— Господа — вступил наконец в разговор Герасимов отчего-то горестно вздохнувши не отводя при этом взгляда от лица Азефа пошедшего красными нервическими пятнами — зачем вы все о прошлом?! Я сострадаю Евгению Филипповичу и обязан сказать об этом совершенно открыто как на духу. Вопрос с актом против его высокопревосходительства министра внутренних дел империи закрыт я полагаю. Видимо теперь Евгении Филиппович найдет возможным сменить гнев на милость и предложит выход из создавшегося положения. Как будем жить дальше вот в чем вопрос. Что станем делать в самое ближайшее будущее?
   Азеф неожиданно рассмеялся.
   — Вы спросите Рачковского как он хотел члена нашего ЦК Рутенберга купить? Спросите каков в работе его агент поп расстрига Гапон? Выдал он Петру Ивановичу нашу Боевую Организацию?
   Герасимов посмотрел на Рачковского вопрошающе, тот залился мелким смехом по птичьи как то жалостливо завертел головой словно собирался клевать корм, мазанул лицо Герасимова стремительным взглядом и снова забегал по кабинету.
   — Да вы сядьте, — продолжал между тем Азеф испытывая злорадное удовлетворение, — у вас и в спине испуг чувствуется Петр Иванович. Я по спине человека снимаю еще точнее чем по лицу. Знаете, где сейчас ваш агент Гапон находится? Нет? Он, голубь уже месяц как висит на крючке в заброшенной дачке на финской границе. А под крюк Рутенберга, который его казнил по приговору нашего ЦК, его ведь вы подвели. Между прочим коли б вы с ним вместе пошли на ту дачку, как хотели — и вас бы вздернули. А пятьдесят тысяч золотом что вы на операцию по вербовке Рутенберга получили у Дурново с Лопухиным тю-тю! С концами — Азеф потер лицо своей большой ладонью и, наконец, обернулся к Герасимову. — Что же касается моего будущего сотрудничества с вами то сначала извольте уплатить мне пять тысяч рублей — жалованье за то время что господин Рачковский игры водил с Гапоном. И еще семь тысяч на оплату подготовки акта против Дурново извозчики, гостиницы трактиры, экипажи, кони. И впредь прошу выплачивать мне тысячу рублей золотом ежемесячно. Без всяких предварительных условии. Акт на Дурново прервете легко сообщите в газетах контролируемых вами, что напали на след бомбистов. И поставьте слежку за моими «извозчиками». Пусть их пасут денно и нощно группа сама распадется. Я буду звать продолжать террор убеждать, что Дурново несмотря на это, мы поднимем с экипажем и конями в воздух. Мне не поверят предложат повременить поискать новые возможности. Ни одного из моих «извозчиков» не брать, иначе засветите меня а я вам еще пригожусь.
   Дурново выслушал доклад "Герасимова, жестко усмехнулся, когда начальник столичной охранки запустил про то, что Азеф, согласившись вернуться на работу, подвергает свою жизнь смертельному риску — революционеры провокаторов казнят безжалостно, — и поинтересовался:
   — А когда «извозчики» с динамитом ждут, моя жизнь риску не подвергается?! Я во Дворец выехать не могу — по вашему же указанию, полковник! Я, министр, вынужден вам подчиняться! Каково мне в глаза государю глядеть?!
   Герасимов понимающе вздохнул, подумав при этом: «Чего ж мне-то врешь, голубь?! К какому государю я тебя не пускал?! Ты ж тайком по ночам к Зинаиде Сергеевне ездишь, в номера! И к Полине Семеновне, в ее дом; — благо вдова ничего не остерегается, во время утех кричит так, что прохожие вздрагивают, думая, не насилуют ли кого… Конспиратор дерьмовый…»
   — Хочет этот самый Азеф работать, — продолжил Дурново, — пусть себе пашет, я не против: время беспокойное, каждый сотрудник позарез нужен. Что же касается риска, то мы его оплачиваем.
   И легко подписал документ, калькулирующий расходы за труд Азефа, добавив при этом:
   — Пусть его по-прежнему Рачковский курирует, но все встречи проводит в вашем присутствии. Все до единой.
