Мой ответ слегка смутил его; однако он пояснил смысл своих слов, пустившись в ученые рассуждения о различии между абсолютно необходимым и только удобным, а затем осведомился, какую религию я исповедываю. Я ответил, что до сей поры еще размышлял о разнице между религиями, а стало быть, не остановился ни на одной из них, но что воспитан, как пресвитерианин. При этом слове капеллан выразил величайшее изумление и заявил, что не постигает, как могло английское правительство назначить пресвитерианина на какую бы то ни было должность *. Затем он спросил, был ли я когда-нибудь у причастия и приносил ли присягу; когда же я ответил отрицательно, он воздел руки, заявил, что ничем не может мне служить, пожелал, чтобы я не оставался отверженным, и вернулся к своим сотрапезникам, которые веселились в кают-компании за столом, где не было недостатка в бамбо * и вине.
   Это внушение, сколь ни было оно грозно, не произвело на меня такоговпечатления, как лихорадка, которая вскоре после его ухода чрезвычайно усилилась. Мне начали мерещиться страшные чудовища, и я заключил, что у меня начался бред; тогда, чувствуя опасность задохнуться, я в каком-то припадке безумия привскочил, собираясь броситься в море; так как моего приятеля сержанта при мне не было, я, вне сомнения, охладил бы свой жар, если бы, пытаясь слезть с койки, не обнаружил, что бедро у меня влажное. Появление влаги оживило мои надежды, и у меня хватило сознания и решимости воспользоваться этим благоприятным симптомом - я сорвал с себя рубашку, сбросил с постели простыни и, закутавшись в толстое одеяло, претерпевал в течение четверти часа адские муки; но вскоре я был вознагражден за свои страдания обильной испариной: пот, хлынув из каждой поры кожи, меньше чем через два часа, избавил меня от всех мучений, кроме слабости, и вызвал голод, как у коршуна.
   Я сладко поспал, после чего предался приятным мечтам о своем счастливом будущем, как вдруг услышал за занавеской голос Могана, осведомлявшегося у сержанта, жив ли я еще.
   - Жив ли он! - воскликнул тот. - Не дай бог, коли что не так! Вот уже пять часов, как он лежит тихохонько, а я не хотел ему мешать, ведь сон пойдет ему на пользу.
   - О, да! Он спит так крепко, - сказал мой товарищ, - что не проснется, пока не раздастся трупный глас. Помилуй пог его душу! Он заплатил свой долг, как честный человек. Да, и к тому же он изпавился от всяких преследований, и невзгод, и печалей, а погу известно, да и мне тоже, сколько их выпало ему на долю! Увы! Этот юноша подавал большие надежды.
   Тут он жалобно застонал и захныкал так, что я убедился в его дружеских чувствах ко мне. Сержант, встревоженный его словами, вошел в каюту; когда же он взглянул на меня, я улыбнулся ему и подмигнул. Он тотчас угадал мое намерение и безмолвствовал, вследствие чего Морган укрепился в своем предположении, будто я умер, и со слезами на глазах приблизился, чтобы предаться скорби, созерцая предмет ее. Я же, устремив взгляд в одну точку и лежа с отвисшей челюстью, так искусно прикинулся мертвым, что он сказал:
   - Да поможет мне пог! Вот он лежит, словно ком глины.
   И заметил, что, судя по моему искаженному лицу, я, должно быть, жестоко боролся. У меня уже не хватало сил сдерживаться долее, когда он начал исполнять последний долг друга, стараясь закрыть мне глаза и рот; тут я неожиданно цапнул его за пальцы и привел в такое смятение, что он шарахнулся прочь, стал серым, как пепел, и вытаращил глаза, олицетворяя собою ужас. Хотя я не мог не посмеяться над его видом, меня обеспокоило его состояние, и, протянув руку, я сказал ему, что надеюсь еще пожить и отведать в Англии сальмангунди его стряпни. Не сразу он пришел в себя настолько, чтобы пощупать мне пульс и осведомился о моем здоровье. Узнав, что кризис миновал, он поздравил меня с "плагополучным" исходом и не преминул приписать это пластырю, который он, по воле "пожьей", положил мне на загривок во время последнего своего посещения.
   - Кстати, его нужно теперь снять и сделать перевязку, - заявил он.
