Друг мой в лучшем своем наряде встретил нас у ворот с распростертыми объятиями и сказал, что ждет меня уже в течение двух часов. Удивленный этими словами, я спросил, кто же уведомил его о нашем приезде, но он усмехнулся и ничего не ответил. Однако на правах старого друга я начал потом настаивать, чтобы он объяснился, и он весьма торжественно объявил, что я привиделся ему наяву; в подтверждение сего он призвал в свидетели своего дворецкого, который клятвенно заверил, что хозяин объявил ему накануне о моем прибытии вместе с четырьмя другими гостями и приказал сделать приготовление к нашему приезду, почему он распорядился приготовить обед и накрыть стол на шесть персон».
   Все присутствующие признали сей случай замечательным, однако я попытался объяснить его естественными причинами.
   Я сказал, что, поскольку старый джентльмен склонен к галлюцинациям, случайная мысль или воспоминание о старинном друге могли вызвать у него предчувствие, которое на сей раз исполнилось, но, вероятно, у него раньше было много подобных видений, ничего не предзнаменовавших. Никто из присутствующих открыто не возражал против моего мнения, но из нескольких слов, сказанных как бы вскользь, я понял весьма ясно, что большинство слушателей уверено, будто в этой истории есть нечто чудодейственное.
   Другой джентльмен обратился ко мне со следующими словами: «Нет сомнения, что воображение болезненное может породить всяческие призраки, но вот то, что случилось по соседству со мной неделю назад, нуждается в другом объяснении.
   Некий джентльмен благородного происхождения, коего решительно нельзя счесть духовидцем, стоял в сумерках у ворот своего дома, как вдруг увидел своего деда, умершего лет пятнадцать назад. Призрак ехал верхом на той самой лошади, на которой ездил обычно, лицо у него было гневное и страшное, и он молвил слова, которые внук от испуга и смятения не мог разобрать. Но это не все: в руках у деда был предлинный хлыст, и он весьма жестоко отхлестал своего внука по спине и по плечам, оставив на них следы, которые я видел собственными глазами.
   Привидение замечено было потом и приходским могильщиком; оно бродило вокруг могилы, где погребено было его собственное тело, и об этом могильщик рассказывал в деревне прежде, нежели узнал о происшествии с упомянутым джентльменом; он приходил даже ко мне как к мировому судье, чтобы показать об этом под присягой, но я отказался приводить его к присяге. Что касается до внука, то это человек трезвый, разумный, ко всему мирскому привязанный и слишком занятый своими делами, чтобы предаваться мечтаниям. Он весьма охотно умолчал бы обо всей этой истории, если бы от перепуга не заорал и, вбежав в дом, не показал свою спину всем домочадцам, почему и не мог впоследствии сие отрицать. Теперь повсюду толкуют, что появление призрака старика и его поступок сулят великое несчастие семейству; и, в самом деле, бедная жена джентльмена слегла в постель со страха».
   Хоть я не пытался объяснить сию тайну, однако сказал что, несомненно, обман обнаружится со временем и что, по всей вероятности, план задуман и исполнен каким-нибудь врагом джентльмена, ставшего жертвой нападения, но рассказчик настаивал на неоспоримых доказательствах и на совпадении показаний двух достойных доверия людей, которые, не сговариваясь меж собой, свидетельствовали о появлении одного и того же человека, хорошо знакомого им обоим.
   Из Друмланрига мы поехали по течению реки Нид до Дамфриса, города, расположенного в нескольких милях выше впадения реки в море; после Глазго это самый красивый город в Шотландии. Жители его взяли Глазго за образец, радея не только об украшении и благочинии своего города, но также о развитии торговли и мануфактур, которые помогают им богатеть.
   В Англию мы возвратились через Карлейль, где случайно повстречались с нашим приятелем Лисмахаго, о коем тщетно пытались разузнать в Дамфрисе и в других местах. Похоже на то, что лейтенант, подобно древним пророкам, не получил признания у себя на родине, от которой ныне отрекся навсегда.
