— Нет!
   — Что — нет?
   — Я не стану слушать. Не желаю ничего знать. Делайте что хотите, я не могу вам помешать, но избавьте меня от объяснений.
   Она не заплакала. Не было это и притворством. Все шло столь необъяснимо, что он не верил своим глазам. Ничего! Чуть заметное выпячивание нижней губы, потом движение головы, которым она повернулась к стене так, что он впервые увидел, какая у нее длинная и белая шея с голубыми венами.
   — Послушайте, Мари…
   Он произнес послушайте! Он перестал понимать происходящее. Он злился на самого себя. Тогда, чтобы покончить с этой тягостной ситуацией, он резко подошел к ней, уселся рядом на кровать, неловко схватил ее, прижал к себе.
   Она не сопротивлялась. Ее щеки были холодны. Он целовал ее как придется, в короткие волосы на виске, в щеки, в затылок. Он говорил наугад:
   — Да понимаешь ли ты, что я не могу так больше, что я люблю тебя, что я…
   Но она не шевелилась! Она словно не подавала признаков жизни. Она не делала никаких усилий над собой! Это было нечто неслыханное и невыносимое!
   Он подумал, что все может измениться, если он прикоснется к ее губам, но она немного отвернула голову, словно его рот вызывал у нее отвращение.
   — Мари, нужно, чтобы…
   Чтобы — что? И в то же время он не терял головы, видел солнце в окне, отражающееся в зеркале шкафа, где только что отражалась спина Мари; он слышал шум, который производил Эмиль, расставляя столики.
   Несколько раз Шателар испытал искушение поступить с ней грубо и решительно, чтобы покончить со всем этим, даже если пришлось бы потом раскаиваться. Так все же лучше, чем ничего!
   Его рука легла на колено Мари в черном чулке, поднялась выше и дотронулась до кожи. И сразу вслед за этим он увидел, как ее лицо повернулось к нему, и в нем он прочитал грустную покорность судьбе, может быть, разочарование или первые признаки отвращения?
   Нет! Даже не это.
   Она произнесла одно лишь слово:
   — Ну?
   И все! Тем не менее он понял:
   «Ну, это то, к чему вы стремились?.. Это все, что у вас есть на сердце?..
   Из-за этого вы так бегали за мной, приезжали каждый день как безумный в Порт-ан-Бессен, а потом не решались приехать и, наконец, заставили звонить мою сестру? Из-за этого?»
   Она не одернула платье. Она не дала себе труда сделать это! Что из того, что он мог видеть крохотную часть ее бедра?
   Руки Шателара упали вдоль тела. Больше так не могло продолжаться. Его словно парализовало. Горло его сжалось. Он пытался не заплакать. Это было бы слишком глупо, слишком унизительно.
   Это состояние не могло долго длиться. Они сидели на кровати один подле другого и не глядя друг на друга. Мари первая испустила вздох. Потом с некоторой робостью снова повернулась к Шателару и сказала своим бесстрастным голосом, который сегодня производил на него такое удивительное впечатление:
   — Вот и все…
   Он с облегчением поднялся. И заорал во всю глотку:
   — Как глупо! Да!..
   И направился к двери широкими шагами. Но глупее всего было то, что он не мог найти ключ, лихорадочно ища его по карманам, и в конце концов ключ выпал у него из носового платка.
   — Идиот!.. Идиот!.. Совершенный идиот!.. — повторял он, не понимая что говорит, но с ужасающей убежденностью.
   Он открыл дверь. Оборачиваться он не хотел. Он не сделал бы этого ни за что на свете.
   Он выбрался на красновато-зеленую лестницу. Поднимался, перескакивая через четыре ступеньки, повторяя:
   — Глупо…
   И, как это часто случается с детьми, он произнес слова, которые первыми пришли в голову:
   — Займись своей сестрой… Давай! Займись Мари…
   Он добрался до последнего этажа, прошел по коридору и толкнул дверь.