   Он уже пошел было за бинтами, когда я с притворным удивлением воскликнул:
   - Господи помилуй! Да вы никакого пластыря не клали... Уверяю вас, у меня на шее ничего нет.
   Но его нельзя было убедить, пока он не осмотрел шею, после чего постарался скрыть смущенье, удивляясь, что на коже нет ни волдырей, ни пластыря. Желая оправдать мое небрежение его предписаниями, я объяснил, будто был без сознания, когда он наложил пластырь, а потом, видимо, сорвал его в беспамятстве. Такое извинение удовлетворило моего друга, который по этому случаю в значительной мере отступил от своей суровой педантичности; к тому времени мы благополучно прибыли на Ямайку, где я имел возможностьполучать свежую провизию, а потому силы с каждым днем возвращались ко мне, и за короткий срок мое здоровье совершенно восстановилось.
   Когда я в первый раз встал и, опираясь на палку, мог кое-как передвигаться по палубе, я встретил доктора Макшейна, который прошел мимо меня с презрительной миной и не соизволил произнести ни слова. Вслед за ним появился Крэмпли; с грозным видом он подступил ко мне и изрек:
   - Нечего сказать, хороша дисциплина на борту, если таким лентяям, как вы, сукиным сыновьям, прячущимся за чужую спину, разрешают, под предлогом болезни, слоняться без дела, когда люди получше вас исполняют свой тяжелый долг!
   Вид и поведение этого зловредного негодяя столь возмутили меня, что я едва удержался, чтобы не хлопнуть его по башке моей дубинкой; но когда я подумал о своей слабости и о моих врагах на корабле, ждавших лишь случая погубить меня, я обуздал гнев и удовольствовался замечанием, что не забыл его наглости и злобы и надеюсь встретиться с ним когда-нибудь на берегу. В ответ он ухмыльнулся, погрозил кулаком и поклялся, что больше всего на свете мечтает о такой счастливой возможности.
   Между тем нам был дан приказ почистить корабль и запастись провизией и водой перед возвращением в Англию, а наш капитан, по той или иной причине находя для себя неудобным вновь посетить в настоящее время свою родину, поменялся местами с джентльменом, который со своей стороны только и помышлял о том, чтобы благополучно убраться из тропиков, ибо все его заботы и уход за собственной персоной не могли уберечь его цвет лица от губительного действия солнца и непогоды.
   Когда наш тиран покинул судно и, к невыразимому моему удовольствию, взял с собой своего любимца Макшейна, к борту подплыл в десятивесельной шлюпке новый командир, распустивший над собой огромный зонт и во всех отношениях являвший полную противоположность капитану Оукему; это был высокий, довольно тощий молодой человек; белая шляпа, украшенная красным пером, покрывала его голову, с которой ниспадали локонами на плечи волосы, перевязанные сзади лентой. Его розовый шелковый кафтан на белой подкладке был элегантного покроя с распахнутыми фалдами, не скрывающий белого атласного камзола, расшитого золотом и расстегнутого у шеи, дабы видна была гранатовая брошь, блиставшая на груди рубашки из тончайшего батиста, обшитой настоящими брабантскими кружевами. Штаны из алого бархата едва доходили до колен, где соединялись с шелковыми чулками, обтягивавшими без единой складочки или морщинки его тощие ноги, обутые в башмаки из голубого сафьяна, украшенные бриллиантовыми пряжками, которые своим сверканьем соперничали с солнцем. Сбоку висела шпага, стальной эфес которой был инкрустирован золотом и перевязан лентами, пышной кистью ниспадавшими вниз, а к запястью была подвешена трость с янтарным набалдашником. Но самыми примечательными принадлежностями его костюма были маска на лице и белые перчатки на руках, которые как будто не предназначались для того, чтобы их по временам снимать, но были прикреплены диковинным кольцом к мизинцу.