   Герасимов, однако, решил по-своему, ибо достаточно уже обжился в столице, получил информацию, которая есть ключ к незримому могуществу, вошел во вкус дворцовых интриг и начал грести на себя, хватит каштаны из огня таскать. Раз в месяц он встречался с Азефом в присутствии Рачковского, а дважды — с глазу на глаз; во время этих-то бесед и рождалась стратегия террора, на который — в своей борьбе за власть и продвижение вверх по карьерной лестнице — решил поставить Герасимов, понимая, что рискует он не чем-нибудь, а головой.

 
   …После разгона первой Думы, которая показалась двору слишком революционной, после того, как Трепов и Рачковский скушали Витте и вместо Сергея Юльевича премьером был назначен вечно дремавший Горемыкин, а Дурново, получив почетную отставку, сразу же свалил в Швейцарию, вместо него в столице появился новый министр, Столыпин — провинциал с цепкими челюстями. Когда дедушка Горемыкин ушел на покой, уступив место Петру Аркадьевичу, когда выбрали вторую Думу, но она, по мнению Столыпина, оказалась еще более левой, чем первая, именно Герасимов — в обстановке полнейшей секретности — обговорил с Азефом план провокации, которая позволила и эту неугодную правительству Думу разогнать.
   Именно поэтому Герасимов самолично встречал Азефа на вокзале, не предполагая даже, что зеленые глаза Дзержинского фотографически точно зафиксируют его лицо в закрытом экипаже, куда садился руководитель эсеровской боевки Азеф, знакомый Феликсу Эдмундовичу еще по Швейцарии, — свел их там три года тому назад Яцек Каляев.


Спектакль суда на Окружном


   Получив — через верных друзей — пропуск на процесс по делу бывших членов первой Государственной думы, Дзержинский зашел в писчебумажную лавку Лилина, что на Невском; спросил у приказчика два маленьких блокнота и дюжину карандашей.
   Молодой сонный парень в поддевке, бритый под горшок, но в очках завернул требуемое в бумажный срыв, назвал цену и лающе, с подвывом зевнул.
   — Вы карандаши, пожалуйста, заточите, — попросил Дзержинский, — они мне потребуются в самом близком будущем.
   — Придете домой и обточите, — ответил приказчик.
   — Тогда, быть может, у вас есть бритва? Я это сделаю сам, с вашего разрешения. На улице достаточно сильный мороз…
   Приказчик осклабился:
   — Что, русский мороз не для шкуры ляха? Дзержинский обсмотрел его круглое лицо; бородка клинышком, тщательно подстриженные усы, сальные волосы, глаза маленькие, серые, круглые, в них нескрываемое презрение к ляху, который и говорит-то с акцентом.
   — Где хозяин? — спросил Дзержинский холодно. — Извольте пригласить его для объяснения…
   Приказчик как-то враз сник; Дзержинскому показалось даже, что волосы его стали еще более маслянистыми, словно бы салились изнутри, от страха.
   — А зачем? — осведомился парень совсем другим уже голосом.
   Дзержинский стукнул ладонью по прилавку, повысил голос:
   — Я что, обратился к вам с невыполнимой просьбою?!
   — Что там случилось? — послышался дребезжащий, усталый голос на втором этаже; по крутой лесенке спустился высокий старик в шотландском пледе, накинутом поверх длинного, старой моды, сюртука; воротник рубашки был до того высоким, — что, казалось, держал шею, насильственно ее вытягивая.
   — Добрый день, милостивый государь. — Дзержинский чуть поклонился старику. — Я хочу поставить вас в известность; как журналист, я обязан сделать все, чтобы вашу лавку обходили стороною мало-мальски пристойные люди. Я не злоупотребляю пером, согласитесь, это оружие страшнее пушки, но сейчас я был бы бесчестным человеком, не сделав этого…
   — Заранее простите меня, — сказал старик, — хотя я не знаю, чем вызван ваш гнев… Понятно, во всех случаях визитер прав, а хозяин нет, но объясните, что произошло?
   — Пусть это сделает ваш служащий, — ответил Дзержинский и медленно пошел к двери.
   Приказчик молча бухнулся на колени, а потом, тонко взвизгнув, начал хватать хозяина за руку, чтобы поцеловать ее.
