделение развело руками и доложило, что никаких данных, хотя бы в какой-то степени освещающих вторую сторону жизни Пульмана, откопать не удалось. В связи с этим вырисовывались две версии: либо все товарищи из русского отделения получили огромные взятки и молчат; либо простой врач сумел создать в административном районе своего проживания мощную и тщательно отлаженную криминальную систему по типу якудзы, исключающую утечку какой-либо информации негативного характера. И то и другое противоречило логике и выглядело полным абсурдом, вот почему Интерпол, не страдавший от излишней любви ко всякого рода проявлениям алогичного характера, принял решение направить в регион пребывания Пульмана своего секретного агента со специальной миссией…
   Легализоваться в России без помощи сотрудников русского отделения Интерпола не представлялось возможным, а поскольку истинный характер миссии Тюленева для московских коллег должен был оставаться тайной, имелась вполне правдоподобная и простая версия: агент прибыл разрабатывать одного из представителей российского криминалитета, проживающего в столице.
   – Мне нужен труп, – заявил Руслан, когда встал вопрос о разработке легенды, под которой он собирался функционировать в Москве. – Желательно не бывавший при жизни в местах не столь отдаленных, но проходящий по учетам, как имевший контакты с вашими подопечными.
   – Это большой риск, – недовольно заметил директор филиала. – Москва – большая деревня. Полезешь в люди или залетишь на «хату» – моментально отыщутся хлопцы, которые знавали труп несколько в ином качестве… гхм… когда он таковым еще не был. Сам влетишь и меня подставишь. Почему нормальную легенду не обеспечил?
   – Покажи мне картотеку, я постараюсь выбрать хороший труп – без лишних знакомых и родственников, – успокоил его Руслан. – Насчет «людей» – можешь не волноваться, ты меня, кажется, не первый год знаешь. Далее – я не собираюсь торчать здесь, а хочу покататься по Подмосковью, так что вероятность нежелательной встречи резко уменьшается. Ну а вообще надо будет аккуратненько оживить этот труп и внимательно посмотреть – не мелькает ли где слева его дактокарта. На всякий случай. Вдруг действительно на «хату» попаду?
   – Это очень проблематично и громоздко, – накуксился директор, который действительно знал Тюленева не первый год и был в курсе, что этот агент наделен особыми полномочиями, обязующими филиал оказывать ему любую посильную помощь. – Начнем с малого: как я, по-твоему, вымараю твоего трупа из книги записи актов гражданского состояния? Далее…
   – Не надо продолжать, – не слишком вежливо прервал его Руслан. – Это вы тут живете, а не я. Вы умные, а я только приехал. Так что – ваши проблемы…
   Из полутора сотен клиентов, умерщвленных в разное время и состоящих на учете в Российском отделении, Тюленев отобрал треть. Далее свобода выбора заканчивалась – лишь один из них был уроженцем Ложбинской области. Павел Ануфриев покинул родительский дом в шестнадцатилетнем возрасте – убежал в столицу в поисках хорошей жизни и поступил в техникум, после чего безвыездно проживал в Москве. Он проходил по учету лишь как подозреваемый соучастник ограбления нескольких коммерческих представительств, и потому вопрос с дактокартой отпал. В разделе «родственники» значилась троюродная тетка по материнской линии, в настоящий момент проживающая под Ложбинском – в пригородном поселке с оптимистичным названием Солнечный. Остальные благополучно отдали концы, не дождавшись счастливых времен полной политико-экономической стабилизации. Возраст тетки обнадеживал – в следующем году она собиралась разменять седьмой десяток и таким образом на роль ярой разоблачительницы самозванца годилась очень слабо…
   – Если только не померла уже, – саркастически хмыкнул Руслан, тщательно ознакомившись с данными. – Тогда придется изображать скорбь по почившей и таскать цветочки на кладбище!