   В таком наряде капитан Уифл - так звали его - и принял командование судном, окруженный толпой приспешников, из коих все в той или иной степени, казалось, разделяли вкусы своего начальника, а воздух был насыщен ароматами, и, пожалуй, можно было утверждать, что счастливая Аравия далеко не столь благовонна. Мой сотоварищ, не видя ни одного лекаря в его свите, решил, что нельзя упускать такой благоприятный случай, и, помня старую пословицу: "дождемся поры, так и мы из норы", - вознамерился тотчас добиться расположения нового капитана, прежде чем будет назначен какой-нибудь другой лекарь. С этой целью он отправился в капитанскую каюту в обычном своем костюме - в клетчатой рубашке и штанах, в коричневом льняном камзоле и таком же ночном колпаке (и камзол и колпак были не весьма чисты), которые, на его беду, сильно пропахли табаком. Войдя без всяких церемоний в святилище, он узрел, что капитан Уифл покоится на кушетке, облаченный в халат из тонкого ситца, а на голове у него муслиновый чепец, обшитый кружевами; отвесив несколько низких поклонов; он начал так:
   - Сэр, надеюсь, вы простите и извините и оправдаете самонадеянность человека, который не имеет чести пыть известным вам, но тем не менее является шентльменом по происхождению и рождению и вдопавок претерпел педствия, да поможет мне пог!
   Тут он был прерван капитаном, который, завидев его, приподнялся, пораженный необычным зрелищем, а затем, придя в себя, произнес, выражая видом своим и тоном презрение, любопытство и удивление.
   - Чорт побери! Кто ты такой?
   - Я - первый помощник лекаря на борту этого судна, - отвечал Морган, и со всею покорностью горячо умоляю и заклинаю вас снизойти и соизволить осведомиться о моей репутации, поведении и заслугах, которые, ей-погу, как я надеюсь, дают мне право занять должность лекаря.
   Произнося эту речь, он подходил к капитану все ближе и ближе, пока в ноздри последнего не ударил ароматический запах, от него, исходивший, и капитан с великим волнением возопил:
   - Да сохранят меня небеса! Я задыхаюсь! Убирайся вон! Чорт тебя подери! - Вон отсюда! Зловоние убьет меня!
   На эти вопли в каюту вбежали его слуги, которых он приветствовал так:
   - Негодяи! Головорезы! Изменники! Меня предали! Меня обрекли на жертву! Почему вы не уведете это чудовище? Или я должен задохнуться от вони, исходящей от него? Ох, ох!
   Испуская эти возгласы, он в беспамятстве опустился на свое ложе; камердинер поднес флакон с нюхательной солью, один лакей растирал ему виски венгерской водой, другой опрыскивал пол лавандовыми духами, третий вытолкал из каюты Моргана, каковой, придя ко мне, уселся с хмурой физиономией и, по своему обыкновению, когда ему наносили оскорбление, за которое он не мог отомстить, начал напевать валлийскую песенку. Я догадался, что он находится в смятении, и пожелал узнать причину, но, не давая прямого ответа, он с большим волнением спросил, считаю ли я его чудовищем и вонючкой.
   - Чудовищем и вонючкой! - с удивлением повторил я. - Разве кто-нибудь назвал вас так?
   - Погом клянусь, капитан Фифл назвал меня и так и этак... Все воды Тэви * не смоют этого с моей памяти! Я и говорю, и утверждаю, и ручаюсь душой, телом и бровью - заметьте это! - что не распространяю никаких запахов, кроме тех, которые надлежит иметь христианину, если не считать запаха тапака, каковой есть трава, прочищающая голову, плагоуханная и ароматическая, а если кто говорит иное, так он - сын горного козла! Что до того, пудто я чудовище, то пусть так оно и пудет! Я таков, каким погу угодно пыло меня создать, чего, пожалуй, не скажу про того, кто дал мне эту кличку, потому что своими причудами и ужимками он изменил свое опличье, переделал и преопразил сепя и польше похож на опезьяну, чем на человека!
   ГЛАВА XXXV
   Капитан Уифл посылает за мной - Описание его состояния - Прибывает его лекарь, прописывает ему лекарство и укладывает в постель - Мистера Симпера помещают в каюте, рядом с капитанской, каковое обстоятельство, равно как и другие распоряжения капитана, порождают у судового экипажа весьма неблагоприятное мнение о командире - По приказу адмирала, я оставлен в ВестИндии и назначен помощником лекаря на корвет "Ящерица", где возобновляю знакомство с лекарем, который обходится со мной весьма любезно - Я схожу на берег, продаю увольнительный билет, покупаю необходимые вещи и, по возвращении на корабль, с удивлением вижу Крэмпли, который назначен лейтенантом корвета - Мы отправляемся в плаванье - Захватываем приз, на котором я прибываю в порт Моран, находясь под начальством моего бывшего сотрапезника, с коим живу в добром согласии.
