Жозеф чувствовал, как, несмотря на палящее солнце, он холодеет.
   — Ты не можешь, — тихо сказал он. Но слишком хорошо знал брата. Он мог. Жозеф был бы не первым молодым дворянином, заключенным в тюрьму ради общего блага по указу короля, получить который позаботилась его семья. Он вспомнил о графе Мирабо, которого за восемь лет не раз сажали в тюрьму по капризу собственного отца, ненавидевшего сына. И если бы теща маркиза де Сада продолжала преследовать его, этот джентльмен провел бы остаток жизни в Бастилии.
   Он старался осознать слова брата.
   — Хорошо, что ты приехал, — продолжал Юбер. — Всю зиму не проходило и дня, чтобы старый герцог не надоедал нам с Амели своими заявлениями о том, как бы он обрадовался возвращению своего любимого сына. Как жаль, что адвокаты так долго тянули со своими юридическими тонкостями, а то бы ты мог вернуться раньше. Но я не мог не наслаждаться огорчением старого глупца, говоря ему, что придется еще немного подождать.
   «Не мог не наслаждаться. Да, могу себе представить».
   — Он действительно так болен, как ты сообщил в письме? — спросил Жозеф.
   Юбер с оскорбленным видом взглянул на брата:
   — Неужели я солгал бы о таком важном деле? Поговори сам с его докторами, если хочешь. Конечно, если тебе невыносима мысль о женитьбе, ты можешь уехать прямо сейчас, перейди границу и вернись к своей прежней жизни нищего искателя приключений. Но ты этого не сделаешь.
   «Он прав, не сделаю. Я решил оставаться с отцом все время, пока он болен».
   — Да и нет необходимости торопиться с выбором невесты, — продолжал Юбер. — Лично я рад, что ты здесь: избавляешь меня от необходимости слушать за обедом и ужином глупые речи старого козла. Когда он умрет, нам, конечно, надо будет с тобой договориться.
   Жозеф прицелился, один за другим сделал несколько выстрелов и смотрел, как собаки тащат безжизненные маленькие тельца.
   — Хорошая работа, братишка. Ты быстро учишься. Не сомневаюсь, ты не хуже сумеешь попасть в маленькую судомойку сегодня ночью.
   «Неужели этот день никогда не кончится?»
   — Она не… — с яростью заговорил он. Но что именно он должен сказать?
   Юбер улыбнулся:
   — Что ты сказал, Жозеф?
   — Ничего, месье граф. Ничего.
   На кухне работа то и дело прерывалась приступами гнева месье Коле, последний случился из-за рачьих хвостов.
   — Слишком мелкие! Их и не видно на блюде! Это катастрофа!
   Потребовалось все умение Николя ублажать и умасливать (а также очень тонкое вино «Кот-дю-Рон»), чтобы все встало на свои места.
   Мари-Лор знала, что раки всего лишь гарнир. Разложенные по краям большого блюда, они образовывали обрамление для густого соуса с кусками «сладкого мяса», грибами, трюфелями, гусиной печенкой и петушиными гребнями. Поверх накладывались голуби, обжаренные вместе с телятиной, ветчиной и беконом, а на них мелко нарезанные мясо и трюфели, все это венчало слоеное тесто в виде сердца.
   — И сколько же таких сложных блюд мы сегодня готовим? — прошептала Мари-Лор.
   Ее пятнадцатилетний товарищ по кухне Робер расплылся в улыбке.
   — Двенадцать. Двенадцать, Мари-Лор.
   Робер по молодости лет часто бывал голоден. Он не раз говорил, что работа на кухне была для него дорогой на небеса, да еще ему и платили.
   В эти двенадцать блюд не входили суп и овощи. Месье Коле был доволен прекрасными горошком, артишоками, которые они подготовили, и салатами. Уже не говоря о таких деликатесах, как закуски. А что касается десерта…
   Времени на размышления о десерте не оставалось. Робер и Мари-Лор должны были спешить, чтобы не накапливались горы грязных горшков и сковородок, которые усердно пачкали повара, нарезать и очистить более сотни молодых артишоков. Рубить и ошпаривать, чистить и помешивать — одним словом, делать все, что от них требовали. Но даже в эти мгновения перед мысленным взором девушки витал образ Жозефа. Она видела его улыбку и ощущала вкус его губ, его гибкие руки и изгиб бедер. А то она видела…
   Огромный мясницкий нож проплыл в воздухе и опустился на деревянный кухонный стол. Это ознаменовало очередной взрыв негодования месье Коле. На этот раз он был направлен на Арсена, который всем мешал. Он носил в кладовку немыслимое количество только что убитых кроликов.