   — Да, господи, Иван Яковлевич, бес попутал! Оне просили карандаши заточить! А я ответил, чтоб сами это дома сделали…
   — Милостивый государь, — остановил Дзержинского старик, — позвольте мне покорнейше отточить вам карандаши… Право, не оттого, что я боюсь бойкота моей лавки; я попросту обязан это сделать. — Он брезгливо выдернул свою сухую руку из толстых пальцев приказчика. — Однако полагаю, вас огорчил не только безнравственный отказ этого человека… Я допускаю, что он, — старик кивнул на приказчика, по-прежнему стоявшего на коленях, — вполне мог сказать нечто, задевшее ваши национальные чувства, не правда ли?
   — Верно, — согласился Дзержинский. — Тогда отчего же, зная это, вы держите такого служащего?
   — Присоветуйте другого, на тот же оклад содержания — буду премного благодарен…
   — Иван Яковлевич, отец родимый, — взмолился приказчик, — простите за ради Христа темного сироту! Все ж про поляков так говорят, ну, я и повторил, винюся, не лишайте места!
   — А кто это «все»? — поинтересовался Дзержинский. — В «Союзе Русских людей» состоите? Сходки посещаете?
   — Так ведь они за успокоение говорят! Чтоб смута поскорей кончилась!
   — Боже мой, боже мой, — вздохнул старик, начав затачивать карандаши, — какой это ужас, милостивый государь темнота и доверчивая тупость… Неграмотные, но добрые по своей сути люди повторяют все, что им вдалбливают одержимые фанатики… Судить надо не его, а тех образованных, казалось бы, господ, которые учат их мерзости: «Во всех наших горестях виноват кто угодно, только не мы, русские.» А ведь мы кругом виноваты! Мы! «Страна рабов, страна господ». Ах, было б поболее господ, а то ведь рабы, кругом рабы… Вот, извольте, я заточил карандаши. — Старик подвинул Дзержинскому семь «фарберов» и начал медленно подниматься по скрипучей лесенке. Остановился, стараясь унять одышку, улыбнулся какой-то отрешенной улыбкой. — Между прочим, в этом доме у моего деда Ивана Ивановича Лилина обычно покупал перья ваш великий соотечественник поэт Адам Мицкевич.
   В час дня в здании Окружного суда, что на Литейном, при огромном скоплении зевак на улице (в помещение не пустили жандармы) начался процесс над членами распущенной первой Думы.
   В час двадцать приехал Герасимов, устроился в самом уголке тесного зала, скрыв глаза темным пенсне, борода припудрена, чтобы казалась седой.
   Дзержинский сидел рядом, записывал происходящее.
   Герасимов мельком глянул на Дзержинского, понял, что не русский, видимо, щелкопер с Запада, их здесь сегодня множество; пусть себе пишут, дело сделано, во всем и всегда главное — прихлопнуть, доведя до конца задуманное потом пусть визжат не страшно конечно лет через двадцать клубок начнет раскручиваться, но мне-то будет седьмой десяток, важно сладко прожить те годы когда ты силен, каждый день в радость, по утрам тело звенит и ласки просит. Медленно ищуще Герасимов перевел взгляд на следующий ряд (неосознанно искал в лицах ассоциативное сходство верил, что все люди есть единое существо раздробленное на осколки), подивился тому, как господин возле окна похож на бывшего министра Дурново только в лице нет той уверенности в себе которая всегда присутствовала в Петре Николаевиче. Улыбнулся вспомнив как во время прошлого царствования Дурново служивший тогда в департаменте по контрразведывательной части (добывал шифры и копию переписок послов, аккредитованных при Дворе) имел флирт с очаровательной баронессой фон Киршнер Пелагеей Антоновной та однако, вскорости предпочла ему бразильского посланника. Дурново заподозрил что делит с кем-то любимую, но фактов не имел каково же было его изумление, когда среди документов принесенных в департамент его агентурой для перефотографирования обнаружил в бумагах коричневатого бразильского дипломата письма возлюбленной «Моя нежность я просыпаюсь с воспоминанием о ночи которую провела в жарких объятиях…»
   Дурново отправился к баронессе та была в пеньюаре уже нежно поцеловала бывшего гардемарина оставившего море для того чтобы посвятить жизнь идее охраны монархии, шепнула прикоснувшись сухими губами к мочке уха, что мечтает о нем дни и ночи. Дурново поинтересовался «Обо мне ль одном?» — и бросил изменнице в лицо письма к бразильцу. Наутро заморский дипломат посетил министерство иностранных дел и заявил официальный протест по поводу того, что его корреспонденция подвергается перлюстрации, вечером об этом скандале узнал государь и повелел «гнать дурака Дурново взашей» бедолагу уволили, пожаловав однако званием сенатора — с дураками и умеренными казнокрадами Россия расстается по-доброму, с перемещением — нельзя же право дворянина, из своих, травмировать отставкою с любым грех может случиться.