   Как только все необходимые документы были готовы и Руслан убедился в том, что труп частично «ожил», он (агент, естественно, а не труп!) сообщил коллегам, что отправляется в круиз по Подмосковью, и ближайшим поездом укатил в Ложбинск…
   Итак, среднестатистический совок, похожий на четверть мужепоголовья средней полосы России, выбрался из толпы на перроне и направился к автостоянке. Время близилось к обеду. Обреченно махнув рукой на забитый пассажирской плотью экспресс с героически зависшими в дверях дядьками, которые, разинув от напруги рты, судорожно цеплялись за что попало, наш объект внимания почесал затылок, молвил растерянно:
   – Провинция… Черт бы ее подрал, – и уныло поплелся на стоянку частников.
   Изрядно поторговавшись, сговорился с древним водителем потрепанного «410» за стольник до Солнечного. Обладатели приличных авто с ходу просили двести, а этот согласился, и то лишь потому, что «откатал зорьку» и как раз направлялся в соседнее с Солнечным Троицкое.
   Немного подождав, не будет ли еще попутчиков, с грехом пополам двинулись. Очень скоро пассажир пожалел, что рискнул воспользоваться услугами столь выдающегося образца отечественного автомобилестроения. Передвижение ветхой лайбы сопровождалось ужасающим воем грозящего скоропостижно развалиться двигателя, ритмичными хлопками незакрывающегося багажника и душераздирающими взвизгами цеплявшего каждую колдобину днища.
   – Слышь, дед, неужели к тебе кто-то еще садится? – досадливо поинтересовался Руслан, с трудом перекрикивая звуковое сопровождение. – Она ж в любой момент развалиться может!
   – Не нравится – слазь, – насупился дед и, выдержав паузу, подозрительно спросил:
   – А ты к кому – в Солнечный? Я сам Троицкий, почитай, всех в Солнечном знаю.
   – К Софье Петровне Федоровой! – прокричал пассажир в ответ. – Племяш. Вот – в гости еду.
   – А-а-а! Теть Сони, продавщицы! Ясно… – Дед мимоходом взглянул на попутчика и с сомнением помотал головой. – А я тебя чтой-то не припоминаю, лазутчик… Ты чей будешь?
   – Ануфриева Сидора сын! Я давно у вас не был – тебя вот тоже не помню… А тетя Соня до сих пор торгует? Она ж старенькая!
   – Торгует – что ей станется… Давно не был, говоришь? Значит, многое не знаешь! – Дед, оставив свои подозрения, начал вдохновенно орать последние новости и вскоре выдал на-гора кучу информации самого разнообразного свойства. К концу пути пассажир пребывал в состоянии полнейшей осведомленности относительно самых интимных сторон здешней жизни, которые его совершенно не касались.
   Высаживая клиента в пункте назначения, владелец авто-чуда назвал свой адрес и пригласил забегать на пузырек. От денег, однако, отказываться не стал – бизнес, он и в Африке бизнес.
   Тетка Соня, экстренно вызванная из магазина соседскими пацанами, сначала повела себя нехорошо – долго не желала узнавать племянника.
   Подслеповато щуря бесцветные глаза, она прикладывала к уху ладошку и по несколько раз переспрашивала данные, подтверждавшие идентичность приезжего ануфриевскому роду.
   – У вас тут что – всеобщая шпиономания? – досадливо пробурчал Руслан. – В кои-то веки родственная душа пожаловала, так нет – все выспрашиваете да пытаете…
   Посомневавшись еще какое-то время, бабка наконец решила признать племянника – заохала, запричитала, прослезилась даже – так, оказывается, обрадовалась. Что не помешало ей вскользь поинтересоваться, имеет ли племяш наличность и не собирается ли, часом, вскарабкаться на ее многострадальную дряблую шею.
   Узнав, что он ненадолго: навестить родные края, отдохнуть на природе, расслабиться, так сказать, да и материально чуток поддержать родственницу, бабуська чрезвычайно возрадовалась и окончательно успокоилась.
   Тут Руслан приступил к последнему этапу знакомства, который, как оказалось, следовало без переходного периода поставить во главу углу: извлеченные из объемной дорожной сумки подарки, припасенные как раз для такого случая – шаль, конфеты, духи и бесхитростная бижутерия – с буйной силой всколыхнули чувство родственной приязни и укрепили его бесповоротно.