   От удара ножа по столу суфле, приготовленное на десерт, опало. К всеобщему восторгу, месье Коле объявил, что теперь его должны съесть слуги. Эти идиотские гости обойдутся клубничными, малиновыми и абрикосовыми тортами, горами меренг и миндального печенья, украшенных миндалем и фисташками, рассыпчатыми марципановыми пирожными забавной и иногда неприличной формы и цвета, покрытыми шоколадной глазурью эклерами и профитролями, начиненными английским кремом, целыми башнями из фруктов, увенчанных ананасами, выращенными в теплицах, наконец, фантастическим мороженым с ароматом фруктов кофе, кокоса и засахаренных фиалок.
   Они слышали, как колеса карет с гостями стучат по подъемному мосту. Николя осмотрел ливрею каждого лакея, прищелкивая языком, когда замечал у кого-то сальное пятно а у кого-то потемневший галун. Наконец все лакейское войско замаршировало вверх по лестнице, причем каждый следующий нес еще более впечатляющее блюдо, чем предыдущий.
   Затем они замаршировали обратно вниз, чтобы принести другие блюда и вина.
   — Больше, больше вина! — кричал Николя. Банкет удался.
   Как он позднее объяснил, гости приехали только из уважения к древнему роду герцогини и благодаря любопытству, которое вызывала репутация виконта. Но они остались и получили большое удовольствие. Угощение вызвало настоящий триумф, и семья вела себя соответственно случаю. Даже герцог вел себя вполне прилично, внося свою лепту остроумными анекдотами о жизни и привычках двора Людовика XV.
   — Итак, Горгону наконец приняли в местное дворянское общество, — закончил Николя. — Будем надеяться, что хотя бы немножко отдохнем от ее вечных придирок. А теперь, мадам и месье, — добавил он, открывая очередную бутылку вина и раздавая осевшее, но все еще вкуснейшее суфле, — наша очередь попраздновать.
   Но Мари-Лор рано ушла из-за стола, унося с собой кувшинчик лимонной воды, который дал ей месье Коле, чтобы смыть с себя кухонные запахи. Казалось, что даже он интересуется ее отношениями с виконтом.
   Она вымылась. Неплохо.
   Сняла чепчик. Треснувшее зеркало в ее комнатке мало о чем говорило, но она заметила, что ее волосы снова стали густыми и блестящими, какими и были до того, как она заболела тифом. Она безжалостно расчесала их щеткой. У нее не было ни одной ленточки, и единственное, что она могла придумать, — это в ожидании, когда Батист постучит в ее дверь, закрутить спиралью две пряди, а потом расчесать их.
   Когда наконец раздался стук в дверь, Мари-Лор просто почувствовала общий вздох, донесшийся из комнат прислуги: все, кто уже не бражничал в буфетной, ждали этого стука вместе с ней.

Глава 8

   Ответив такой же улыбкой и кивнув улыбающемуся Батисту, она последовала за ним вниз по лестнице через незнакомый коридор с серебристыми каменными стенами, которые еще не успели замазать штукатуры Горгоны. Мари-Лор чувствовала себя удивительно спокойно, странно лишенная силы воли, словно ею руководили какие-то таинственные силы. Возможно, повлиял длинный утомительный день, но ей казалось, что это все происходит во сне. Или, более точно, это происходит с кем-то другим. С персонажем пьесы, может быть; да, это происходит с затаившей дыхание инженю, которую просто зовут, как и ее, Мари-Лор. А она, настоящая Мари-Лор, наблюдает за развитием драмы с дешевого жесткого места в райке, самом верхнем ярусе театра.
   Батист остановился перед дверной аркой и повернул в замке большой железный ключ. Распахнул дверь, отвесил насмешливо поклон и, поскольку ноги Мари-Лор отказывались служить ей, легонько втолкнул девушку в ярко освещенную комнату.
   Должно быть, кто-то зажег множество свечей. Требовалось время, чтобы глаза после полумрака коридора привыкнули к яркому свету. Она стала различать большие предметы Остановки; слева от нее что-то сверкало, возможно, застекленный книжный шкаф. Но единственным органом, на который она могла положиться, был ее нос. Она стояла неподвижно, вдыхая аромат розмарина и лаванды. В другом конце комнаты начала вырисовываться фигура Жозефа. Он прислонился к столбику большой, закрытой пологом кровати и загадочно улыбался. На нем были комнатные туфли и богато расшитый халат.