   Через полгода после смерти Александра Третьего Дурново вернулся в министерство с повышением его выправка и морские анекдоты нравились «серому кардиналу» Победоносцеву, тем более что помощники «первосвященника», ведавшие составлением тайных генеалогических таблиц, высчитали, что в жилах бывшего гардемарина текла настоящая русская кровь, без вкраплении прусской или, что хуже, французской такие как он, — верная опора трона никаких фантазии и самочинностей истовое выполнение предписанного свыше иначе нельзя мы не какие-то североамериканские штаты где каждый по своему закону живет мы сильны не писаным законом, а традицией седой старины, суета нам не к лицу, а тем паче подстраивание под «новые времена».
   В третьем ряду Герасимов заприметил девушку невыразимо похожую на несчастную Танечку Леонтьеву. Красавица, умница дочь якутского вице губернатора вступила в отряд эсеровских бомбистов а ведь была вхожа во Двор ей предстояло сделаться фрейлиною Александры Федоровны императрицы всея Белыя и Желтыя… Вот ужас то господи! Уж после ее гибели Герасимов узнал что бомбисты одобрили план Леонтьевой во время бала где девице отвели роль уличной продавщицы цветов Танечка должна была подойти к государю с букетиком незабудок, а как подошла, так и засадила б в монарха пулю — ответ на убийства во время «кровавого воскресенья»…
   В Петропавловской крепости несчастная свернула с ума, польку-бабочку сама с собою в камере танцевала. Отец вымолил ей освобождение отправил в Швейцарию в Интерлакен в лучшую санаторию. А Танечка как в себя пришла так сразу к Борису Викторовичу к дьяволу Савинкову «Хочу вернуться в террор». Тот порыв одобрил но просил еще маленько полечиться. Так ведь нет пристрелила в своем санатории семидесятилетнего парижского коммерсанта Шарля Мюллера решив, что он не кто иной как Дурново. Тот (это бомбистам было известно) действительно ездил за границу по паспорту Мюллера, как на грех француз был похож на отставного русского министра да и говорил по-немецки с акцентом — все французы по иностранному так говорят Швейцарский суд приговорил Татьяну к десятилетнему тюремному заключению конец жизни Швейцария не Россия, добром не договоришься в агенты не перевербуешь и откупиться нельзя — за законом парламент смотрит как что не так — сразу скандал…

 
   …Герасимов сунул в рот длинный мундштук, слава богу, что черная сотня вовремя убрала депутатов первой Думы Иоллоса и Герценштеина эти соловьи такое бы здесь насвиристели ого-го-го!
   Про то что «Союз Русских людей» провел этот акт с подачи департамента полиции, думать не хотел, зачем? Виновные будут наказаны пусть мавры делают свое дело, на то они и мавры нет слаще ощущения чем то, которое острее всего понимает артист цирка работающий с куклами дерг пальчиком — и нет куколки дерг другим — куколка возносится вверх, дерг третьим — и нет петербургского градоначальника фон дерЛауница! А не надо было покушаться на чужое, захотел, видите ли, кисонька, получить под свой контроль центральную охрану, со всей агентурой и филерами! Дудки-с! Своего не отдадим! Кто ж тайное могущество добром отдает?!
   Азеф тогда назвал Герасимову дату предстоящего покушения на фон дер Лауница, но молил, чтобы информация была проведена сквозь архивы охраны за чужой подписью «Ваши стали болтунами, раскроют в два счета!» Был издерган, говорил, что чует на спине глаза врагов, лицо действительно сделалось желтым, отекшим, старческим.
   Герасимов пустил наиболее доверенную агентуру по следам, которые обозначил Азеф, данные подтвердились боевики Льва Зильберберга и вправду готовили акт на третье января девятьсот седьмого года, во время торжественного открытия нового медицинского института во главе с принцем Петром Ольденбургским.
   Петр Аркадьевич Столыпин был, понятно, как и фон дер Лауниц, приглашен на открытие.
   Позвонив фон дер Лауницу, чтобы предупредить о ситуации, Герасимов был прямо— таки шокирован грубой бестактностью градоначальника. «Вы мне поскорей агентуру свою передавайте, я уж наведу порядок!»