   Он все еще воспевал хвалу капитану, когда я получил распоряжение почиститься и явиться в капитанскую каюту, что я и не замедлил исполнить, надушившись розовой водой из аптекарского шкафчика. Когда я вошел в каюту, мне было приказано стоять у двери, пока капитан Уифл будет разглядывать меня издали в подзорную трубу. Удовлетворив таким манером один свой орган чувств, он приказал мне приближаться медленно, дабы его нос мог привыкать постепенно, прежде чем претерпит сильное раздражение. Посему я подошел к нему с величайшей осторожностью и столь успешно, что ему угодно было заметить:
   - Гм .. это создание можно выносить.
   Он лежал, развалившись с томным видом на кушетке, а голову поддерживал ему камердинер, время от времени подносивший к его носу флакон с нюхательной солью.
   - Вержет, - сказал он пискляво, - как ты думаешь, этот негодяй (он подразумевал меня) не причинит мне вреда? Могу я доверить ему руку?
   - Я думаю, большой польза прибудет вашей чести от потеря немного крови, шестное слово, - отвечал камердинер. - А молодой шеловек имеет quelque chose от bonne mine {Довольно приятную наружность (франц).}.
   - В таком случае, - сказал его господин, - я, пожалуй, должен пойти на риск.
   Затем он обратился ко мне:
   - Случалось ли тебе пускать кровь кому-нибудь, кроме скотов? Но к чему тебя спрашивать, ведь ты все равно ответишь самой гнусной ложью!
   - Скотов, сэр? - повторил я, оттягивая его перчатку, чтобы пощупать пульс - Я никогда не вожусь со скотами.
   - Чорт побери' Что ты делаешь? - закричал он. - Хочешь вывихнуть мне кисть? Будь ты проклят! У меня рука онемела до самого плеча! Да смилуется надо мной небо! Неужели я должен погибнуть от рук дикарей? Несчастный я человек, почему прибыл я на корабль без моего собственного лекаря, мистера Симпера?
   Я попросил извинения за столь грубое обхождение с ним и очень осторожно перевязал ему руку шелковым жгутом. Пока я нащупывал вену, он пожелал узнать, сколько крови намерен я выпустить, а когда я ответил - "Не больше двенадцати унций", - он привскочил вне себя от ужаса и приказал мне удалиться, с проклятьями утверждая, что я покушаюсь на его жизнь. Вержет с трудом успокоил его, открыл бюро, достал весы с маленькой кружечкой на одной из чаш и, вручив их мне, сообщил, что за один прием капитану никогда не выпускают больше одной унции и трех драхм. Пока я готовился к такому значительному кровопусканию, в каюту вошел молодой человек в ярком костюме, с очень нежным цветом лица и томной улыбкой на устах, которая, казалось, стала для него привычной благодаря постоянному притворству. Едва увидав его, капитан быстро поднялся и бросился в его объятия, восклицая:
   - О, мой милый Симпер! Я в крайнем расстройстве! Я был предан, напуган, убит по небрежности моих слуг, допустивших, чтобы какоето животное, мул, медведь застиг меня врасплох и довел до конвульсий зловонным табачным дымом!
   Симпер, который, как обнаружил я к тому времени, был обязан искусству своим прекрасным цветом лица, принял вид кроткий и сострадательный и, заявив в нежных выражениях о своем огорчении, посетовал на прискорбный случай, который довел капитана до такого состояния; затем, пощупав пациенту пульс через перчатку, заявил, что болезнь его чисто нервическая и несколько капель бобровой струи и опия принесут ему больше пользы, чем кровопускание, ибо утишат чрезмерное душевное возбуждение и приостановят брожение желчи. Я был послан приготовить это лекарство, которое накапали в стакан белого испанского вина с горячим молоком и пряностями; затем капитана уложили в постель, и дан был приказ офицерам на шканцах запретить кому бы то ни было ходить по палубе над его каютой.