   Его улыбка вернула окружающему реальность. Он подмигнул:
   — Наконец. Наконец какой-то содержательный разговор. Это легкомысленное подмигивание подтверждало его искренность. Девушка не знала, почему она уверена в этом, но верила, что это так.
   Она верила, что прошлой ночью он не лгал, говоря о своих принципах. Что бы ни произошло между ними, он не воспользуется правом хозяина над служанкой.
   Вот и хорошо. Они поговорят.
   Она должна радоваться.
   Конечно, это ее радует.
   «Извини, Батист, — подумала она, когда за ней закрылась дверь. — Извини, сегодня ночью у нас не будет ничего, за чем бы стоило подглядывать».
   Однако Мари-Лор было трудно отвести взгляд от огромной кровати виконта.
   К счастью, он, видимо, понял это и указал гостье на мягкую скамеечку в оконной нише и придвинул к ней кресло для себя. Таким образом пурпурный бархатный полог не попадал в поле ее зрения.
   — Уж с этого кресла я не свалюсь. Как видите, ножки у него не сломаны. — Он улыбался, и она отвечала ему улыбкой, пока не стало ясно, что один из них должен что-то сказать.
   По молчаливому согласию они выбрали литературу, как самый безопасный для обсуждения предмет. Мари-Лор уже несколько месяцев не говорила о книгах. Но поощряемая интересом, который она видела в глазах виконта, она скоро обнаружила, что разговорилась так, словно была снова в своей лавке.
   — И я должна признаться, — в заключение сказала она, — что мемуары месье Руссо несколько разочаровали меня, хотя и произвели большое впечатление своей искренностью и… величием души. Но это была очень агрессивная искренность и очень сомнительное величие.
   Жозеф свел брови.
   — Вы суровый критик.
   — Для судомойки, вы хотите сказать?
   — Нет, я хочу сказать совсем не это. Я придерживаюсь того мнения, которое высказал вчера. Такого чрезвычайно умного читателя надо ценить.
   Мари-Лор с изумлением посмотрела на собеседника. Но в его словах не было иронии или притворства.
   — И вы правы, — добавил виконт, — Я не воспринимал его с этой точки зрения, но Руссо действительно выдает его эгоизм, не правда ли? Как будто он использует всю эту искренность и смирение как дубинку, чтобы подчинить читателей.
   Девушка засмеялась:
   — Да, да, вы прекрасно это выразили. Ну конечно, будучи сами писателем…
   Но как раз в тот момент, когда она собиралась перевести разговор на него и его труды, широко зевнула.
   «А все шло так хорошо», — подумал Жозеф.
   Конечно, для него было тяжким испытанием находиться так близко от нее и в то же время за пределами досягаемости. Но в этом также было и что-то восхитительное.
   Сначала она была робкой. Честно говоря, он тоже. Но Жозеф был более хорошим актером и сумел скрыть свое волнение. И он подготовил прекрасное остроумное начало для разговора, которое придумал и отточил во время этого бесконечного банкета.
   Бог мой, какая это была скука, и только великолепие блюд могло вознаградить его за тупые остроты и неуклюжие заигрывания, которые он выносил, не говоря уже о хлопанье ресницами полдюжины хищных провинциальных девиц. На него были обращены оценивающие взгляды отцов потенциальных невест и косые взгляды их жен, некоторые из них смотрели с надеждой, не перепадет ли чего-нибудь и для них. Он трудился в поте лица — улыбался, ухмылялся, кланялся и жестикулировал.
   И все это время Жозеф старался придумать подходящую фразу, с которой мог бы встретить ее — Мари-Лор. Что-то короткое и остроумное — дружеское, необидное и немного двусмысленное и неожиданное.
   В целом, как он и думал, его приветствие оказалось довольно удачным. Он правильно сделал, что перевел разговор на литературу в целом и на «Исповедь» Руссо в частности. Помня о том, как зимой она искусно анализировала его собственный труд, чего он постарается избежать, Жозеф очень хотел услышать, что она думает о книге, которую обсуждает вся образованная Франция.
   Он поддерживал разговор на отвлеченные темы, чтобы уничтожить пропасть между их положениями в обществе. Это была встреча умов, чтобы отвлечь внимание от слишком явного присутствия тел.