   – Пашок! Пашенька! – нежно зашептала бабка, крепко обнимая «племянника» и с любопытством поглядывая через его плечо на сумку, из которой были извлечены подарки. – Совсем как батянька твой, царствие небесное. Добрый да чуткий…
   Руслан одними губами ухмыльнулся – судя по материалам дела, папенька Павла был конченым алкашом, дебоширом и всячески терроризировал близких – именно поэтому родное чадо удрало в Москву в поисках лучшей жизни. В данный момент, однако, вспоминать сие было неуместно – сами понимаете.
   Немного дав остынуть всплеску родственной любви, бабка сделала деловое лицо и без обиняков перешла к административной части:
   – Располагайся как дома, отдыхай. У нас тут хорошо. В сарае есть старый самогонный аппарат – если занадобится…
   – Помилуй бог, тетя Соня – вы что? – искренне удивился Руслан. – На дворе девяносто восьмой, кто ж сейчас гонит? Сами в магазине работаете – наверняка водки завались…
   – То-то и видно – давненько ты из города не вылазил, – погрозила пальцем тетя Соня и зачастила скороговоркой:
   – У нас, почитай, всем зарплату сахаром дают – вот и гонют. Денег-то нема на нее, родимую… В общем, пока отдыхаешь да расслабляешься, поправишь мне забор, крышу подлатаешь, колодец сгнил, черт бы его побрал, а денег нема на новый сруб… Или ты по бабам намылился? Так у нас тута никого нету – одни старики остались, да «новые» эти наезжают – вон, на отшибе, дач понастроили…
   – Я обязательно вам помогу, – успокоил ее Руслан. – Вы мне только баньку затопите и идите работать – я тут сам…
   После непродолжительного наставления относительно некоторых особенностей домашнего хозяйства, настоятельно необходимых для отбившегося от рук горожанина, бабка затопила баню и отбыла в магазин, прихватив с собой подарки – не иначе как похвастать перед подружками.
   Руслан вскарабкался на прогнивший колодезный сруб, приложил ладонь к бровям и обозрел округу. Дом стоял на бугре, и обзор был просто великолепный – не в плане изящества архитектуры, а в смысле прекрасной просматриваемости местности. Серые, покосившиеся от времени домишки, окружавшие усадьбу тети Сони, глаз не радовали и наводили на самые грустные мысли о бренности человечьего бытия. Новехонькие дачи, пристроившиеся к окраине поселка аккуратной шеренгой, выглядели здесь чужеродными элементами, наглядно подчеркивающими нищету и ненужность забытых детей эпохи социализма. Вот они – хозяева жизни. Остальные – быдло и серость…
   – Вот ты и легализовался, Рустик, – угрюмо поздравил сам себя агент. – С сельской жизнью тебя, старик…

3

   На ночные звонки Пульман реагировал болезненно. Став большим человеком, он строил свою жизнедеятельность таким образом, чтобы все дела завершались к 18.00. После указанного часа никто не имел права беспокоить доктора – окружение прекрасно знало это правило и остерегалось его нарушать без крайне уважительных причин. Таковых причин могло быть две: либо безотлагательное сообщение о готовящемся покушении на жизнь «обожаемого» властелина, либо чудовищный провал какого-нибудь крайне важного мероприятия, чреватый непредсказуемыми последствиями.
   Поэтому когда в роскошном люксе гостиницы «Ростов» во втором часу ночи раздалась препротивная телефонная трель, Адольф Мирзоевич привскочил на кровати и ощутил, что сердце бешено колотится о грудную клетку, обещая в любой момент выпрыгнуть наружу. Номер телефона в ростовском люксе знал только Бабинов, а звонить он мог лишь при крайнем осложнении ситуации.
   Медленно встав с кровати, Пульман не спеша отправился к холодильнику, игнорируя настойчивую трель, достал бутылку минералки, наполнил стакан и медленными глотками осушил его. Сердце бухать перестало – Адольф Мирзоевич стремительно прокрутил в своем уникальном аналитическом устройстве все возможные варианты осложнений, остановился на трех самых пакостных и пришел к выводу, что все они вполне разрешимы.