   Пока капитан почивал, доктор сидел возле него; он стал столь необходим капитану, что для него отвели каюту, смежную с парадной, где спал Уифл, чтобы он был под рукой, если бы что-нибудь случилось ночью. На следующий день наш командир, благополучно оправившись от своего недуга, отдал приказ, чтобы никто из лейтенантов не появлялся на палубе без парика, шпаги и гофрированной рубашки, а мичманы и другие младшие офицеры не показывались в клетчатых рубашках или в грязном белье. Он запретил также всем, кроме Симпера и своих слуг, входить в парадную каюту, не испросив предварительно позволения. Эти странные правила отнюдь не расположили в его пользу команду корабля, но, наоборот, предоставили удобный случай заинтересоваться его репутацией и обвинить его в таких сношениях с лекарем, о коих не подобает упоминать.
   Через две-три недели наш корабль получил приказ об отплытии, и я возымел надежду увидеть в скором времени свою родину, когда на борт явился хирург адмирала и, вызвав Моргана и меня на шканцы, сообщил нам, что в Вест-Индии наблюдается большой недостаток в лекарях, что ему приказано задерживать по одному помощнику с каждого крупного корабля, уходящего в Англию, и что он предлагает нам договориться между собою в течение ближайших суток о том, кто из нас останется. Мы были ошеломлены этим предложением и, не говоря ни слова, таращили друг на друга глаза; наконец валлиец нарушил молчание и вызвался остаться в Вест-Индии при условии, если адмирал немедленно назначит его лекарем. Но в ответ он услыхал, что главных лекарей достаточно и он должен удовлетвориться должностью помощника, пока не получит повышения в положенный срок. Тогда Морган наотрез отказался покинуть судно, на которое был назначен комиссарами военно-морского флота, а джентльмен, также без обиняков сказал, что если мы не порешим этого дела до утра, ему придется бросить жребий, и пусть Морган полагается на свое счастье.
   Когда я воскресил в памяти невзгоды, перенесенные мною в Англии, где у меня не было друзей, которые бы позаботились о моих интересах или содействовали моему повышению по службе во флоте, и когда поразмыслил о недостаче лекарей в Вест-Индии и о нездоровом климате, чуть ли не каждый день сокращающем их число, я невольно подумал, что меня ждет более верный и быстрый успех, если я останусь там, где был, вместо того, чтобы вернуться в Европу. Посему я решил любезно подчиниться, и на следующий день, когда джентльмен предложил нам бросить жребий, я сказал Моргану, что ему незачем беспокоиться, так как я готов добровольно исполнить желание адмирала. Мое откровенное заявление вызвало похвалу джентльмена, который заверил меня, что мне не придется сожалеть о таком решении. И в самом деле, он сдержал слово и в тот же день добыл приказ о назначении меня помощником лекаря на корвет "Ящерица", тем самым поставив меня на равную ногу с любым первым помощником во флоте.
   Получив увольнительный билет, я спустил свой сундучок и постель в лежавший у борта каноэ, пожал руку моему верному другу сержанту и славному Джеку Рэтлину и, проливая слезы, распрощался с Морганом после того, как мы обменялись на память друг о друге пуговицами с рукавов. Предъявив приказ о моем новом назначении капитану "Ящерицы", я осведомился о докторе и, увидав его, тотчас признал в нем одного из тех молодых людей, с которыми попал в арестный дом во время кутежа с Джексоном, о чем рассказывал ранее. Он принял меня весьма учтиво, а когда я напомнил ему о нашем знакомстве, то он очень обрадовался встрече со мной и устроил меня столоваться в хорошей компании, состоявшей из канонира и первого помощника капитана.
   Больных на борту не было, и я получил разрешение сойти на следующий день на берег с канониром, который познакомил меня с одним евреем, купившим увольнительный билет с сорокапроцентной скидкой. Приобретя необходимые мне вещи, я вернулся вечером на корабль и, к своему удивлению, увидел моего старого недруга Крэмпли, разгуливающего по палубе. Хотя я и не страшился его вражды, но его появление меня взволновало, и я поделился своими мыслями с лекарем, мистером Томлинсом, который сказал мне, что Крэмпли, имея друзей в свите адмирала, получил патент и назначение лейтенантом на корвет "Ящерица"; мистер Томлинс посоветовал мне, раз Крэмпли теперь выше меня по чину, оказывать ему уважение, иначе он найдет тысячу способов вредить мне. Этот совет был горькой микстурой для меня, которого гордость и злоба лишали всякой возможности подчиниться или хотя бы примириться с негодяем, столько раз обходившимся со мной столь бесчеловечно. Однако я решил иметь с ним как можно меньше дела и снискать, по мере сил, расположение остальных офицеров, чье дружелюбие могло бы послужить бастионом, защищающим меня от его злобы.