   Увиденное предстало совсем уж полным идиотизмом, превзошедшим все, что случилось внизу, все вообще, что могло бы случиться в его жизни. Дикость!
   Нелепость!
   Одаль и Марсель…
   Они сидели там в позе настолько смешной, что ему ничего не оставалось делать, как смеяться обидным и смущенным смехом.
   Любой бы смолчал. Но не Одиль! Она испытывала необходимость объясниться, запутавшись в простынях, в рубашке Марселя, оказавшись в столь комическом положении. И она сказала:
   — Я сейчас тебе все объясню…
   А другой, внизу, так и просидел на краю кровати?
   Шателар хохотал! Хохотал до боли в горле! Его мучила жажда! Ив то же время он чувствовал непреодолимое желание сесть, потому что его колени дрожали.
   — Твоя сестра… — начал он, показывая на дверь.
   Он не мог говорить длинными фразами. А она не могла понять! А всего-то ей и следовало, что спуститься к Мари.
   Но нет! Она закричала:
   — Что?.. Что случилось?..
   Черт возьми! Ровным счетом ничего не случилось, потому что у них с Мари не получилось ничего! И это-то он и пытался заставить ее понять.
   Он повторял:
   — Не получилось…
   Он смеялся без смеха. Это было нервное. Когда же она догадается спуститься вниз? Он знаками пытался ей это объяснить. И кончил тем, что заорал:
   — Да иди же!
   Не могли ведь они оставаться втроем в таком виде!
   — Иди!
   Она остановилась на полпути, открыла рот. Но все-таки промолчала, хотя и собиралась сказать:
   «Обещай мне по крайней мере, что ты ему ничего не сделаешь…»
   Сделать что-то Марселю!
   И ради этого стоило впервые за несколько недель встать вместе с солнцем.
   И, подобно примерному школьнику, поменять белье…
   Открытая дверь позволяла видеть неприбранную постель и прямоугольное зеркало шкафа. Мари в черном костюме, со шляпкой на голове, держа свою маленькую сумку в руке, стояла на пороге и старательно прикладывала платок к носу, но делала это она не так, когда плачут, а просто как простуженный человек. Она здорово простыла утром в холодном, неотапливаемом, по крайней мере в вагонах третьего класса, поезде.
   Одиль спускалась в растрепанном виде, и на лице ее ясно читалась катастрофа. Запыхавшись, она прошла перед сестрой и, не переставая стонать, стала рыться в шкафу.
   — Боже!.. Боже!..
   Потом она сорвала с себя ночную рубашку, в которой ходила до сих пор. Она стояла совсем обнаженная, рыжеволосая и мертвенно-бледная в сером свете дня.
   Это было неожиданно. Мари невольно заметила, что ее сестра потолстела, а ее груди с крошечными ярко-розовыми сосками, которым Мари всегда завидовала, стали еще крепче, чем раньше.
   Одиль одевалась, задыхаясь от волнения и беспокойства. Она говорила, не размышляя:
   — Что он с тобой сделал-то?
   И тут же, не дожидаясь ответа:
   — Постой в коридоре… Предупреди меня, если он станет спускаться…
   Несмотря на спешку, она, однако, натянула пояс, чулки, лифчик. Мари ходила взад и вперед по коридору, иногда останавливаясь в проеме двери.
   — Ничего не слышно?
   — Нет…
   Наконец, уже одетая, Одиль поискала еще какие-то вещи, сама не зная какие, потом решилась идти.
   — Идем… Расскажу по дороге… Я очень боюсь.
   Бросив взгляд наверх, они обе стали спускаться по лестнице, затем появились в зале кафе, где все смотрели, как они проходили.
   Видимо, собирался дождь. Небо заволокло тучами. Порывы холодного ветра прокатывались по набережной. Одиль бежала по тротуару, увлекая за собой сестру и время от времени оглядываясь.
   — Ты не можешь себе представить… Он нас застукал, Марселя и меня…
   Мари хотела рассмеяться, но сумела произнести серьезно:
   — Что это на тебя нашло?
   — Сама не знаю. Я себя спрашиваю, как это случилось.
   Они шли по узким тротуарам оживленной улицы, и их толкали прохожие. Одиль очень суетилась, но шла не быстрее, чем спокойно идущая сестра. Мари убежденно говорила:
   — Ты всегда была дурочкой, сестричка дорогая!
   — Разве я виновата, что не могу отказать?
   — Да ты ждешь этого, даже если тебя не просят!..
   Они проходили мимо лавок, магазинов. Они были в большом городе. Их едва не задевали трамваи.
   — А ты? — внезапно спросила Одиль.
   — Что — я?
   — С тобой этого еще не было? Шателар не попытался?
   — С чего бы это? Было решено, что он попытается?
   — Не хочу тебе этого говорить. Ты не понимаешь…
   Как бы не так! Как бы не так! Мари уже поняла, что ее заманили в ловушку и что ее сестра, вполне возможно, далеко не столь невинна в этом деле, как хочет казаться.
   Они добрались до вокзала. Остановившись, Мари внезапно спросила:
   — У тебя есть деньги?
   Одиль, порывшись в сумочке, нашла только смятые сто франков и мелочь.
   — Это все?.. А в сберегательной кассе у тебя есть что-нибудь?
   — Нет…
   — Шателар что, не платил тебе?
   — Платил лишь до тех пор, пока мы не стали жить вместе…
   Мари пожала плечами и пошла купить два билета до Байо. Им оставалось около часа просидеть на скамейке в зале ожидания, и Мари все чаще и чаще сморкалась, а нос ее все краснел. Вокруг них были люди, так что они не могли говорить свободно. Им пришлось обмениваться только общими фразами, и усатая толстуха строго слушала их, наморщив лоб от желания понять.
   — Ты не думаешь, что он придет?
   Нет! Мари в это не верила. И она не выказывала никакого волнения по поводу произошедшего с ее сестрой.
   — Интересно, что он сделал с Марселем?..
   — А почему ты думаешь, что он с ним что-нибудь сделал?
   Через стеклянную дверь они видели поезд, уже полчаса стоявший на том же месте.
   — Ты поживешь в Порте несколько дней, и у тебя будет время дать объявление…
   — Объявление? О чем?
   — О поиске работы…
   Мари словно не чувствовала холода, вот только нос…
   Она не любила, когда он у нее краснел, и пудрилась всякий раз, как сморкалась.
   — Я могу переночевать у тебя?
   — Пока не знаю…
   Она два-три раза толкнула Одиль ногой, чтобы привлечь внимание к усатой тетке, но эта тетка Одиль никак не интересовала.
   — Что такое?
   — Ничего… Не дергайся, девочка…
   Мари говорила «девочка» уже каким-то покровительственным тоном.
   В Байо они опоздали на автобус и должны были ждать вечернего рейса, не зная, куда деться, потому что кинотеатры еще не были открыты. Но они хотя бы поели пирожных. Они ели их, прогуливаясь вдоль витрин, когда Мари, внезапно охваченная какой-то мыслью, остановилась перед одним из магазинов.
   — Ты умеешь хоть немножко шить? — спросила она сестру. — Раз уж тебе нечего будет делать какое-то время, я куплю все необходимое, чтобы сшить мне белье.
   Мгновение спустя, уже в магазине, она прошептала:
   — Дай-ка мне твои сто франков… У меня не хватает…
   Снова пошел дождь. В лавке пахло холстом и хлопком. Целый час Мари придирчиво изучала товар, прежде чем решиться на покупку; вышла она с мягким розовым пакетом.
   — Твое дело — оставаться дома… И тогда тебе никто ничего не скажет…
   Дело в том, что их дом на скалистой улочке пока еще принадлежал им.
   Дядюшка Пенсмен должен был заниматься и домом, и отцовским баркасом, пришвартованным в гавани со всем необходимым на борту, хоть сейчас в море.
   — Как бы то ни было, иди… А мне нужно в кафе… Я вернусь к тебе, и ночевать мы будем вместе…
   — Точно?