   Он рассказал мне о пребывании своем на родине. По дороге к родным своим местам он узнал, что племянник его женился на дочери буржуа, владельца ткацкой мануфактуры, и вступил в компанию со своим тестем; опечаленный сим известием, лейтенант прибыл в сумерках к воротам родного своего дома и, услыхав в большом зале стук ткацких станков, пришел в такое волнение, что едва не лишился чувств. Ярость и негодование охватили его, а тут в это самое время вышел его племянник, которому он закричал, не владея собой:
   — О негодяй! Да как же вы смели сделать из моего отчего дома притон разбойников!
   При этих словах он отхлестал его плетью, а засим, объехав при лунном свете соседнюю деревню, он посетил могилы своих предков и, поклонившись их праху, удалился и всю ночь ехал без остановки. Итак, узнав, что глава его рода опустился до столь позорного состояния, что все друзья либо померли, либо покинули свое прежнее местожительство, а для проживания на родине требуется ему теперь вдвое больше доходов, чем в ту пору, когда он ее покинул, он простился с ней навсегда, решив искать мирного жития в дебрях Америки.
   Тут-то объяснилась для меня история с привидением, происшедшая в Друмланриге, а когда я рассказал о ней лейтенанту, он очень обрадовался, что расправа его возымела такое действие, какого он и не ждал; он подтвердил также, что в этот час и в таком наряде его легко можно было принять за призрак его отца, на которого он, как говорят, весьма был похож.
   Скажу вам как другу, что, мне кажется, Лисмахаго найдет себе пристанище и не отправляясь к вигвамам миами. Ибо моя сестра Табби весьма настойчиво пытается разжечь в нем любовь, и, судя по моим наблюдениям, лейтенант порешил не упустить сего случая.
   Что до меня, то я намерен споспешествовать этому сближению и был бы рад, ежели бы они соединились брачными узами; буде это случится, постараюсь поселить их по соседству. И я и мои домочадцы избавятся тогда от надоедливой и тиранической хозяйки, а я к тому же смогу услаждать себя беседами с Лисмахаго, отнюдь не обязанный разделять с ним компанию дольше, чем мне захочется. Ибо хоть тушеное мясо с овощами и весьма вкусное кушанье, но я не хотел бы всю жизнь получать его на обед.
   Мне очень нравится Манчестер, один из самых приятных и цветущих городов Великобритании, и я заметил, что именно сей город явился образцом для Глазго в заведении мануфактур.
   Мы намерены были посетить Чатстворт, Пик, Бакстон, а из сего последнего города отправиться не спеша прямо домой. Ежели погода в Уэльсе будет столь же благоприятна, как и здесь, на севере, можно уповать, что урожай вы соберете отменный и нам останется только позаботиться об октябрьском пиве, о чем напомните Барнсу.
   Вы увидите, что я стал куда крепче, чем был до отъезда, и сия короткая разлука усугубит дружеские чувства, каковые питал к вам и вечно будет питать ваш М. Брамбл.
   Манчестер, 15 сентября

 
   Миссис Гуиллим, домоправительнице в Брамблтон-Холле
   Миссис Гуиллим!
   Провидению угодно было возвратить нас в Англию целыми и невредимыми и защитить от всяких опасностей на суше и на море, а более всего на Чертовом пике и у пропасти «Дикарки», у которой вовсе нет дна. А как ворачаемся мы теперь домой, то надобно уведомить вас, чтобы в Брамблтон-Холле все было в порядке к нашему приезду после путешествия на шотландские острова.
   С первого дня будущего месяца начинайте топить камин в спальне брата и в моей, а в желтой камчатной комнате сжигайте каждый день по вязанке хвороста. Пускай выколотят пыль из занавесей и булдахинов для кроватей, и перины и тюфяки хорошенько проветрят, потому как с божьего соизволения могут они понадобиться. Прикажите выскрести и выпарить старые пивные бочки, потому что Мэт решил набить погреб до самого до верху.
   Был бы этот дом моим, завела бы я новые порядки. Понять не могу, почему это в Уэльсе слуги не могут пить чистую воду и есть горячие лепешки и яшневую кашу, как едят слуги в Шотландии, а говядину там получают только раз в три месяца. Надеюсь, вы подсчитали, сколько выручил Роджер за пахтанье. Как вернусь я домой, надеюсь получить все, что следует, и глазом не моргну, не воображайте! Я уверена, нанесли вы за это время куда больше яиц, чем можно было съесть, и потому вокруг дома должны бродить целые стада индюшат, цыплят и гусенят, и сыру заготовлено для рынка немало, и шерсть посылали в Крикуэл кроме той, что напряли служанки для семейства.