   Меньше чем через неделю мы отправились в плаванье и вышли на ветер от восточного конца острова, где нам посчастливилось захватить испанский барк, с его призом, английским кораблем, шедшим в Бристоль и две недели назад покинувшим Ямайку без конвоя. Всех пленников, которые были здоровы, мы высадили на северном побережье острова, на призы были переведены английские матросы, а командование барком поручено моему приятелю, помощнику капитана, с приказом отвести суда в порт Моран и оставаться там до окончания крейсирования "Ящерицы", после чего она должна была зайти в тот же порт на обратном пути в Порт Ройял. Вместе с ним меня послали оказать помощь раненым испанцам, а также англичанам - всего их было шестнадцать человек, - и иметь попечение о них на берегу, наняв какой-нибудь дом под госпиталь. Это назначение доставило мне большое удовольствие, ибо на некоторое время избавляло меня от наглых выходок Крэмпли, чья закоренелая злоба ко мне уже два или три раза давала о себе знать с той поры, как он стал лейтенантом.
   Помощник капитана, который и лицом и нравом очень походил на моего дядю, обходился со мной на борту приза весьма любезно и доверительно и, не считая других услуг, подарил мне тесак с серебряной рукояткой и пару пистолетов в серебряной же оправе, доставшиеся ему при дележе захваченной у неприятеля добычи. Мы благополучно прибыли в Моран и, сойдя на берег, случайно нашли пустой склад и сняли его для раненых, которых и перенесли туда на следующий день вместе с постелями и прочими необходимыми вещами, а из команды корабля были выделены четыре матроса, чтобы ходить за ними и исполнять мои приказания.
   ГЛАВА XXXVI
   Странное происшествие, последствия которого приносят мне большую радость - Крэмплb клевещет на меня капитану, но его злые козни терпят поражение благодаря добропорядочности лекаря и его расположению ко мне - Мы возвращаемся в Порт Ройял - Наш капитан получает командование более крупным кораблем, и в преемники ему назначается старик. - Повышение Брэйла - Мы получаем приказ отплыть в Англию
   Когда все мои больные начали поправляться, мой товарищ и начальник, которого звали Брэйл, взял меня с собой в дом своего знакомого, богатого плантатора, где мы отменно провели время и вечером собрались возвращаться на корабль. Пройдя при лунном свете около мили, мы увидели ехавшего вслед за нами всадника, который, поровнявшись с нами, пожелал нам доброго вечера и спросил, куда мы идем. Голос, едва только я услышал его, показался мне очень знакомым, и, несмотря на мою рассудительность и твердость воли, волосы у меня стали дыбом, и я начал отчаянно дрожать, что было неправильно истолковано Брэйлом, посоветовавшим мне не пугаться.
   Я ответил, что он не понимает причины моего волнения, и, обратившись к всаднику, сказал.
   - Услышав ваш голос, я мог бы поклясться, что вы - мой добрый друг, если бы только я не был уверен в его смерти
   В ответ на это обращение незнакомец, после некоторого молчания, сказал:
   - Немало голосов похожи один на другой, так же как и лиц. Но, скажите, как звали вашего друга?
   Я назвал и вкратце поведал ему о печальной судьбе Томсона, а при этом вздыхал и даже всплакнул.
   Воцарилось молчание, длившееся несколько минут, а затем разговор перешел на различные предметы и не прерывался, пока мы не добрались до какого-то дома, неподалеку от дороги, где всадник спешился и с таким пылом стал просить нас войти с ним в дом и распить чашу пунша, что мы не могли отказаться. Но если меня встревожил его голос, то каково же было мое изумление, когда я обнаружил при свете, что передо мной оплакиваемый друг!
   Увидев мое крайнее смятение, он заключил меня в объятия и омочил слезами мое лицо. Ошеломленный, я не сразу обрел способность соображать и еще дольше не мог заговорить. Я мог только обнимать его в свою очередь и вместе с ним предаваться радости, а славный Брэйл, растроганный этой сценой, плакал, как и мы, и разделял наше счастье, обнимая нас обоих и прыгая, как безумный, по комнате. Наконец ко мне вернулся дар речи, и я вскричал: