От всей души я опечалился, узнав, что у такого достойного человека нет друзей, когда они ему так нужны, и почел свое положение менее тяжелым, чем его, ибо я лучше, чем он, знаком был с людским себялюбием и плутовством и, стало быть, не так легко мог стать жертвой разочарования и мошенничества.
   ГЛАВА XLII
   Дядя договаривается о переезде на куттере в Диль. - Мы знакомимся со священником, который оказывается шотландцем. - Он изъясняется в дружеских чувствах. - Он обижен дядей, который потом улаживает дело. - Дядя отплывает. - Священник знакомит меня с капуцином, с которым я отправляюсь в Париж Нрав моего спутника - Приключение в пути. - Я возмущен его поведением.
   Утолив голод, мы спустились к гавани, где нашли куттер, отправлявшийся вечером в Диль, и мистер Баулинг договорился о переезде. Пока мы бродили по городу, удовлетворяя нашу любознательность, разговор наш зашел о моих планах на будущее, которые еще были неясными; в самом деле, трудно предположить, чтобы у меня было легко на душе, когда я очутился почти нищим у чужестранцев, среди которых не было у меня ни одного знакомого, готового мне помочь советом или дружеским участием. Дядя весьма чувствительно отнесся к моему тяжелому положению и уговаривал меня ехать с ним в Англию, где он, по его словам, мог бы мне оказать поддержку; но если опустить другие причины, по которым я избегал сие королевство, я почитал его худшей страной во всем мире для пребывания в ней достойного человека. И во всяком случае решил остаться во Франции.
   В таком решении меня укрепил священник, который, проходя в это время мимо и услышав нашу английскую речь, обратился к нам также по-английски, отрекомендовался нашим соотечественником и пожелал знать, может ли он чемнибудь нам служить. Мы поблагодарили почтенную особу за любезное предложение и пригласили его распить с нами стаканчик, от чего он не отказался, и мы отправились в указанную им таверну. Выпив за наше здоровье бокал доброго бургундского, он стал расспрашивать о нашем положении и, в частности, о том, где мы родились, а когда мы об этом ему сообщили, он вскочил и начал горячо пожимать нам руки и, заливаясь слезами, воскликнул:
   - Я ведь сам оттуда! Может случиться, что мы родня!
   Мне не по душе было такое ласковое обращение, ибо я вспомнил о приключении с находкой денег, но, не обнаруживая робости, заметил, что, если он в самом деле из этой части страны, то должен знать наши семьи, которые, как бы ни было плохо наше нынешнее положение, никак не могут почитаться неизвестными или незначительными. Затем я объявил наши имена, которые, как оказалось, были ему известны: он знал моего деда лично и, хотя отбыл из Шотландии пятьдесят лет назад, сообщил столько подробностей о живущих по соседству семействах, что мои подозрения разом рассеялись и я очень обрадовался знакомству. В беседе я описал свое положение, ничего не скрыв, и в таком выгодном свете выставил напоказ свои способности, что старый пастырь воззрился на меня с восхищением; он уверил меня, что, если я останусь во Франции и послушаюсь голоса рассудка, то не премину найти свою фортуну, чему он будет всячески споспешествовать.
   Дядя насторожился при этих посулах священниками коротко сказал, что, ежели я отрекусь от своей веры, он порвет со мной всякие сношения, так как считает недостойным честного человека отречься от религии, в которой он рожден, кто бы он ни был - турок, протестант или католик. Священник, уязвленный этой декларацией, начал с большим пылом длинную речь об опасностях которые таит в себе упорство и стремление закрыть от света глаза. Он сказал, что невежество не может служить оправданием, если у насесть возможность просветиться и если бы человеческая душа не была открыта убеждениям, то нельзя было бы проповедывать христианскую веру и теперь мы пребывали бы во тьме язычества и варварства. Он пытался доказать текстами из писания и отцов церкви, что папа - преемник святого Петра и наместник Иисуса Христа, что римская церковь есть истинная, святая, кафолическая церковь, а протестантская вера есть нечестивая ересь и проклятая схизма, из-за которой много миллионов душ обречены на вечную погибель,
   Закончив свою проповедь, которую, на мой взгляд, он произнес не столько смиренно, сколько с жаром, он обратился к дяде с вопросом, каковы еговозражения. Лейтенант, чье внимание поглощено было целиком его собственными делами, вынул трубку изо рта и ответил:
   - Что до меня, мой друг, то у меня, видите ли, нет никаких возражений против ваших слов; они либо истина, либо ложь, вот все, что я о них знаю. Я занимаюсь только своим делом: канонир - тот о пальнике, а штурман - тот о румпеле, как говорит пословица... А я верю только в компас и поступаю с другими так, как хотел бы, чтобы со мной поступали. И, значит, мне наплевать на папу, дьявола и претендента *. И надеюсь спастись не хуже всякого другого.