   Пускай вычистят весь дом и мебель сверху донизу, чтобы не посрамить Уэльса, и Роджер пускай заглянет во все щели и дыры, куда служанки не удосужились. Знаю я, какие они лентяйки и неряхи. Надеюсь, вы постарались направить их на путь истинный, о чем просила я вас в последним письме, и обратили сердца их к вещам получше тех, какие могут они найти, когда гуляют да гарланят с деревенскими парнями.
   А что до Уин Дженкинс, то случился с ней настоящий метумарфоз и стала она совсем другой после увещаний Хамфри Клинкера, нашего нового лакея, благочестивого молодого человека, который трудился не покладая рук, чтобы принесла она плоды покаяния. Верю я, что он потрудится также и с этой дерзкой девчонкой Мэри Джонс и со всеми вами; и, верю я, может быть, дана ему власть проникнуть в самые скрытые уголки ваши и посеять там добро, о чем ревностно молится друг ваш в духе Таб. Брамбл.
   18 сентября

 
   Доктору Льюису
   Любезный Льюис!
   Лисмахаго высказывает еще более странные мнения, чем прежде. Кажется, будто он, вдохнув воздух своей родины, обрел свежие силы для споров, к которым питает пристрастие. На днях я поздравил его с преуспеянием его родины, сказав при этом, что теперь шотландцы находятся на пути к тому, чтобы отвращать от себя укоры в бедности; тут же я выразил радость по поводу счастливых последствий Унии с Англией, которые столь заметны в их сельском хозяйстве, торговле, мануфактурах и нравах.
   Лейтенант, скорчив гримасу, выражавшую несогласие и раздражение, отозвался на мои слова так:
   — Не заслуживают ответа те, что упрекают народ в бедности, если последняя не проистекает из расточительности и пороков. Лакедемоняне были беднее шотландцев в ту пору, когда главенствовали над всей Грецией, и, однако, все их почитали за их мужество и добродетели. Самые почитаемые герои Древнего Рима, такие, к примеру, как Фабриций, Цинциннат и Регул, были более бедны, нежели самый бедный землевладелец в Шотландии, а в наше время в Шотландии найдутся люди, которые имеют больше золота и серебра, чем можно было набрать во всей Римской республике в те времена, когда она блистала своими добродетелями и не знала соперников; и бедность не только не была для нее укором, но приносила ей новые лавры, ибо свидетельствовала о благородном презрении к богатству, а сие чувство есть лучшее средство в борьбе со всякого рода продажностью. Если бедность может вызвать укоры, стало быть, богатство должно считать предметом почитания и благоговения. А в таком случае евреи и другие люди в Амстердаме и Лондоне, разбогатевшие от ростовщичества, казнокрадства и всяческих обманов и вымогательств, достойны большего уважения, чем самые добродетельные и славные члены общества. Сию нелепость ни один человек в здравом уме не станет утверждать! Богатство, разумеется, не есть мера заслуг. Напротив, часто можно сказать обычно — его приобретают люди с низкой душой и ничтожными способностями. Своему обладателю оно не приносит в дар никаких добродетелей, но способствует повреждению его ума и порче нравов.
   Но допустим, что бедность в самом деле заслуживает осуждения; однако ее нисколько нельзя приписать Шотландии.
   Отнюдь не бедна та страна, которая может снабжать жителей не только всем необходимым для жизни, но и добром, пригодным для вывоза в чужие страны. Шотландия богата всем, что производит природа. С избытком она дает все потребное для жизни: огромные стада рогатого скота и овец, множество лошадей, несметное количество шерсти и льна, много дров, а в некоторых частях страны много строевого леса. Но земля в недрах своих еще богаче, чем на поверхности. Она дает неисчерпаемые запасы угля, мрамора, свинца, меди, серебра и таит в себе даже золото. Море изобилует превосходной рыбой, а в придачу и солью, потребной для вывоза рыбы, и берега по всей стране изрезаны заливами с удобными гаванями, способствующими безопасному мореплаванию. Несчетное количество больших и малых городов, деревень и поместий разбросаны по стране, и нет в ней недостатка ни в художествах, ни в ремеслах, ни в людях, умеющих ею управлять.
