Страница:
И мы, Вика, Юра и я, тут же решили во что бы то ни стало, но проникнуть на окраину села Радонеж, к собору, где должно было состояться открытие памятника святому, но не состоялось. Проникнуть, хотя бы ради солидарности с теми, кто сегодня там против этой несправедливости. С собою у меня была кинокамера, и я предвкушал хорошие кадры!
Когда мы подъезжали к Абрамцеву, то действительно увидели милицейский пост, он стоял в полный рост возле ступенек, ведущих с платформы к автобусным остановкам. Около молоденьких ребят в милицейской форме возвышался огромный деревянный щит, напоминавший страшные кадры оккупации из кинохроники. На нем размашисто, крупными буквами было написано: "Автобусная линия до села Радонеж сегодня не работает - ремонт дороги. Открытие памятника переносится!" Милиция подозрительно осматривала каждого прохожего и с недоверием сопроводила и нас своими бесцеремонными взглядами, когда мы спускались по ступенькам.
Шоссейная дорога и в самом деле оказалась перекопанной. Яма была совсем свежей. И мы пошли пешком, другой дорогой, через все Абрамцево.
Но из Абрамцева, как оказалось - не выпускали никого!
Тогда мы снова вернулись в центр поселка. И тут нам повезло! Две молоденькие девочки из абрамцевского художественного училища - знали дорогу. И мы ринулись за ними, как за проводниками!
Шли очень быстро: по пригоркам и оврагам, спотыкаясь об окоченевшие земляные кочки, путаясь ногами в рытвинах с переплетенными корнями. Снега было мало, он изрядно подтаял от недавней оттепели. Наша тропа извивалась вдоль какого-то, казалось, бесконечного забора из колючей проволоки, а за этим забором располагался бесконечный охраняемый объект. Забор тянулся возле русла узенькой, замерзшей речки. Изредка за ним не так далеко от нас возвышались среди голых веток деревьев деревянные часовые вышки. А иногда нам приходилось перелезать забор, чтобы преодолеть наиболее трудные участки пути, где тропа, видимо, подмытая весенними половодьями, отвалилась от забора в речку.
По льду идти мы не решались, и тогда страх пружинил в ногах, хотелось побыстрее перелезть обратно,к речке: так и казалось, что сейчас раздастся автоматная очередь! Но я сдерживал себя и даже специально притормаживал свой ход и начинал громче разговаривать, на что Вика отвечала явно с волнением, и тогда вспоминал, что не я один преодолеваю страх: страх часовых вышек и колючей проволоки...
Теперь мы шли по жилистой тропе в густо ветвистом лесу. Деревья и кустарники, опустошенные осенью и обветренные зимой, казалось, рады были встрече с человеком, и каждая веточка, зависавшая над тропою, будто тянулась навстречу, чтобы прикоснуться к нам.
Впереди шагали юные художницы. Они, крупные, спортивно сложенные, вырвались намного вперед. Я увлекся их напористым порывом к цели и тоже вышагивал нога в ногу сразу же за ними. Я и не заметил, как Вика и Юра отстали от нас и опомнился от забытья только тогда, когда меня где-то издалека, позади, окликнул протяжно приглушенный голос Вики:
- Се-ре-жа! - жалобно позвала Вика.
Я остановился...
Юные художницы скрылись за поворотом и погнались за тропою дальше, а я, отмахиваясь от паривших неподвижно перед моим лицом ветвей, зашагал обратно. Я разыскивал глазами Вику.
Вдруг сердце у меня неожиданно екнуло. Я почувствовал, что Вика там не одна, - с Юрой!..
Через несколько секунд Юра и Вика показались вместе...
Юра нес Вику на руках. Нес мою нежность, и она обвивала его шею мягкими руками. У Вики что-то случилось с ногой! Она оступилась в одной из ветвистых рытвин. Мы усадили девушку на широкий пенек.
Я ласкал и уговаривал ее не беспокоиться.