   Такое сопоставление имен весьма обидело монаха, который со страстью заявил, что, не будь мистер Баулинг его соотечественником, он настоял бы, чтобы его посадили в тюрьму за дерзость. Я отнесся с неодобрением к опрометчивости дяди и попытался утихомирить старого джентльмена, уверяя, что никакого желания оскорбить его не было у моего родственника, который уже понял свою ошибку, потряс руку обиженному и попросил прощения за вольность. Когда все было дружески улажено, монах пригласил нас притти завтра днем в монастырь, к коему он принадлежал, и после этого удалился.
   Тогда дядя настойчиво посоветовал мне не изменять религии предков, сколь бы я ни выиграл от такой измены, которая падет позором на меня и обесчестит мой род. Я заверил его, что никакие соображения не заставят меня пренебречь его дружбой и добрым обо мне мнением, в ответ на что, он выразил полное удовлетворение и навел меня на мысль об обеде, который мы немедленно заказали, и когда он был готов, вместе пообедали.
   Мне казалось, что знакомство с шотландцем-священником, если его повести должным образом, может сослужить мне службу, и решил поддерживать его по мере сил. С этой целью мы посетили его обитель по его приглашению, где он угостил нас вином и сластями и показал все достопримечательности монастыря. После такого радушного приема мы ушли, и я пообещал притти на другой день.
   Когда настал час отплытия дяди, я проводил его в гавань и на борт судна, Расстались мы не без слез, обняв друг друга и обменявшись пожеланиями всякого благополучия; он просил меня писать ему часто на имя лейтенанта Баулинга в Лондон, трактир "Национальный флаг", неподалеку от доков Эрмитэдж.
   Я вернулся в кабачок, где мы встретились, и там провел ночь в полномуединении, раздумывая о жестокости судьбы и строя планы дальнейшей жизни; но я не мог ничего придумать и видел на своем пути только непреодолимые трудности, и несчастное мое будущее повергало меня в отчаяние. Однако, дабы не пренебречь ни одной представлявшейся мне возможностью, я, встав поутру, отправился к патеру, которого я просил дать мне совет и оказать помощь. Он принял меня ласково и дал мне понять, что в жизни есть только один способ, позволяющий человеку с моими способностями стать заметной персоной. Я понял смысл его речи и заявил ему, что решительно отказываюсь переменить религию, а посему, если его предложение касается церкви, он может не утруждать себя пояснениями. Он покачал головой, вздохнул и сказал:
   - Ах, сын мой, как мешает ваше упорство и предрассудки славной вашей будущности! Внемлите убеждениям разума, примите в соображение ваше земное благополучие, равно как и заботу о вашей бессмертной душе. Я могу, пользуясь влиянием, принять вас на искус в этот монастырь, где буду наблюдать за вами и направлять вас с истинно отеческой любовью.
   Тут он пустился восхвалять жизнь монаха, не смущаемую никакой суетой, не терзаемую заботами и не угрожаемую никем, жизнь, в которой сердце отучается от плотских привязанностей, грубые склонности укрощаются и смиряются, а душа переносится на крыльях созерцания в божественную сферу философии и веры.
   Но его красноречие было растрачено впустую, так как его стараниям противостояли два моих соображения: данное дяде обещание и отвращение к церковной жизни, что же до разницы в религиях, то я считал ее обстоятельством слишком незначительным, чтобы принимать в расчет в борьбе за благополучие. Убедившись в моей непреклонности, он сказал мне, что моя неуступчивость больше печалит его, чем оскорбляет, и что он по-прежнему готов оказать мне услугу,
   - Те же самые ошибочные убеждения, - сказал ой, - которые мешают вам подвизаться на церковной стезе, разумеется, воспрепятствуют вашей успешной службе в армии, но, если вам не претит положение слуги, я смогу дать вам рекомендации к знатным особам в Версале, с которыми я знаком, и вы могли бы поступить к кому-нибудь из них метрдотелем. Не сомневаюсь, что ваши способности скоро помогут вам занять лучшее положение,
   Я принял с радостью это предложение, а он попросил меня зайти к нему попозже в тот же день, когда он сможет не только снабдить меня письмами, но и представить своему знакомому капуцину, собирающемуся завтра утром отправиться в Париж, а в обществе этого капуцина я смогу добраться до Парижа, не истратив на путешествие ни одного ливра. Это известие доставило мне огромное удовольствие, и я выразил горячую признательность милосердному отцу.