   Такое королевство никогда не назовешь бедным, хотя бы и было немало других стран, более могущественных и богатых. А вы, если не ошибаюсь, усматриваете причину всех этих преимуществ и нынешнего благосостояния Шотландии в Унии двух королевств?
   — Но нельзя же, — возразил я на это, — отрицать, что страна весьма изменилась к лучшему после заключения Унии: народ живет богаче, торговля идет лучше, оборот денег увеличился.
   — Охотно допускаю это, — сказал лейтенант, — но выводов ваших не признаю. Сию перемену надлежит считать натуральным следствием движения вперед. За это время другие народы, как, например, шведы, датчане, а особливо французы, весьма преуспели в торговле, хотя у них не было причин, вами упоминаемых. Еще до Унии с Англией шотландцы отличались умением торговать, подтверждением чего является их «Компания Дэриен», в которую они вложили не меньше четырехсот тысяч фунтов стерлингов, а также процветание их приморских городов в графстве Файф и на восточном берегу, обогащенных торговлей с Францией, каковая торговля совсем упала после заключения Унии с Англией. Единственной выгодой для торговли Шотландии со времен заключения Унии можно считать привилегию торговли с английскими колониями; да и то я не знаю, принимают ли в ней участие, кроме Глазго и Дамфриса, иные шотландски, с города. Но в других отношениях Уния с Англией была шотландцам отнюдь не выгодна. Государство их лишилось независимости, сей величайшей опоры народного духа. Лишились они также своего парламента, а их суды должны были подчиниться английскому суду.
   — Погодите, лейтенант! — воскликнул я. — Как же вы говорите, что вы лишились своего парламента, когда у вас есть представители в парламенте Великобритании?
   — Совершенно правильно, — ответил он усмехаясь. — Если в прениях речь идет о соперничестве двух наций, шестнадцать пэров и сорок пять коммонеров Шотландии весят весьма много на чаше весов, когда на другой — весь английский парламент!
   — Пусть так, но, когда я имел честь заседать в палате общин, шотландцы всегда имели на своей стороне большинство, — сказал я.
   — Понимаю вас, сэр, — ответил он. — Они всегда присоединялись к большинству. Тем хуже для их избирателей. И все же сие есть еще не самое большое зло, проистекающее из Унии с Англией. На их торговлю навьючили тяжелые пошлины, и все, что для жизни потребно, облагается огромными налогами, чтобы уплачивать проценты по долгам, сделанным Англией для проведения мер, не имеющих никакого отношения к Шотландии.
   Я просил его согласиться, по крайней мере, с тем, что благодаря Унии с Англией шотландцы получили все преимущества и льготы, которыми пользуются английские подданные; в силу этих преимуществ великое множество шотландцев поступило на службу в армию и на флот и нашли свою фортуну в Англии и ее владениях.
   — Все эти люди, — сказал лейтенант, — превратились в английских подданных и почти что потеряны для своей родины. Склонность к бродячей жизни и к отважным похождениям всегда свойственна была природным шотландцам. Если бы они не встретили поощрения в Англии, то устремились бы, как раньше, в другие страны — в Московию, Швецию, Данию, Польшу, Германию, Францию, Пьемонт и Италию — и там поселились бы: во всех этих странах потомки выходцев из Шотландии и по сей день благоденствуют.
   Тут мое терпение начало истощаться, и я воскликнул:
   — Но скажите же, бога ради, что приобрела Англия благодаря этой Унии, которая, по вашим словам, принесла шотландцам столько бедствий?
   — Выгоды, полученные Англией благодаря этой Унии, велики и разнообразны, — торжественно произнес Лисмахаго. — Во-первых, и это самое главное, утвердилось протестантское престолонаследие, а эту цель английские министры стремились достичь любой ценой и не жалели средств для умасливания и подкупа немногих выдающихся людей, дабы навязать сию Унию народу Шотландии, который питал к ней удивительное отвращение. Благодаря Унии Англия приобрела значительное приращение земли и простерла государство до самого моря по всему острову, заперев тем самым черный ход для врага, который пожелал бы вторгнуться.
   Англия получила свыше миллиона весьма полезных ей подданных, неисчерпаемый рассадник матросов, солдат, земледельцев и ремесленников — знатное приобретение для государства торгового, для государства, ведущего войны на чужих землях и вынужденного заводить поселения во всех частях света. В течение семи лет последней войны Шотландия поставила в английскую армию и во флот семьдесят тысяч человек, помимо тех, кои переселились в колонии Англии или, смешавшись с ее населением, зажили мирной жизнью! Это было значительное и весьма своевременное подспорье для государства, население которого уменьшалось в течение многих лет, а земли и мануфактуры страдали от недостачи работников.
   Нет нужды напоминать вам известное всем правило, что для нации — приток трудолюбивых людей есть приращение богатства; и не стану я упоминать об истине, ныне даже для англичан непреложной, что шотландцы, которые селятся в южной Британии, суть люди на редкость трезвые, добропорядочные и трудолюбивые…
   Я признал справедливость его замечания, однако же добавил, что многим из них благодаря их трудолюбию, бережливости и осмотрительности удается нажить, как в Англии, так и в ее колониях, большое состояние, с которым они и возвращаются к себе на родину, чем приносят ущерб южной Британии.
   — Разрешите мне, сэр, заметить, — сказал лейтенант, — что вы заблуждаетесь касательно фактов и выводы у вас ошибочные. Разве что один человек из двухсот, покинувших Шотландию, возвращается назад на родину, а немногие, которые возвращаются, не привозят ничего такого, что могло бы нанести ущерб сокровищам Англии, ибо их богатство недолго остается в Шотландии. Подобно крови в человеческом теле, деньги непрерывно круговращаются, и Англия есть сердце, к коему устремляются и куда снова втекают все изливаемые ею потоки. Мало того, вследствие той роскоши, которую после присоединения нашего Англия если и не ввела, то, во всяком случае, всячески поощряла, все доходы наших земель и всю прибыль от нашей торговли присваивают природные англичане. Ведь вы не станете отрицать, что денежный обмен между двумя королевствами всегда бывает не в пользу Шотландии, и у Шотландии никогда не хватает для ее нужд золота и серебра.
   Шотландцы не довольствуются плодами своей земли и изделиями своих мануфактур, коих было бы вполне достаточно для всех ее потребностей. Они словно состязаются меж собой, кто больше затратит денег на излишества, на предметы роскоши, привозимые из Англии, как, например, тонкие сукна, бархат, шелка, кружева, меха, драгоценности, всевозможная утварь, а также сахар, ром, чай, шоколад и кофе, — одним словом, не только то, чего требует расточительная мода, но и немало вещей для повседневного обихода, каковые можно было бы найти на родине, да к тому же подешевле. За все эти вещи Англия получает в год миллион фунтов стерлингов — с точностью я не подсчитывал, может быть, немного меньше, а возможно, много больше. Годовой доход Шотландии от всех земельных угодий равен примерно миллиону фунтов, а торговля приносит, я думаю, еще столько же. Одни только полотняные мануфактуры дают полмиллиона, не считая дохода от продажи полотна внутри страны. Стало быть, если Шотландия платит Англии в год миллион фунтов, я утверждаю, что страна сия полезна для Англии больше, чем любая колония, не беря в рассуждение прочие упомянутые мною значительные выгоды.
   Итак, те, кто ставит ни во что северную часть Объединенного королевства, суть подлинные враги не только Англии, но и истины!
   Должен сознаться, что сперва я был раздражен, когда он припер меня к стене всеми своими рассуждениями. Правда, я отнюдь не собирался принимать их за истину евангельскую, но не был подготовлен к тому, чтобы их опровергать. А теперь я поневоле должен согласиться с его замечанием, что презрение, питаемое к Шотландии и весьма распространенное по ею сторону Твида, основано на предрассудке и заблуждении. После некоторого размышления я сказал:
   — Ну, что ж, лейтенант, вы приводили сильные доводы в защиту вашей родины. Что касается меня, то я питаю к нашим северным подданным такое уважение, что хотел бы дожить до того дня, когда ваши крестьяне смогут весь свой овес скормить скоту, домашней птице и свиньям, а себя будут баловать хорошим пшеничным хлебом вместо теперешней нищенской, невкусной и нездоровой пищи.