Юра же, имея диплом медучилища, быстренько стащил с поврежденной ноги сапог, определил небольшой вывих и резко выправил его. Вика вскрикнула.
- Ну, вот и все, малышка, - сказал он и, стоя на коленях перед нею, посмотрел в глаза девушки: выразительно и покорно.
- Пусть Сережа не обижается, - сказала Вика.
И она нагнулась к Юре и мягко поцеловала его щеку.
- Поцелуй моему спасителю, - сказала она...
Вскоре мы оказались на автостраде в километре от окраины села Радонеж. Движения по шоссе почти не было, а многочисленные толпы людей шли туда и обратно, будто прогуливались по Садово-Кудринскому тротуару, но хмурые и говорливые. Изрядно уставшие, мы приближались по этой дороге к селу.
Я на ходу вынул кинокамеру и, приблизив с помощью трансфокатора место людского волнения, отснял несколько метров кинопленки.
В конце шоссе, не доезжая до пригорка, на котором располагался небольшой собор, притормаживали и уже вытянулись метров на сто вереницей автобусы, видимо, их пригоняли из Москвы.
На пригорке расхаживали милиционеры не ниже капитана, а также, сразу узнаваемые по пристальности взгляда и озабоченности в лицах, агенты в штатском. Людей было много. Они собирались кучками и разговаривали.
Митинг уже с час как закончился, мы не успели на него, но зато мы стали бродить от одной кучки к другой, и кое-какие обрывки митинга дошли и до нас. Эхо митинга теперь угасало, вновь подходящие дослушивали его как и мы.
Оказывается, памятник "арестован" по причине того, что он выполнен не из того материала, из которого принято законом изготавливать и устанавливать памятник в стране. Якобы его открытие не было согласовано с властями и что его открытие организовало общество "Память", и что даже духовенство Всея Руси не поддержало этого мероприятия, и что открытие памятника обязательно состоится, но позже, по изготовлению такого же, но из другого материала.
На месте вчерашнего бетонного основания для памятника мы увидели возвышающуюся в полтора человеческих роста груду всевозможных цветов, и вся эта махина из цветов была уставлена свечками, которые горели красными лучиками.
Казалось, что откуда-то с неба, будто из рая, сюда, на землю, рухнула огромная цветочная люстра и угасал ее божественный свет. С другой стороны пригорка, там, внизу, возле рощицы, я увидел группу захвата: человек двести, в специальных комбинезонах, со щитами, в касках, с дубинками в руках.
Люди наперекор всему начали веселиться, танцевать, петь, читать стихи. Милиционеры активно призывали в рупоры всех расходиться. Они вежливо зазывали в автобусы, на которых гарантировался бесплатный проезд до ближайшей станции электрички.
Я снова нажал спуск кинокамеры и отснял все происходящее вокруг.
По моему плечу кто-то похлопал, я повернул голову назад: капитан милиции, представший во всем своем величии, ростом выше меня на голову, тихо сказал:
- Ваши документы, - и мне стало ясно, что он обратился ко мне, а не к кому-то другому, хотя сказал он эту фразу совершенно не глядя мне в глаза, а так, исподволь, чтобы никто не обратил внимания.
Я полез во внутренний карман куртки, достал свой паспорт и подал его капитану, а тот взял документ и так же тихо проговорил:
- Прошу следовать за мной.
- За что? - спросил я. Вика и Юра в это время находились в стороне, возле одной из гудящих людских кучек и увлеченно слушали перекрестные разговоры, и я не решился позвать их, дабы не ввязать в эту ситуацию тоже.
- Пройдемте со мною, - непоколебимо подтвердил капитан мою участь и махнул рукой вдаль. От железного частокола, невысокого заборчика, что окружал весь храм вокруг, отделились два здоровенных человека в штатском и направились к нам.
Я понял, что обстановка осложняется, и тут же повиновался, и покорно пошел в сопровождении капитана навстречу этим парням и тому, что меня ожидало.