   Он выполнил свое обещание, вручив мне письма и познакомив с капуцином, с которым я и отправился рано утром на следующий день.
   Скоро я убедился, что мой спутник - весьма веселый шутник и, невзирая на свой монашеский чин и смиренный вид, любит хорошую еду и выпивку больше, чем свои четки, и питает большее пристрастие к миловидным девушкам, чем к деве Марии или святой Женевьеве. Это был толстый, крепкий молодой человек с рыжими бровями, крючковатым носом и с лицом, усеянным веснушками, а звали его брат Балтазар. Его орден не разрешал ему носить белье, а посему, не имея нужды раздеваться, он был одним из самых грязных животных на белом свете, и тело его распространяло такой запах, что я норовил во время нашего путешествия держаться от него с подветренной стороны.
   Его превосходно знали в этих краях, и мы поэтому сытно питались, ничего не тратя, а утомительность пути весьма облегчалась добрым нравом моего спутника, распевавшего бесконечное множество песенок о любви и вине. В первый вечер мы сделали привал в крестьянском домике неподалеку от Абвиля, где нас угостили прекрасным рагу, приготовленным дочерьми нашего хозяина, одна из которых была весьма миловидна.
   Когда мы поели всласть и выпили вволю легкого вина, нас отвели в амбар, где мы нашли приготовленные для нашего приема два ковра, постеленные на чистой соломе. Не провели мы там и получаса, как услышали легкий стук в дверь. Балтазар встал и впустил двух дочерей нашего хозяина, пожелавших побеседовать с ним в темноте. Пошептавшись о чем-то, капуцин вернулся ко мне и спросил, не чувствителен ли я к любви и столь ли жестокосерд, чтобы не разделить постель с хорошенькой девушкой, которой я приглянулся. К стыду своему я должен сознаться, что позволил себе поддаться страсти и с большой охотой согласился воспользоваться случаем, узнав о намерении миловидной Нанет разделить со мной ложе. Тщетно мой рассудок напоминал мне о моем почитании дорогой Нарциссы - мысль о моей восхитительной очаровательнице скорее усиливала, чем утоляла возбуждение моей души, и юная поселянка не имела оснований пожаловаться на мою память. Рано утром милые создания покинули нас, и мы проспали до восьми часов, а засим встали и были накормлены завтраком и напоены шоколадом и l'eau de vie {Водка (франц).} нашими подругами, с которыми нежно попрощались после того, как мой спутник исповедал их и дал им отпущение грехов.
   Когда мы двинулись дальше, зашел разговор о нашем ночном приключении, который начал капуцин, спросив меня, как понравился мне ночной привал. Я выразил удовольствие и восхищение милой Нанет, на что он покачал головой и, смеясь, сказал, что она - morceau pour la bonne bouche {Кусочек на закуску (франц).}.
   - Ничто так не радует меня, - продолжал он, - как победа над Нанет, а я, говорю не из тщеславия, весьма счастлив в моих любовных делах!
   Это признание меня удивило, поскольку я знал о том, что он провел ночь с сестрой Нанет, и хотя был очень далек от желания обвинить его в откровенном кровосмешении, но выразил свое изумление перед его выбором этой ночью, так как я знал, что ему нравилась другая. В ответ на такой намек он сказал, что у него были причины распределить меж ними свою благосклонность помимо естественной любезности по отношению к женскому полу, а именно сохранение мира в семье, который в противном случае нельзя было бы поддерживать; к тому же Нанет понравился я, а он слишком любит ее, чтобы мешать ее склонностям, тем более, когда ему представился случай оказать услугу приятелю.
   Я поблагодарил его за дружелюбие, хотя мне крайне не понравилось отсутствие у него деликатности, и я пожалел о случае, который свел меня с ним. Хоть я и был вольнодумцем, но мне стал ненавистен человек, столь пренебрегавший принятым на себя монашеским чином; он показался мне весьма мало заслуживавшим уважения и доверия, и я даже стал бы оберегать свой карман, если бы мог подумать, что у него явится искушение меня обокрасть. Но я не мог даже вообразить, чтобы капуцины имели нужду в деньгах, так как устав их ордена предписывал им вести жизнь нищих и удовлетворять все свои потребности gratis, а кроме того мой спутник казался слишком беззаботным и сангвиническим парнем, чтобы вызвать на этот счет мои опасения; поэтому я продолжал путь с полной доверчивостью в ожидании скорого конца путешествия.
   ГЛАВА XLIII
   Мы останавливаемся в доме вблизи Амьена, где меня грабит капуцин, исчезающий, пока я сплю. - В поисках его я иду в Нойон, но без успеха. Рассказываю о своем положении некоторым, но не получаю помощи. - Впадаю в отчаяние. - Присоединяюсь к роте солдат. - Меня вербуют в Пикардийский полк. - Мы получаем приказ итти в Германию. - Я нахожу утомительность переходов невыносимой. - Ссора с товарищем во время диспута о политике. - Он вызываетменя на поединок, ранит и обезоруживает.
   Третью ночь нашего паломничества мы провели в доме около Амьена, где Балтазара не знали и потому нам дали незавидный ужин с кислым вином, а спать нам пришлось на чердаке, на старом тюфяке, бывшем с незапамятных времен во владении мириадов блох. Мы вторглись на их территорию не безнаказанно: прошла минута, и нас атаковали бесчисленные жала; невзирая на это, мы, тем не менее, крепко заснули, очень утомленные дневным переходом; проснувшисьтолько в девять часов утра, я увидел себя в одиночестве, вскочил в испуге, ощупал карманы и убедился, что мои предчувствия оправдались!
   Мой спутник улизнул с моими деньгами и оставил меня одного добираться до Парижа.
   Я тотчас же сбежал вниз, с горестным, изумленным видом осведомился, где нищенствующий монах, и узнал, что тот ушел часа четыре назад, сказав им, будто я захворал и не хочу, чтобы меня тревожили, но, когда я проснусь, мне надлежит передать об уходе его по направлению в Нойон, где он будет ждать в "Золотом петухе" моего прихода. Я не сказал ни слова, но с тяжелым сердцем направился туда и прибыл днем, изнемогая от усталости и голода: там, к моему крайнему смущению" я узнал, что упомянутая особа не появлялась!
   Для меня было счастьем, что, по своему складу, я мог испытывать сильное негодование, каковое в таких случаях вдохновляло меня против людских подлостей и помогало мне переносить несчастья, в противном случае невыносимые. Распаленный негодованием, я рассказал хозяину гостиницы о своем отчаянном положении, со злобой понося предательство Балтазара; в ответ тот пожал плечами и, скорчив гримасу, сказал, что сочувствует мой беде, но что помочь ей не может ничто, кроме терпения. В этот момент вошли посетители, к которым он поспешил, оставив меня возмущенным его безразличием и в полной уверенности, что хозяин гостиницы самое гнусное животное на всем белом свете.
   В то время как я стоял на крыльце в унынии и нерешительности и извергал потоки проклятий на вора, ограбившего меня, и на старого монаха, порекомендовавшего его мне, к гостинице подъехал молодой джентльмен, богато одетый, в сопровождении лакея и двух слуг в ливреях. Мне показалось по его лицу, что он добр и благодушен, и как только он вышел из кареты, я обратился к нему и в нескольких словах объяснил мое положение. Он выслушал очень вежливо и, когда я кончил рассказ, промолвил:
   - Чего же вы хотите от меня, мсье?
   Я был весьма смущен таким вопросом, которого не задал бы ни один благородный или обладающий здравым смыслом человек, и вместо ответа низко поклонился. Он поклонился еще ниже и быстро проследовал в дом, а хозяин гостиницы дал мне понять, что я преграждаю посетителям путь и наношу им обиду, а ему могу причинить великий ущерб. У него не было необходимости говорить сие вторично; я немедленно покинул это место и столь был взволнован горем, гневом и негодованием, что у меня из носа хлынула кровь.
   В таком исступленном состоянии я покинул Нойон и пустился в поля, где бродил, как безумный, пока силы мне не изменили и я не был вынужден опуститься наземь под деревом, дабы дать отдых моим усталым членам. Тут моя ярость иссякла, я почувствовал муки голода и впал в молчаливую печаль и меланхолическое раздумье. Я перебрал в памяти все преступления в каких был повинен, и нашел, что их так мало и столь они пустячные, что нельзя было признать правосудным то провидение, которое, обрекши меня на столько несчастий и опасностей, бросило в конце концов умирать с голоду в чужой стране, без друзей и знакомых, которые могли хотя бы закрыть мне глаза и отдать последний долг человеколюбия моему жалкому телу. Тысячу раз я желал себе превратиться в медведя, чтобы уйти подальше от негостеприимных людских притонов в леса и пустыни, где я мог бы жить, полагаясь только на свои способности, независимый от предательства друзей и высокомерного презрения.
   Так я лежал, стеная о своем злосчастье, как вдруг услышал звуки скрипки и, подняв голову, увидел группу мужчин и женщин, танцевавших на траве неподалеку от меня. Мне показалось, что самое подходящее время привлечь к себе сострадание должно наступать тогда, когда исчезает всякая себялюбивая мысль и сердце наполняется весельем и радостью, вызванной общительностью; поэтому я поднялся и приблизился к этим счастливым людям, в которых тотчас же узнал солдат с их женами и детьми, развлекающихся на отдыхе после утомительного перехода. Я никогда раньше не видел такого сборища пугал и не мог также примирить их изможденные, худые лица, их убогие лохмотья и другие внешние знаки крайней нужды с веселым их видом. Однако я приветствовал их, а они ответили также очень вежливо приветствием, после чего образовали круг, в центре которого я очутился, и принялись плясать. Это веселье возымело чудесное действие на мое душевное состояние. Меня заразило их оживление, и, несмотря на мое угнетенное расположение духа, я забыл свои заботы и принял участие в их сумасбродствах. Достаточно позабавившись, женщины расстелили на земле свою верхнюю одежду и выложили из заплечных мешков лук, хлеб и несколько фляг плохого вина. Приглашенный участвовать в этом пире, я уселся с ними и никогда за всю мою жизнь так вкусно не ел.
   Закончив трапезу, мы снова пустились в пляс, и теперь, подкрепившись, я постарался вовсю, вызвав всеобщее восхищение. Я был награжден тысячью комплиментов и изъявлений в дружбе; мужчины одобряли мою внешность н ловкость, а женщины громко возносили хвалу моей bonne grace {Изящество, любезность (франц).}, сержант, в частности, был так любезен со мной и описывал с таким искусством удовольствия солдатской жизни, что я стал прислушиваться к его предложению завербовать меня на службу; и чем больше я раздумывал над своим положением, тем больше убеждался в необходимости принять решение без отлагательств.
   Посему, зрело обдумав доводы pro и contra {За и против (лат).}, я выразил согласие и принят был в Пикардийский полк, считавшийся, по его словам, одним из старейших полков в Европе.
   Рота, в которую входил этот отряд, была расквартирована неподалеку в деревне, куда мы отправились на другой день, и я был представлен моему капитану, которому пришелся, кажется, по душе мой внешний вид, и он дал мне крону на выпивку, приказав выдать мне одежду, оружие и снаряжение. Затем я продал свою ливрею, купил белье и, постаравшись научиться экзерцициям, в самый короткий срок стал заправским солдатом
   Это произошло незадолго до получения нами приказа присоединиться к некоторым другим полкам и спешно итти в Германию на подкрепление к маршалу герцогу де Ноайль *, расположившемуся лагерем на берегу реки Майн, чтобы следить за движением английских, ганноверских, австрийских и гессенских войск под командованием лорда Стэра.
   Итак, мы двинулись в путь, и я познакомился с той стороной солдатской жизни, которая до сей поры была мне неведома.
   Невозможно описать голод и жажду, которые я переносил, и усталость, какую я испытывает на марше в сотни миль; во время этого марша жара и непрестанное движение столь истерзали мое тело, что очень скоро на моих бедрах и ногах слезла кожа с внутренней стороны и я испытывал невыразимые мучения. Этой бедой я был обязан своей упитанности, которую я проклинал, и завидовал худобе товарищей, чьи тела не могли выделять столько соков и чью кожу не так-то легко можно было натереть.
   Непрерывная боль сделала меня раздражительным, а эта раздражительность еще более возросла от испытаний, коим подвергалась моя гордость, когда я видел, что эти жалкие бедняги, которых порыв ветра мог разметать по воздуху, как мякину, бодро несут бремя, под коим я готов был подломиться.
   Однажды, когда во время привала солдаты с их женами, по обычаю, пошли плясать, мой товарищ остался со мной дома под предлогом дружбы и оскорбил меня, выразив мне свою жалость и начав утешать. Он сказал мне, что, хотя я теперь молод и еще новичок, но скоро привыкну к службе, и он не сомневается, что мне предстоит честь еще послужить во славу короля.
   - Итак, мое дитя, имей мужество, - продолжал он, - и молись милосердному богу о том, чтобы ты был так же счастлив, как я, который имел честь служить Людовику Великому и получить немало ран ради приумножения его славы.
   Когда я взглянул на презренное существо, произносившее эти слова, меня поразило его ослепление, и я не мог не выразить удивления нелепости разумного существа, полагавшего для себя высокой честью переносить отвратительную нищету, угнетение, голод, болезни, увечье и даже угрозу смерти только для того, чтобы удовлетворить честолюбие государя, пренебрегающего его страданиями и даже не ведающего о том, как его зовут.
   Я заметил, что, ежели его положение есть следствие принуждения, я готов восхвалить его стойкость и мужество, с какими он терпит свою долю; ежели он поднял оружие в защиту своей родины, которой нанесено оскорбление, он заслуживает одобрения за свой патриотизм, а ежели выбрал свой теперешний образ жизни как спасение от еще большей беды, он оправдан своей совестью (хотя я и не ведаю большего несчастья, чем то, какое ему выпало); но признать, что основу его жизни составляет стремление споспешествовать славе его государя, это все равно, что объявить его несчастным рабом, который охотно переносит опасности и самые тяжелые лишенья и совершает самые тяжкие преступления, дабы питать варварскую гордыню такого же существа, как и он сам, возвысившегося над ним только благодаря власти, основанной на подчинении ему подобных.
   Солдат был весьма обижен вольностями, какие я позволил себе по отношению и его королю, которые, по его словам, простительны только из-за моего невежества. Он утверждал, что особы государей священны и их не должно осквернять осуждение подданных, которых верность обязывает подчиняться любым приказаниям монарха, не выражая при этом никаких сомнений или недовольства: он дал мне совет бороться с такими мятежными взглядами, впитанными мною среди англичан, которые столь известны всему миру дерзким обращением со своим королем, что сие даже вошло в пословицу.
   В защиту своих соотечественников я повторил все доводы, какие обычно приводят для доказательства того, что каждый человек обладает естественным правом быть свободным; что верность и покровительство должны быть взаимными; что, когда взаимные узы порваны тиранией короля, он несет ответственность перед народом за разрыв договора и отвечает перед законом и что те восстания англичан, каковые заклеймены рабами неограниченных государей кличкой мятежа, являются славными попытками спасти свою независимость, на которую люди имеют право со дня рождения, от алчных когтей честолюбия, захватившего власть.
   Француз, задетый весьма малым моим уважением к королю, потерял терпение и выругал меня так, что спокойствие духа мне изменило, и я сжал кулак, намереваясь заехать ему в ухо. Догадавшись о моем намерении, он отскочил и потребовал вступить с ним в переговоры; в ответ на это я сдержал негодование, и он сказал мне, что француз никогда не прощает удара, а посему, если мне жизнь не надоела, я поступлю правильно, избавив его от оскорбления, и окажу ему честь, скрестив с ним шпаги, как подобает джентльмену.
   Я последовал его совету и отправился вместе с ним на близлежащую поляну, где был пристыжен жалкой фигурой противника, маленького дрожащего создания, отягченного годами и слепого на один глаз. Но скоро я убедился, что глупо судить по внешнему виду; на втором выпаде он ранил меня в кисть руки и немедленно - обезоружил так внезапно, что я подумал, не вывихнул ли он мне сустав. Я был не только смущен, но и пришел в ярость, в особенности потому, что мой противник воспользовался своим успехом отнюдь не с той умеренностью, какой можно было ждать: он потребовал, чтобы я просил прощения за оскорбление, нанесенное ему и его королю.