   На набережной они разошлись; моросил мелкий дождь. Тазовые фонари были зажжены, прилив почти закончился. Мари вошла в «Морское кафе», снимая свою шляпу; беглого взора вокруг ей хватило, чтобы понять: каждый на своем месте.
   — Здравствуйте!..
   — Иди-ка быстро переодевайся, а то хозяйка устроит тебе…
   — Почему?
   — Ты разве не должна была вернуться к четырем часам?
   — Я опоздала на автобус.
   — Иди быстрей!
   Мари отнюдь не спешила, напротив! Она никогда не тратила столько времени на переодевание и довольно долго просидела, ничего не делая, на краю кровати с чулками в руке, свесив голые ноги на пол.
   Невозможно было бы объяснить, о чем она размышляет. Впрочем, это и не было размышлением. Сначала она ощущала лишь приятное тепло в груди; ей казалось, что надежды приобретают более ясные очертания. Потом, оглядывая свою мансарду и говоря себе, что все это ненадолго, она загрустила.
   — Ну где же ты. Мари?
   — Иду…
   Она повеселела, и всех, кого знала, обслуживала с удовольствием, особенно стариков, которые приходили к ее отцу еще тогда, когда она была маленькой.
   Затем она поела на кухне, на углу стола, подкладывая в суп побольше сметаны, когда хозяйка смотрела в другую сторону.
   — Что ты делала в Шербуре? — спросила женщина, возившаяся с кастрюлями. Видела свою сестру?
   — Да…
   — Это она, кажется, живет с Шателаром? Он так и не собрался снарядить свой корабль? Капитан целыми днями торчит в кафе…
   Можно было так и сидеть, есть и разговаривать, неопределенно думая в то же время совсем о других вещах, потом — еще о чем-то, достаточно занятном.
   — Скажите, мадам Леон…
   — Что?
   — Я очень хотела бы несколько дней ночевать дома…
   — С чего бы это?
   — Моя сестра здесь…
   — Которая у Шателара?
   — Они больше не живут вместе. Может быть, она уедет в Париж, а пока…
   И этим вечером в десять часов Мари открыла двери кафе, задержалась на мгновение у порога, накидывая плащ на голову, потом ринулась вперед, бегом пересекла набережную, перебежала мост, вскарабкалась по склону и пришла домой запыхавшись, как в годы, когда была маленькой.
   В доме горел свет. Одиль еще не легла. Полено догорало в очаге, поскольку печи в доме не было. Большая родительская постель стояла в углу напротив шкафа. На столе керосиновая лампа освещала куски белого полотна.
   — Что это ты делаешь? — забеспокоилась Мари, освобождаясь от плаща и сабо.
   — Тебе штанишки…
   — А размер ты мой знаешь, дурочка?
   — Я прикинула, что чуть меньше, чем у меня…
   Это был странный вечер, не похожий ни на какой другой. Одиль делала выкройку. Мари разговаривала, держа булавки во рту. Они едва не поругались, споря о том, как подрубать ткань.
   — Что ты поела?
   — Ничего… В доме же ничего нет…
   — А ты, индюшка, не могла сходить к колбаснику?
   Можно сказать, что Мари подчинила себе старшую сестру.
   — Ты ляжешь у стенки… У тебя все еще такие же холодные ноги? Спокойной ночи.
   — Как глупо… — вздохнула Одиль.
   — Что глупо?
   — Зачем он все-таки поднялся наверх.
   Короткими фразами они поговорили в темноте еще немного, обо всем, что приходило в голову; мало-помалу постель стала нагреваться теплом их тел.
   В шесть часов Мари бесшумно собралась на работу и на углу стола оставила деньги, чтобы Одиль смогла купить себе поесть.
   Через два дня Одиль устроилась уже словно навсегда, окружив себя своим привычным беспорядком, мелкими привычками, остатками еды, всегда валявшимися на столе, и полупустыми чашками кофе, потому что он был ее страстью.