Меня завели за храм. Здесь стояла огромная машина радиостанция на колесах, как я понял, когда оказался внутри ее. Капитан предложил мне сесть, переписал данные моего паспорта карандашом на какой-то листок бумаги.
- Ну, давай, - сказал он.
- Что? - недоумевая, спросил я.
- Засвечивай пленку.
Ничего не говоря, я вскрыл крышку кассетного отделения кинокамеры, вытащил кассету, размотал всю кинопленку и подал пустую кассету и скомканный пучок кинопленки капитану. Он взял это у меня из рук и, морщась, как от заразы, выбросил в корзину для мусора, стоявшую тут же, возле железного стола, за которым он сидел.
- Вы сюда специально приехали? - спросил он.
Я понял, что говорить правду ему нельзя, ибо я вырвался с работы всего на два дня, тайком, незаконно, никто из начальства моего об этом не знал!
Теперь надо было выкручиваться и рассчитывать на судьбу. В любом случае я попытался, а что будет, то и будет!
- Нет, - сказал я.
- Как попали сюда? - поинтересовался капитан.
- Я в гостях у друга в Москве, а об открытии памятника узнал случайно, на вокзале... - И... меня отпустили, а я даже не испугался своего зловещего пребывания, но когда вышел из машины и сделал несколько шагов от нее, то вслед себя я услышал:
- Иногда птицы могут и клевать!
Я обернулся и увидел, как мой капитан скрылся в машине, захлопнул дверь. "Может, мне и послышалось!" - подумал я.
Все это произошло настолько быстро, что Вика и Юра даже и не заметили моего отсутствия. Я подошел к ним, но промолчал о случившемся.
Побродив по пригорку еще с полчаса и вдоволь наслушавшись всевозможных разговоров, которые смутно жужжали в моем сознании, мы спустились вниз к автобусам.
Люди наотрез отказывались ехать в них и наперекор услужливым приглашениям направлялись в сторону станции пешком.
У Вики побаливала нога, и потому мы вынуждены были направиться в готовившийся к отправлению автобус. Автобус уже дернулся на месте, и нам пришлось немного пробежаться.
Но тут произошло неожиданное!
Только я и Юра посадили Вику в автобус, как двери его со скрежетом захлопнулись, и автобус тронулся, и поехал, и стал набирать скорость. Я и Юра бежали за ним метров двести, Вика металась по автобусу, но он не останавливался, видимо, такова была установка властей.
В надежде на то, что Вика будет ожидать нас на станции, мы бегло зашагали вслед удаляющемуся автобусу. По пути мы с Юрой обменивались короткими фразами, на длинные не хватало дыхания, надо было спешить! Я видел, как Юра волновался: он постоянно оглядывался назад в надежде, что следующий транспорт догонит нас и все-таки подхватит, подвезет до станции...
Я же в абсолютном спокойствии перебирал ногами, как во сне, и хорошо, что мы стремительно шли, ибо одышка вполне походила на взволнованность и озабоченность о случившемся, и, таким образом, я мог скрывать от своего друга мои чувства.
- Послушай! - обронил Юра на ходу. Он размашисто шагал, раскачивая в такт широкими плечами.
- Что? - тут же отреагировал я на обращение друга.
- Вика тебе кто?
- В смысле? - спросил я, будто не понимал, в чем дело.
- Я имею в виду, - Юра сглотнул воздух, - невеста?
- Не знаю...
- Не понял... - удивился Юра. - А кто же знает?
- Я шучу, - сказал я.
Мы свернули на обочину и пропустили прошумевшую крутыми шинами "Волгу".
- Так все же? - настаивал Юра на продвижении разговора.
- Соседка! - определил я.
Юра замолчал... и уже проплыло справа от нас три-четыре телеграфных столба, как друг снова обратился ко мне.
- А Вика... - задохнулся он от быстрого шага,- сказала, что вы... поженитесь!..
- Нет! - отрезал я.