   В этом он преуспел, по его мнению. Но нельзя было сказать, что на гостью Жозеф смотрел без интереса. Удивительно выражение ее глаз, когда она ищет подходящее слово, как поджимает под себя ноги, уютно устраиваясь на мягком подоконнике. Удивительны ее рыжие волосы, отражающие свет всех свечей в комнате, и ее глаза, сияющие внутренним светом. Удивительно, как эту девушку увлекают сложности обсуждаемого предмета и как радует возможность проявить свой интеллект.
   Пока она не зевнула, положив конец всему и показав, насколько бессмысленными были его представления. Хорошо еще, что благодаря его смуглой коже не было заметно, как он покраснел. Виконт чувствовал глубокую досаду за свою невнимательность.
   Как он мог не заметить, что она совершенно измотана? Ее рука дрожала, под глазами были синие круги.
   Как он мог считать проявлением такта то, что не принимал во внимание, что она делала весь этот день? Как будто физический труд был чем-то постыдным, достойным лишь жалости.
   А что же она делала целый день?
   Все, что он знал, ограничивалось тем, что Мари-Лор помогала приготовить торжественный обед — превосходные блюда, которые он с удовольствием ел. И еще то, что она трудилась в судомойне.
   Но что именно слуги делали там? Виконт полагал, хотя и не был в этом уверен, что там мыли посуду, горшки. Пищу варят в горшках, не так ли? Или они там пользовались сковородами? Горшки, сковородки — какая разница? Он, вероятно, все равно не смог бы отличить одно от другого.
   Жозеф имел слабое представление о том, как делают омлет. Человек просто садится за стол, и на нем появляется еда, слегка прикрытая слоем теста, или ароматная с краснеющим наверху клубничным соусом, так хитро и умело разложенным, что напоминает женщину, приготовившуюся к встрече с любовником. И такая же молчаливая, хранящая тайну своего приготовления.
   Он взглянул на девушку у окна. Даже веснушки не скрывали ее бледности. Она поднесла ко рту огрубевшую руку, пытаясь скрыть еще один зевок, но это была жалкая попытка.
   — Вы устали. Работали целый день. Приготовление такого обеда, должно быть, требовало большого труда.
   — По правде говоря, я его не готовила. — Мари-Лор пожала плечами.
   — Ну тогда делали… э… что-то, что там надо было… А я задерживаю вас так поздно всеми этими разговорами.
   — Мне приятно разговаривать с вами. У меня больше нет возможности поговорить.
   — И все же… — Ему было стыдно. Жозеф думал, что это он трудился в поте лица, кланяясь, жеманничая и очаровывая гостей. Он считал, что проявляет великодушие, не обращая внимания на ее низкое положение. И к тому же героем и мучеником, потому что не трогает ее.
   Черт бы побрал его эгоцентризм — видимо, он даже неправильно понял те жаждущие взгляды, которые она бросала на его кровать. Жозеф полагал, что она думает о том же, о чем и он.
   — Вам надо поспать. Я скажу Батисту, чтобы он отвел вас обратно. Или… — вам было бы намного удобнее — не желаете ли немного поспать здесь? Вы знаете, что вполне можете мне доверять.
   — Я знаю.
   — Потому что я никогда…
   — Не злоупотребите своей властью над служанками. Да, вы упоминали об этом. — Мари-Лор говорила спокойно, но ее чуть скривленные губы, как ему показалось, намекали на иронию. — Хорошо, может быть, я прилягу, совсем ненадолго. — Она спустила ноги. На левом чулке около лодыжки виднелась маленькая дырка.
   Кровать у него была высокой. Может быть, ему надо подсадить ее? Нет, лучше не надо.
   — Отдохните немного, — прошептал виконт, когда девушка погрузилась в подушки. Она вздохнула и вытянула ноги, устраиваясь поудобнее. — Отдохните… немного. — У него сжало горло. Но она не слышала этого. Мари-Лор уже заснула. Она лежала неподвижно, и только ее грудь медленно опускалась и поднималась. Прошел час. Потом виконт оторвал от нее взгляд и шепнул Батисту, чтобы тот разбудил Мари-Лор и отвел ее в комнату наверху.
   Ее лицо залилось румянцем, когда первые лучи солнца заглянули в комнату и Мари-Лор вспомнила о событиях прошедшей ночи.
   Неужели на самом деле она заснула в его постели? Как неловко все получилось. В какой невинной близости они провели этот вечер.
   «Знаете, вы вполне можете мне доверять». Действительно могла, и это было хорошо. Очень хорошо, что он порядочный человек.
   И пусть вечер оказался совсем не похож на ее мечты о встрече с месье X в его спальне. И уж совсем не таким, каким его представляли обитатели замка.
   Да черт с ними, с обитателями замка! Черт с ними и их распутными фантазиями.
   Луиза, делившая с Мари-Лор постель, вернулась с похорон матери поздно ночью, когда ее соседка была в комнате Жозефа. Конечно, Луиза это знала. Ее жених, конюх Мартен, рассказал ей все, когда встречал возлюбленную у гостиницы.
   Луиза была благочестива и верила в святость заповедей. Как она сказала Мари-Лор, они с Мартеном ждали, когда смогут пожениться. Ночью, когда вернулась Мари-Лор, Луиза уже спала, что подтверждал ее громкий храп. Но Мари-Лор показалось, что даже во сне подруга не одобряла ее, судя по тому, как она лежала, отвернувшись к стене.
   Наконец храп прекратился и девушка почувствовала на себе пристальный, полный жалости взгляд Луизы.
   Ее жалость к Мари-Лор и ее грехам было бы труднее переносить, даже не совершав их, чем похотливые, разнузданные предположения остальных.
   Мари-Лор напомнила себе, что смысл ее ночных посещений комнаты Жозефа и состоял в том, чтобы создать такое впечатление. Она старалась убедить себя, что от них будет мало толку, если хотя бы один человек узнает правду.
   Она посмотрела в лицо Луизе. У Луизы были большие светло-голубые глаза, обрамленные длинными черными ресницами. Если бы ее лицо не искажала заячья губа, она была красавицей. Выражение этих красивых глаз было серьезным и встревоженным. Мари-Лор обняла подругу.
   — Это не то, что ты думаешь, дорогая, — прошептала она…
   Утром, пока они с Луизой одевались, Мари-Лор, как могла, объяснила ситуацию.
   — Потом я расскажу тебе больше, — пообещала она, спускаясь вниз к завтраку. — Но не говори никому. Даже Мартену. Совсем ничего не говори.
   «Возможно, я совершила ошибку», — подумала Мари-Лор после завтрака, опуская руки в таз с водой. Но она не сожалела об этом. Ей необходимо было поделиться с кем-нибудь, и если повезет, Луиза ее не выдаст. Все слуги любили посплетничать о хозяевах, но держали язык за зубами, когда дело касалось их секретов, и не выдавали друг друга. Мари-Лор об этом напомнили пару недель назад, когда Арсен, с серьезным видом что-то объяснявший Николя — речь, по-видимому, шла о его семье, — сразу же замолчал и стал суровым, как только она вошла в буфетную.
   Невыносимая спешка на кухне закончилась. После тяжелых дней это казалось праздником: в этот вечер на обед были приглашены только викарий и судья.
   — Мы приготовим тушеных кроликов, — распорядился месье Коле. — Для местных подхалимов обычный обед.
   Мари-Лор держала в руке граненый хрустальный бокал и смотрела, как солнечный лучик изгибается в нем в радужную дугу.
   «Никаких мечтаний о красивых джентльменах», — напомнила она себе, когда мимо нее прошел Николя, направлявшийся к месье Коле проверять счета. Но она и не мечтала, по крайней мере не так, как подозревал Николя. Она была счастлива, перебирая в голове мысли и желания, давно Уже не пробуждавшиеся в ее душе.
   Книги и рассказы — вот что она любила больше всего на свете. Большую часть своей жизни Мари-Лор провела в обсуждении их, последние несколько месяцев она просто изголодалась по литературе. Какое счастье найти кого-то с такими же интересами и стремлениями, более того, человека, который занимался таким великолепным делом — писал книги и издавал свои сочинения. Она знала из прекрасно сложенных фраз виконта, что он разделяет ее благоговение перед литературой. Она бы считала честью познакомиться с ним, даже если бы он не был таким… удивительным и в другом отношении.
   С ним можно говорить, его можно слушать и учиться у него.
   Конечно, в нем было еще что-то — у него было тело, о котором она уже знала слишком много.
   Но в остальном он оставался загадкой. Вчера ночью, будучи такой усталой и растерянной, она почувствовала, как неохотно он раскрывал перед ней свои чувства и мысли. Она могла бы поспорить на свое годовое жалованье, что он избегает касаться каких-то мучительных воспоминаний или печального опыта. Но, думала она, это его дело, а не ее.
   Там, дома в Монпелье, она иногда не ложилась всю ночь, чтобы дочитать особенно интересную книгу и узнать, чем все кончится. А следующий день проводила словно в тумане, размышляя о прочитанном. Он сказал, что она «умная читательница»; может быть, она просто очень упорна.
   Пожав плечами, Мари-Лор снова занялась хрустальными бокалами. Он написал изящные подробные мемуары, но девушка была уверена, что существовала одна история, которую он не смог изложить на бумаге. Хотя это и не ее дело, она знала, что не успокоится, пока не узнает эту повесть.

Глава 9

   По мере того как лето близилось к концу, Жозеф все больше узнавал о своих читательницах, во всяком случае, о той умнице, которая посещала его каждую ночь. Он быстро понял, что она умеет слушать, сразу же замечает каждую и находит недостатки и противоречия. Она хорошо знала, о чем говорит, и виконту льстило, что Мари-Лор почти наизусть знала рассказы месье X. Она, не смущаясь, являла любопытство, обезоруживала своим пониманием глядя на собеседника большими, ясными, невинными лазами, задавала ему чертовски простые вопросы.
   — И что он затем сделал? Почему принц так рассердился? Она была хорошенькой? А это дорого стоило? Было ли больно?
   Ее внимание возбуждало его. «Прекрати, — говорил он себе, — прекрати сейчас же!» Но разговоры с ней забавляли, даже вдохновляли. Ее присутствие делало его красноречивым и разговорчивым, иногда даже когда он этого не хотел.
   Жозеф старался ограничиваться отвлеченными темами. Забавные истории из жизни королевского двора, как он полагал, были наиболее подходящими, поскольку тема была Мари-Лор знакома. И не только ей: вся Франция говорила об экстравагантных выходках королевской семьи. Мари-Лор качала головой, слушая о блеске и продажности, и смеялась над нелепостями, подобными той, когда королева изображала пастушку, брала в руки украшенный лентами посох и носилась по дворцовым садам со стадом надушенных овец.
   Жозеф как можно дольше старался говорить на эту тему. Благо вся жизнь в Версале с его эффектными театральными развлечениями и бесконечными интригами, борьбой за власть и влияние была сама по себе забавна, а сказочную величину и роскошь этого места было даже трудно представить.
   — Мне говорили, — рассказывал он, — что там шестьсот комнат. Для придворных.
   К счастью, девушка не интересовалась числом апартаментов, в которых он спал — или, наоборот, не спал, что случалось намного чаще. Однажды он попытался подсчитать их и был поражен результатом. Если бы его попросили назвать число ночей, проведенных в Версале, он, как Шехерезада, мог бы рассказать о тысяче и одной ночи.
   Но иногда виконт чувствовал себя героем сказок, рассказывая каждую ночь новую историю. Он хотел избежать не смерти, конечно, но чего-то страшного, грязного и непристойного.
   Что она тогда говорила, зимой?
   «Иногда автор опускает вещи, о которых ему слишком трудно и больно говорить…» Черт бы побрал ее проницательность!
   Во время их первых встреч Жозеф старался рассказывать Мари-Лор обо всем, но только не о себе.
   Но любой хороший повествователь — а он был очень хорошим рассказчиком — оживляет свои истории хотя бы несколькими деталями из личной жизни. Ничего, успокаивал он себя, она уже многое знает из мемуаров. Однако совсем другое дело рассказывать, видя перед собой ее лицо.
   Такое хорошенькое, с внимательными глазами и живым умом, светившимся в них.
   Удовольствие от написания книги частично объяснялось тем, что Жозефу было приятно похвастаться своими многочисленными победами. А искусство, с каким он это делал — если это можно назвать искусством, — заключалось лишь в печальной иронии: когда все было сказано и сделано, оказывалось, что он никого и ничего не победил. Любовь — или ее отсутствие — в конце концов побеждала его самого.
   Он никогда не принадлежал к людям, нуждающимся в долгом сне. И в Версале Жозеф приобрел привычку на заре возвращаться в свои апартаменты и проводить час-другой за описанием ночного приключения. Он не чувствовал себя виноватым. Наоборот, он был всесильным. Его перо летало по бумаге, рассказывая всему миру его историю — по крайней мере ту ее часть, где он мог блеснуть своим остроумием. Но перед лицом аудитории из одной слушательницы виконт уже не был так уверен в том, что ему следует говорить.