   Когда в десять часов вечера Мари возвращалась и закрывала за собой дверь, весь мир, кроме них двоих, переставал существовать. Воздух пах горящим деревом и жареной рыбой, как когда-то давно. Они даже пустили ход стенных часов, которые старый друг их отца выиграл на бильярде и поменял на несколько корзин омаров.
   — Ты все еще не получала писем?
   — Они после долгих споров послали объявление в газету в Кане. Одиль хотела написать «горничная», но ее сестра возразила: она такая же горничная, как и генерал, она не умеет даже чисто закончить стежок!
   И все-таки!.. Они написали «горничная»!.. Они не особенно томились ожиданием, поскольку особого значения это не имело, и продолжали шить для Мари, строго наблюдавшей за ходом дела.
   — Если бы у нас была швейная машинка, — вздыхала Одиль. Машинка для полудюжины рубашек и штанишек! — О нем новостей так и нет…
   — Нет… Его капитан звонил ему…
   — Ну и?
   — Ну и ничего.
   — А Марсель?
   — Тоже ничего.
   В свое время, по мере того как они взрослели, сестры вели кухонное хозяйство, согнувшись над очагом, в сабо, дверных передниках; приглядывали за Улиткой.
   — Скажи-ка, Мари…
   — Что?
   — Я вот тут подумала… Почему бы нам не поехать в Париж вдвоем?..
   — Потому, моя милая, что я не хочу ехать в Париж.
   — Почему?
   — Да потому, что мне и здесь хорошо…
   У Одили не было необходимости вставать рано, и спать ей не хотелось. Она долго крутилась в постели от желания поговорить.
   — Ты спишь?
   — Да.
   — Что это ты нашла хорошего в Порте?
   — Мне кажется, здесь хорошо.
   — В «Морском кафе»? Подавать рыбакам выпивку?
   — Нет…
   — Что же тогда?
   — Дай мне уснуть.
   Тишина. Неровное дыхание.
   — Ты спишь?
   — Да, я же тебе сказала!
   — Скажи мне по-честному. У тебя есть любовник?
   — Не исключено…
   — А кто он?
   — Оставь меня в покое.
   — Я его знаю?
   Мари поднялась, босиком прошла зажечь лампу и встала перед сестрой, прищурившей от света глаза.
   — Так ты не хочешь оставить меня в покое, да? Добиваешься, чтобы я вернулась ночевать в свою комнату при кафе?
   — Что ты злишься? Я же имею право знать…
   — Ладно! Так знай, что я никогда не уеду из Порта… И что я выйду замуж… И что я буду жить по ту сторону бухты в таком же доме, как те два красных…
   Это были два известных, единственных в своем роде дома. Один из них принадлежал судовладельцу, имевшему три корабля и командовавшему одним из них. Другой дом принадлежал новому доктору, большому и бородатому, отцу шестерых или семерых детей.
   Казалось, оба эти дома куплены по каталогу, как игрушки, такие они были веселые и нарядные. Именно таким ребенок воображает некий идеальный дом-с очень высокой крышей, ярко-красный, с гаражом слева, с террасой и балконами, с окнами скорее широкими, чем высокими, в стиле английских коттеджей.
   В четырнадцать лет Мари хотела стать нянькой у детей судовладельца, так ей нравилась выложенная белой керамической плиткой кухня, где был газ, а каждая кастрюля висела на своем никелированном крючке.
   — Теперь ты довольна? — бросила она сестре, грызя зеленое яблоко.
   — Что это ты замышляешь?
   — Ничего я не замышляю. Просто я хочу иметь такой же дом, как эти… Их тогда будет не два, а три, вот и все. У меня будут дети и прислуга, чтобы ими заниматься.
   — Ложись! Постель стынет.
   — А кто этого хотел? У моего мужа будет маленький автомобиль, и в дни его возвращения с моря мы будем ездить в кино, в Байо.
   — Кто он?
   — О ком ты?
   — Ну, муж…
   — Увидишь, девочка, позднее. Подвинься. Твоя толстая попа заняла все место. Спокойной ночи…
   — Ты не хочешь сказать, кто он? — в полудреме все еще настаивала Одиль.
   Мари, засыпая, продолжала сосать кусок яблока.
   Они знали, что нужно соблюсти некие формальности, но всегда думали, что с ними можно и подождать, поэтому как-то утром Мари была удивлена, увидев одноколку дядюшки Пенсмена, остановившуюся перед кафе.
   — Одевайся побыстрей, нам нужно в Байо, — сказал он ей, поприветствовав сначала хозяина и положив свой кнут на стол. — Нужно явиться к мировому судье. Я написал, чтобы Одиль тоже была там.
   — Одиль не получила письма.
   — Почему?
   — Потому что ее больше нет в Шербуре… Она здесь.
   Бывали дни, когда у Мари возникало желание подшучивать над людьми, и особенно она любила подшучивать над дядюшкой Пенсменом, у которого были смешные рыжие усы, всегда влажные, как у некоторых спаниелей.
   — Скажи ей, чтобы она собиралась… Буссю будет там в час…
   Ветер задувал так сильно, что Пенсмен тревожился за откидной верх своей повозки. Мари с сестрой съежились позади под лошадиной попоной, которая приятно пахла и в которой застряло много колючих соломин. Мари видела Пенсмена в профиль. Время от времени она толкала локтем сестру, потому что у дядюшки Пенсмена опять на кончике носа повисала капля; эта капля мгновение дрожала и наконец соединялась с такими же каплями, уже скатившимися в усы.
   — Ваша тетя тоже ждет нас, — сказал он так, будто обещал им шоколаду.
   — Как она себя чувствует?
   — Неплохо, если бы не расширение вен… Но на той неделе в Байо должен приехать специалист, может, он сумеет что-нибудь сделать?
   Действительно, они все собрались вместе под крытым входом здания мирового суда; там был ужасный сквозняк, и у Мари снова защекотало в носу. В соответствии с обстоятельствами они были в глубоком трауре, за исключением Одили, оставившей свою вуаль в Шербуре. Бледно-синее небо и крутящиеся на месте опавшие листья наводили на мысль о Дне всех святых[4].
   — Одиль, конечно, совершеннолетняя, — заявил Пенсмен после того, как бросил взгляд на свою жену. — Я буду опекуном других, а Буссю — вторым опекуном.
   Он говорил это так, как говорят, отправляясь с визитом и давая последние наставления: «Пивное, не суй пальцы в нос…»
   Все было обговорено! Оставалось только поставить подписи! Пенсмен уже взялся за ручку двери, когда Мари произнесла:
   — Я не нуждаюсь в опекуне…
   — Да как же так! Как — не нуждаешься! Тебе семнадцать лет…
   — Нет, дядя, уже три дня, как восемнадцать. Я хочу получить все права, как Берта.
   — Кто эта Берта?
   — Девушка из Порта. Она мне объяснила…
   Было очевидно, что назревает ссора. Пенсмен покраснел от гнева. Его жена тряслась от негодования.
   — Порядочной девушке незачем становиться независимой…
   — А мне незачем становиться порядочной девушкой. Ты идешь, Одиль?
   Она увлекла сестру за собой внутрь, где, как в церкви, были пустые скамьи, зеленоватые голые стены и что-то вроде прилавка на возвышении, за которым какой-то человек перебирал бумаги.
   Буссю и Пенсмен тоже, в свою очередь, вбежали вслед за сестрами.
   — Послушай, Мари… Одиль! Ты-то поумнее ее.
   Место не было ни торжественным, ни внушительным.
   — Извините, мсье, — сказала Мари человеку с бумагами, — вы не могли бы мне сказать, где тут найти не очень дорого адвоката?
   К счастью, они прибыли раньше времени! Они могли обсуждать свои дела, никому не мешая. Мари чуть было не получила оплеуху от Пенсмена, но того вовремя удержала жена.