- Ты опять шутишь? - заволновался Юра и в который раз оглянулся назад в надежде на попутный транспорт.
- Я серьезно! - подтвердил я.
- Поругались? - поинтересовался Юра, перешагнув большой, угловатый камень на обочине, о который едва не споткнулся я.
- Нет! - сказал я.
- Разлюбил?
- Нет! - снова ответил я отрицательно.
- Ну, хватит... Сереж...
Я промолчал, но тоже оглянулся назад и продолжал идти, и думал: "Сколько же слов людьми было обронено на этой дороге!.. И многие слова теперь дремлют под асфальтом автострады...
Наверное где-то здесь же можно прислушаться и услышать незримо зависшие на века слова Сергия Радонежского, а сейчас сквозь них проезжают автобусы, проносятся "Волги", шагаем сейчас и мы!.."
- Ну, так что? - опять спросил меня Юра.
- Это... Долго объяснять! - сказал я.
- Ясно... А мне Вика понравилась, - застенчиво признался Юра. - Я женился бы... Не раздумывая! - сказал он.
- Ну и женись!.. В чем же дело?! - определил я.
- А что... Женился бы! - подзадорил себя Юра.
- Она хорошая, - сказал я и опять обернулся назад: метрах в ста нас догонял, свирепо рыча, автобус. Мы остановились и стали усердно махать, сигнализируя руками шоферу. Через минуту мы уже сидели в полупустом салоне автобуса и мчались в сторону станции.
- Откуда ты узнал об открытии памятника? поинтересовался я у Юры.
- В литинституте, ребята подсказали, - ответил он.
- Ты что, и в "Памяти" состоишь?
- Нет, но в группе у нас есть люди оттуда.
Мы помолчали и проехали с полкилометра.
- Откуда этот отрывок? - спросил Юра.
- Какой? - не понял я.
- Тот, в твоем письме, - уточнил Юра.
- А-а, - вспомнил я. - Приедем в Москву, расскажу...
Вику Юра заметил первым: она стояла на обочине шоссе. Мы разразились криками на весь автобус так, что ошеломили всех пассажиров! Шофер остановил машину...
Снова мы были все вместе: Юра, Вика и я. Вика очень радовалась! Она хотела меня поцеловать, но я, глянув на погрустневшего Юру, игриво увернулся от поцелуя. Вика рассказала, что она долго протестовала в салоне того, увезшего ее, автобуса, и в конце концов надоела шоферу, и он высадил ее на полдороге...
Теперь, уже не спеша, мы пошли к ближайшей станции электрички, пошли напрямик, через редкий лесок. Юра шел впереди метрах в десяти по тропе, вымощенной деревянными досками, выложенной, видимо, жителями неподалеку расположенного поселка. По всему было видно, что Юра старался не мешать мне разговаривать с Викой. Он, вероятно, еще надеялся на то, что я пошутил, и все-таки примечал я, как он нет-нет, да прислушивается к нам.
- Смотри! - театрально воскликнул я для Вики, так, чтобы и Юра услышал. Он обернулся и глянул на нас.
- Смотри внимательно на деревья! - предложил я все так же громко Вике.
- А что? - насторожилась Вика, озираясь вокруг.
- Ты видишь - это все женщины! И мужчины! А не деревья!
- С чего ты взял?! - удивилась она.
- Смотри, смотри, внимательнее! Деревья с одним-единственным стволом - это мужчины, а деревья, стволы у которых ветвятся на двое, трое, - это женщины, они все закопаны головою в землю, по пояс! Видишь: и две ноги у этих деревьев-женщин, и кривые полоски - между ног!.. Что же эти полоски напоминают, - разыгрывал я ситуацию. - Сейчас вспомню! Минуточку!..
- Вот дурак! - весело крикнула на меня Вика и пихнула меня в плечо с деревянной тропинки.
- А что, разве я не прав?! - выкрикнул я, как бы окликая тем самым Юру и приглашая его в разговор.