   Герасимов отправился к премьеру, когда состоялась их первая встреча, Столыпин, выслушав подробный двухчасовой доклад шефа охраны, позволил приезжать домой в любое время суток: — «Мне искренне приятен разговор с вами, полковник. Я давно не встречал человека такой компетентности и такта; вопрос террора — вопрос вопросов, некое политическое средостение всей ситуации в империи. Эсеры провозгласили, что на время работы Государственной думы они террор прекращают. Вы верите в это?»
   Герасимов тогда поднял глаза на Столыпина, долго молчал, а потом тихо ответил: «Вам террор поболее, чем им, нужен, Петр Аркадьевич. Чего стоит хирург без скальпеля?»
   Тот ничего не сказал, только глаза отвел, резко поднялся со стула, простился сухо, сдержанным кивком.
   Герасимов вернулся к себе в охрану и только здесь, оставшись один, ощутил жуткий, холодящий душу ужас: — «Кого решил себе в союзники брать?! На что замахнулся, вошь?! Пусть себе газеты пишут про свободу и гласность, а ты — таись!»
   Тем не менее назавтра от Столыпина позвонили в десять вечера, осведомившись, нет ли каких новостей: «Петр Аркадьевич готов вас принять».
   Во время аудиенции Столыпин был весел, слушал, не перебивая, затем пригласил на чашку чая, представил жене Ольге Борисовне; Герасимов ликовал, пронесло; взял наживу Петр Аркадьевич, иначе б дражайшей не отрекомендовал как «Верного стража империи»; пойдет дело, только б наладить пару подконтрольных террористических актов, получить законное право на ответный террор правительства, вот тебе и пост товарища министра внутренних дел, внеочередной крест и генеральские погоны!
   Когда Герасимов, узнав о предстоящем покушении, приехал в Зимний, Столыпин спокойно выслушал полковника и вопросительно посмотрел на Ольгу Борисовну, теперь они довольно часто беседовали втроем — высшее проявление доверия к сослуживцу.
   — Александр Васильевич совершенно прав, ты не должен ехать на церемонию, — сказала Ольга Борисовна, скрывая испуг.
   — Я полагаю, — возразил Столыпин, — что Александр Васильевич сможет поставить такую охрану, что бомбисты ничего не сделают.
   Герасимов отрицательно покачал головой.
   — Я на себя такую ответственность не возьму. Повторно заклинаю не ездить туда.
   На следующий день фон дер Лауниц, открыто заявлявший свою неприязнь к Герасимову, поинтересовался:
   — Ваши люди будут на церемонии в медицинском институте?
   — Непременно, Владимир Федорович, — ответил Герасимов, — я отрядил практически всех моих филеров.
   — Петр Аркадьевич пожалует?
   — Конечно, — спокойно сказал Герасимов, зная совершенно точно, что премьер решил не ехать (Ольга Борисовна ликующе сообщила утром, что смогла отговорить мужа).
   — А мне советуете не быть? — усмехнулся фон дер Лауниц. — Что, трусом норовите представить в сферах? Не выйдет, полковник! Как-никак, а я свиты его величества генерал-майор, мне ли страшиться бомбистов?!
   — Я не смею ни на чем настаивать. Мой долг состоит в том, чтобы загодя предупредить об опасности…
   — Вы, кстати, закончили составление списков всей вашей агентуры? Акт передачи проведем в моем кабинете на следующей неделе. Политическую охрану беру себе.
   — Хорошо. — ответил Герасимов, — на следующей неделе я передам вам все, Владимир Федорович!
   Этим же вечером Герасимов нанес ряд визитов, в том числе повстречался и с адъютантом принца Ольденбургского ротмистром Линком: «Хотя здание блокировано, но каждый, кого увидите с револьвером в руке, — ваш! Стреляйте без колебаний, это бомбист. Но его высочеству ничего не говорите, не надо его нервировать попусту»
   Третьего января фон дер Лауниц был застрелен на лестнице медицинского института, ротмистр Линк всадил две пули в затылок бомбиста — концы в воду!
   Вот так-то на чужое покушаться, господин свитский генерал! С нами шутить опасно, мы окусываться умеем, Владимир Федорович!
   Понятно, о передаче самой секретной агентуры охранки новому градоначальнику никто не заикался более; Столыпин повелел на террор ответить террором. Акция была оправданной, эсеры не сдержали своего слова, отмщение будет безжалостным, око за око, зуб за зуб!