   Но тут я снова задел спорщика-шотландца. Он выразил надежду, что никогда не увидит того, как простой народ выходит из состояния, к коему природа и естественный порядок вещей его предназначили; крестьяне могли бы, пожалуй, жаловаться на свой хлеб, если бы он смешан был, как в Норвегии, с опилками и рыбьими костями, но овсяная мука, сколько ему известно, так же питательна и полезна, как и пшеничная, и, по мнению шотландцев, нисколько не менее вкусна. Он утверждал, что мышь, которая ради самосохранения подчиняется непогрешимому врожденному побуждению, всегда предпочитает овес пшенице, как это доказано опытом, ибо когда в одном месте кладут мешочек с овсом и мешочек с пшеницей, мышь принимается за пшеницу только после того, как покончит с овсом. Что же касается до питательных качеств, то он сослался на здоровье и крепкое телосложение тех людей, которые питаются главным образом овсяной мукой; он утверждал также, что овсяная мука не только не горячит, но, наоборот, освежает, успокаивает и содержит умеренную кислоту и влажную вязкость, а при болезнях, воспаляющих кровь, лекари прописывают густую овсяную кашу или жидкую, сваренную на воде.
   — Позвольте же мне, по крайней мере, — сказал я, — пожелать шотландцам развивать торговлю, дабы она могла бы удовлетворять их склонностям.
   — Упаси боже! — воскликнул философ. — Горе тому государству, где чернь следует свободно своим склонностям! Торговля поистине благодать божья, доколе не выходит за надлежащие границы, но чем больше богатств — тем больше зла. Богатства порождают ложный вкус, ложные нужды, ложные склонности, расточительность, продажность, пренебрежение к законам, рождают дух бесчинства, наглости, мятежа, который держит государство в непрерывном брожении и с течением времени уничтожает всякое различие между сословиями в обществе. А последствия сего — всеобщее безначалие и бунт! Кто из благоразумных людей станет утверждать, что при таких условиях национальное богатство есть благо? Разумеется, никто! Но я — один из тех, кто полагает, что торговля, при надлежащем ее благоустройстве, может принести государству пользу, и сие не будет сопряжено с бедствиями.
   Но пора кончать с поучениями друга моего Лисмахаго, которого я описываю столь подробно в рассуждении того, что он, наверно, поселится в Монтмаутшире.
   Вчера, когда я остался с ним наедине, он спросил в некотором смущении, не буду ли я ставить препоны успехам джентльмена и солдата, ежели ему выпадет на долю счастье завоевать расположение моей сестрицы. Не колеблясь, я отвечал, что моя сестрица в таких летах, что сама может решать за себя, и что я не помышляю сопротивляться любому ее решению, которое она соблаговолит принять в его пользу. В ответ на эти слова глаза его заблистали. Он заявил, что сочтет себя счастливейшим из смертных, если будет принят в наше семейство, и что никогда не устанет предъявлять мне доказательства своей преданности и благодарности.
   Мне кажется, они с Табби уже договорились, а значит, мы сыграем свадьбу в Брамблтон-Холле и вы будете посаженым отцом невесты. Сей труд — самое легкое, что вам придется сделать, чтобы загладить прежнюю вашу жестокость к уязвленной любовью девственнице, которая так долго торчала, словно шип, в боку вашего М. Брамбла, 20 сентября
   Были мы в Бакстоне, но мне не понравились ни квартира, ни общество, а так как я не нуждался в тамошних водах, то провели мы в сем городе только две ночи.

 
   Сэру Уоткину Филипсу, баронету, Оксфорд, колледж Иисуса
   Дорогой Уот!
   Приключения наши все умножаются, чем далее подвигаемся мы к югу. Лисмахаго явно признал себя поклонником нашей тетушки и теперь ухаживает за нею с соизволения ее брата, так что к святкам, конечно, будем мы справлять свадьбу. Я был бы рад, если бы вы присутствовали при бракосочетании, помогли мне бросить чулок и исполнить другие обряды сей церемонии. Без сомнения, она доставит немало развлечений, и, право же, вам стоило бы проехаться по стране, чтобы посмотреть на этих двух чудаков, возлежащих на брачном ложе в кружевных ночных чепцах: он — сама радость, а она — само добродушие.
   Но это приятное будущее на днях заволокло тучами, и дело едва не расстроилось из-за размолвки между будущим зятем и шурином; однако же теперь все уладилось.