- Да, есть что-то похожее, - поддержал меня друг. Он на мгновение оглянулся в мою сторону: я шел неподалеку от деревянного настила: Вика не пускала меня на него и мне приходилось перепрыгивать с кочки на кочку, чтобы не угодить в заснеженные по колено рытвины.
- Ну ладно, иди по тропе! - заботливо окрикнула меня Вика, сжалившись. - Не хватало, чтобы еще и ты себе ногу вывихнул! - Я повиновался.
- Вот, слушай, - сказал она, когда я уже снова шел с нею рядом по деревяшкам. - Я сейчас вспомнила! Скажи: ты знаешь, что такое - бесстрашный, бескорыстный, бесстыдный?! - она тоже говорила громко, чтобы слышал и Юра, который шагал теперь метрах в пяти от нас. - В общем, что значит все слова, начинающиеся на "бес"? - договорила Вика.
- Нет! - шутливо ответил я. - Не знаю!
- Ну!... Бес же! Бес! - улыбаясь, вопрошала Вика и как бы пытаясь подсказать ответ интонацией своего голоса.
- Не знаю! - снова ответил я.
- Бес!.. Дьявол значит! Недогадливый ты! - торжествующе выкрикнула Вика и глянула на Юру.
- И что же получается: бес страшный! - Вика хохотала, а я продолжал перечислять, - бес стыдный! Слушай! - остановился я, обращаясь к Вике. - А как же тогда понимать бес корыстный, ведь само слово - бескорыстный - хорошее слово?!
- В том-то и дело, что - нет! - объяснила Вика, забегая вперед меня и, тем самым, притесняя меня с деревянной тропы. Ведь люди, - говорила она, - двойные и корыстные, как ни крути! Двойные и корыстные в своей душе, а бескорыстный только притворяется таким, а на самом деле он - дьявол в маске. Бес корыстный, такой же бескорыстный, как, помнишь, в сказке "Коза и семеро козлят!, - волк шкуру одевал и голосок утончал! "Козлятушки - ребятушки!", а сам о себе думает, о желудке.
- Откуда ты такого нахваталась?! - удивился я.
- Это не я!
- А кто?
- Мария Федоровна!
- Какая Мария Федоровна? - припоминая, спросил я.
- Ну что ты, не помнишь! Соседка моя! Бабушка! воскликнула Вика.
- А-а... - только и вымолвил я с понимающим видом, шутливо оттопырив губы.
- Мудрая бабушка! - отозвался Юра впереди...
До Москвы мы добрались без проблем...
Всю ночь напролет я пробеседовал с Юрой полушепотом, сидя у окна в его комнате в общежитии. Вика сладко спала на Юриной кровати, и Юра нежно, время от времени поглядывал на нее.
На следующий день Юра проводил нас в аэропорт рано утром, я спешил объявиться на работе, так как та запись карандашом моих паспортных данных, сделанная капитаном милиции в помещении радиостанции, помнилась, хотя и холодно, но близко, и мне надо было, на всякий случай, хотя бы упредить сообщение о моем, если таковое последует, задержании. Тогда, по крайней мере, один день можно будет объяснить, как отгул.
О засвеченной пленке я так никому и не сказал...
Надо было кончать с Викой. Всю дорогу в самолете я хладнокровно обдумывал, а точнее, настраивался это сделать. Еще утром, там, в Москве, у Юры, когда мы все втроем завтракали, я сидел молчаливо, и Вика наверное начинала понимать или чувствовать приближение чего-то нехорошего, потому что в самолете она уже совсем расстроилась, ей было неуютно сидеть в тесном кругу моего молчания, а если я и отвечал на ее какие-нибудь вопросы, то очень кратко и сухо...
Но, к моему счастью, все произошло абсолютно свободно, без паники, легко для меня...
Вика мешала мне, она являлась свинцовой привязкой, может быть, именно она больше всего удерживала меня в моем теле! ...