   Вошли какие-то люди, сначала — лысый мужчина, усевшийся в углу в ожидании своей очереди, потом две рыночные торговки, оставшиеся стоять в глубине зала.
   Мари в коридоре, еще более грязном и холодном, чем судебный зал, нашла адвоката в черной мантии, совсем молодого, с усиками под Чаплина.
   — Вот… Я хочу, чтобы вы пошли со мной и помогли мне получить все права.
   Сколько вы с меня возьмете?
   И теперь адвокат с широкими рукавами разговаривал с Пенсменом и Буссю, пытаясь их успокоить. Он обещал Мари взять с нее не больше пятидесяти франков.
   С улицы доносился очень далекий шум; в суде становилось то очень холодно, то слишком жарко; все изнывали, не зная, куда себя деть. Скамейки были слишком малы для тетушки Пенсмен. Буссю, наевшийся улиток, испытывал жажду, и ему очень хотелось выйти пропустить стаканчик.
   Наконец появился некий господин с желтыми зубами и учтивым видом, он уселся за стол, и адвокат стал с ним говорить, то и дело показывая на Мари взглядом.
   — Другие дети — Жозеф, Юбер, Улитка — отсутствовали, но и о них шел разговор. Позвали Пенсмена, потом Буссю. Беседа шла тихо. Новые посетители заняли места на скамейках и пытались понять, что происходит.
   — Мадмуазель Ле Флем…
   Одиль вышла вперед.
   — Ваше имя Мари Ле Флем?
   — Нет, я Одиль…
   Тогда подошла Мари.
   — Вы желаете подтвердить совершеннолетие? Вам восемнадцать лет, как следует из записей гражданского состояния…
   — И я хотела бы стать опекуном Улитки, — заявила она, бросая вызов своим дядьям и тетке. — А моя сестра могла бы стать опекуном мальчиков…
   Об этом вопрос вообще не ставился. Секретарь суда растерялся. Стали перечитывать бумаги, искать другие, недостающие. Пенсмен, стоя перед судьей, потерял дар речи и подталкивал жену, чтобы говорила она.
   Мари следила таким взглядом за адвокатом, как сделавший ставку на бегах не отрывает глаз от своей лошади на беговой дорожке.
   — Главное, не поддавайтесь моей тетке. Я вам дам на двадцать пять франков больше…
   Через полчаса все было закончено. Конечно, предстояло еще выполнить множество формальностей, но Мари стала, так сказать, полностью независимой.
   — Идем! — сказала Мари сестре, беря ее за руку.
   И, не попрощавшись с родственниками, с достоинством вышла. На улице она взглянула на церковные часы и объявила:
   — У нас до автобуса осталось время поесть пирожных.
   Они съели их, затем сели в плохо освещенный автобус и устроились сзади.
   Одаль спросила:
   — Зачем ты все это сделала?
   — Затем!
   — Ты слышала, что они сказали? Ничего нельзя продать, ничего вынести из дома или с корабля до того, как…
   — Ну, так!
   Поскольку они проезжали мимо церкви в Порт-ан-Бессен, Мари перекрестилась, украдкой повернувшись к кладбищу. В этот момент позади блеснул свет автомобильных фар; перед набережной свет больше не был виден, и Мари не стала снова оглядываться.
   — Идем домой, — решила она.
   Они перешли через разводной мост и добрались до своего дома; было холодно, и Одиль, прежде чем раздеться, стала искать старую газету, чтобы разжечь огонь.
   — У тебя есть еда?
   — Несколько селедок…
   — Приятного аппетита. А мне надо идти в кафе. Хозяин убежден, будто я только и делаю, что прогуливаюсь… Если бы!
   Машина не обогнала автобус потому, что остановилась у первых домов города.
   — В котором часу возвращается твой отец? — спросил Шателар.
   Марсель, с рукой на перевязи, посмотрел на воду в гавани.
   — С приливом… Не раньше девяти или десяти часов.
   — Ну, тогда иди к себе и поменьше болтай… Ты понял? Если он не вернется к десяти часам, ты ляжешь как ни в чем ни бывало.