 
   …Дзержинский быстро записывал происходящее в зале, за время работы в газете научился скорописи, чуть ли не стенографии, ни одну фразу, которая казалась ему существенной, не пропускал.
   Герасимов обвел взглядом зал — ряд за рядом, лицо за лицом, не торопясь, отчет о реакции собравшихся (в случае, если она будет такой, как предполагалась) доложит Столыпину сегодня же.
   По тому, как хорохористо поднимались со своих скамеек подсудимые, понял, что его задумка удалась, гордые дракой, веселые, окруженные толпой репортеров, бывшие члены Думы шли к выходу, как триумфаторы; вполне демократичный спектакль, Столыпин будет доволен, о нынешнем положении в стране речи не было, а именно этого и опасался Петр Аркадьевич что ж, победа!
   Задержавшись взглядом на Дзержинском (очень значительное лицо, черты кажутся знакомыми, явно нерусский, значит, поэтому и не сидел в закутке, а устроился здесь, среди слушателей, добрую половину которых составляла агентура охранки, «положительно, я видел его, только не могу взять в толк, фотографическое ли изображение или же встречались в свете»), Герасимов медленно поднялся со скамьи. Чуть прихрамывая (конспирация, на хромого не подумают, что шеф охраны), двинулся следом за подсудимыми, которым загодя дали понять, что никому из них не грозит арест: джентльменский уговор можно и не скреплять актом подписания, народ у нас извилистый, все между строк читает, там же ищет надежду, ненависть, любовь и страх…
   Кучеру сказал везти на конспиративную квартиру обедать, и сам отдохни, дружок, будь у меня через два часа, не раньше.


Провокация (I)


   На второй день процесса, когда объявили очередной перерыв, Дзержинский вышел на Литейный и остановил мальчишку, который размахивал над головой пачкой газет, выкрикивая:
   — Думские интеллигентики поднимают руку на святое! Русь не пощадит отступников! Читайте «Волгу» и «Россию»! Самая честная информация, истинно национальный голос.
   — Ну-ка, давай мне все истинно национальные голоса, — улыбнулся Дзержинский.
   — А — вот оне! — Мальчишка с трудом разжал синие, скрючившиеся на морозном ветру пальцы. — Берите, дяденька, у меня сил нету рукой шевелить…
   Дзержинский достал из кармана своей легкой франтоватой пелерины перчатки, надел мальчишке на руки:
   — И не кричи так, не надрывайся, голос сорвешь, ангину получишь…
   Перешел проспект, толкнул тяжелую дверь чайной и устроился с газетами возле окна (после первой ссылки норовил устраиваться так, чтобы обзор был надежней, тогда же понял, как важно пробиться поближе к свету в тюремной теплушке, особенно когда открывается кровохарканье, не мог забыть, как студент. Ежи Словацкий, боевик Пилсудского, как-то сказал «Милый Юзеф, учитесь мудрости у собак: они ложатся именно там и так именно, как более всего угодно их организму, животные осознают себя с рожденья, мы — только перед смертью»).
   Пробежав «истинно национальные голоса», Дзержинский задержался на тех абзацах, которые можно использовать в развернутых корреспонденциях.

 
   …Решив посетить биржу (почувствовал в себе игрока, хотя крупно ставить пока еще не решался), Герасимов загодя знал, что на вечернее заседание суда вполне можно и задержаться идет задуманный им и прорепетированный заранее спектакль, пусть говорильня продолжается — подарок прессе после безжалостного военного суда над социал-демократами второй Думы, распущенной полгода назад, дали голубоньке поработать только семь месяцев, пока Столыпин готовил новый выборный закон от тысячи дворян — один выборщик; от ста двадцати пяти тысяч рабочих — тоже один, тут уж левый элемент не пролезет, дудки-с, пришла пора сформировать Думу, угодную правительству, а не наоборот. Ан не вышло! Герасимов точно, в самых мелких подробностях помнил свою операцию по разгону второй Думы, которая оказалась еще более левой, чем первая, за счет ленинцев, плехановцев и трудовиков; Столыпин даже горестно усмехнулся: «А может, воистину Александр Васильевич, от добра добра не ищут»? Мы же во второй Думе получили настоящих якобинцев в лице социал-демократов, в первой Думе подобного не было".