Когда мы оба приехали из аэропорта на такси, и поднялись на Викин этаж, и остановились у ее двери, она уже была готова к убийству...
Ее глаза метались по сторонам под непоколебимостью моего взгляда. Ко мне она не прикасалась, а просто - стояла рядом. Нет! Я вовсе не был зло настроен к этой девушке, и я не ревновал! Я должен был выполнить задуманное: убить Вику сейчас.
- Вика, - сказал я.
- Что? - тут же отозвалась она, и в ее глазах еще промелькнула надежда! "Нет!.. - подумал я. - Пора!.."
- Уйди прочь! - резко сказал я и равнодушно впялился глазами в бедную девушку. - Уйди прочь! - сказал я еще раз Вике в упор, и добавил. - Я больше не хочу тебя видеть!..
Вика прислонилась к своей двери и тихо заплакала так, будто доплакивала то, что уже отрыдалось в душе. Так я убил Вику...
Проститутка
И снова одинокий в поселке, опустошенный от суеты дня кинотеатр. Приземистый, доверчивый свет ночника. Я хожу в кабинете по скрипучему полу и думаю. Прошел целый месяц, как Вика убита...
С тех пор я ее даже не видел! Но я до сих пор так и не в силах был покинуть свое тело, хотя и продолжал заниматься энергетическим дыханием и жить по образу, определенному учителем.
Всего один раз, с неделю назад, мое тело, когда я лег было уже спать, разуверившись научиться покидать его, начала сотрясать неведомая мне сила! Будто могучие волны перекатывались от ступеней до макушки.
Тело содрогалось как резиновое, волны словно ударялись в какое-то препятствие и пружинили в голове. Но, не находя выхода - метались по всему телу! И улеглись наконец...
Как в прошлый раз, - не случилось хлопка в макушке (будто вылетевшей пробки), и волны не вырвались наружу, как я ни силился им помочь: будто мою макушку заварили, запаяли, заклеили!..
И все...
И больше ничего, даже подобного, до сих пор...
И все-таки я понимал, Вика, Вика держала меня!..
Она несомненно вспоминала Сережу и мешала ему.. А думала она обо мне все потому, что я сам был в этом виноват, все потому, что где-то что-то никак не могло отключиться у меня в сознании, как я ни настаивал на этом! А может и потому, что я слишком настаивал, хотел опустошенности памяти о девушке и тем только усугублял свою принадлежность к этому, воспитанному мною символу...
Несомненно нужно было построить противоположность, довести свою бессознательную привязку к Вике - до абсурда, до противоречия, до самоотрицания. Надо было сжечь, растворить мыслительную тропу, по которой так долго и нежно прогуливалась девушка в моем сознании.
На любовь ни в коем случае нельзя тратить энергию! Лучше, когда тебя любят, а ты хладнокровен, чем когда любишь ты и сгораешь! Когда любят тебя, - тебе посылают, передают энергию, но этой же энергией, если ты среагировал на нее положительно, связывают тебя по рукам и ногам!..
Неожиданно дверь кабинета резко открылась настежь!
Я встрепенулся!..
Еще бы!..
В двух шагах от меня, я сразу же узнал ее, стояла в разноцветном восточном халате, и кто бы мог подумать, Екатерина!
- Екатерина Васильевна? - пробормотал я и отступил пару шагов назад.
- Не ждали? - сказал она своим осипшим от сигарет голосом.
В этот момент на моей руке прожужжали электронные часы. Машинально я протянул потяжелевшую руку к лицу, чтобы глянуть, который час.
- Не трудитесь, Сергей Александрович, - двенадцать! Самое время, не правда ли?
Я ничего не сказал на это, молчал...
Не шевелившись, стоял я в тупике кабинета...
Нет, я не боялся ведьму, это мое тело, оно упрямилось подчиняться мне...
- Ну, что? - спросила Екатерина.
- А что? - переспросил я.
- От тебя не требуется много, - сказал она. - Но одну-то ты в состоянии сегодня обслужить?
- Тебя? - поинтересовался я.
- Да! - подытожила ведьма. - Пойдем наверх, в библиотеку, попьем чайку.
- Пойдем, - согласился я.
Когда мы вышли в темную тишину малого фойе, в руках у Екатерины откуда-то появилась зажженная свеча...
Мы поднимались по ступенькам на второй этаж, и две наших тени властно сопровождали нас, проплывая над нами. Вскоре мы оказались в книгохранилищной комнате библиотеки. Здесь, прямо на полу была разостлана кипельнно-белая постель.
Ведьма поставила свечу на стол и обратилась ко мне:
- Садись, попою чайком...
Я послушно сел на стул, но задрал на секунду голову на потолок и глянул на тени, а когда снова обратил внимание на стол, то убедился, что передо мною уже стоит в черной подставке стакан горячего чая. Чай золотисто шевелился в стакане, будто кипел.
- Не бойся, не обожжешься! - успокоила Екатерина.
Я взял стакан, осторожно поднес его к напряженным губам и только хотел сделать крохотный глоток, как чая в мгновение не стало! Даже черной подставки со стаканом не оказалось у меня в руке...
Ведьма неистово расхохоталась!
Потом она подошла ко мне и бесцеремонно уселась на колени.
- Ты хотел сделать глоток? Тебя мучает жажда? Да? Я тебе помогу ее утолить! Екатерина умело стянула с меня свитер. Затем расстегнула и сняла с меня рубашку, освободила меня от майки...
- Ну, что, голенький мой?! - спросила она и, не дожидаясь ответа, сочно вцепилась своими горячими губами в мои губы и гибко обвила руками мою шею. Я сидел, будто вкопанный, и повиновался.
Нацеловавшись, ведьма погладила мою мускулистую грудь, нащупала и расшевелила своими острыми пальчиками смуглые ядрышки моих сосков и принялась покусывать их острыми зубками.
И вот ведьма встала с моих коленей, подошла к постели, остановилась, помедлила секунду-другую и сорвала с себя разноцветно переливающийся халат.
С минуту я продолжал сидеть на стуле, околдованный блеском голого тела ведьмы. Я ощущал, как обсыхают обслюнявленные ядрышки моих сосков...
Я встал со стула и потянулся к ведьме. И когда я обнял ее, она, будто подкошенная, ослабела, обмякла у меня в руках, и тяжесть ее тела начала увлекать меня за собой на постель.
Екатерина ложилась так женственно и уступчиво, но слегка капризничая в едва ощутимых движениях бедер, что, когда я подмял ее тело, у меня все преждевременно содрогнулось, и мне стало не по себе, и я стыдливо оставил Екатерину, и, глубоко вдохнув, лег рядом с нею на спину, и замер...
- Слабачок, - просипела возле моего уха ведьма и пожурила меня, потрепав за щеку.
- Что поделать, - снова вздохнул я. - Я уже месяц не был с женщиной...
- Ладно, на первый раз прощаем, - сказала ведьма.
Где-то с пару минут мы пролежали молча... Я набирался новых сил.
- Екатерина, - позвал я.
- Что, уже?! - обрадовалась она.
- Да...
Прошло часа два - два с половиной. Мы лежали, утомленные, поодаль друг от друга, отдыхая. Приподнявшись на локти, я предложил ведьме:
- А хочешь, я тебе прочту стихотворение?
- Новое? - весело поинтересовалась ведьма в искорках радости.
- Да! - подтвердил я ее догадку.
- Читай!
И я заговорил, снова опрокинувшись на спину, заговорил громко и облегченно и посматривал на почему-то сказочно до сих пор не догоревшую свечу на столе:
Включать сегодня, почему-то,
Электролампу не хочу!
Я запалю огарок, чудо,
Медово-желтую свечу...
Смотрю я влажными глазами,
Как обливается, горя,
Она горячими слезами,
Моя настольная ЗАРЯ!..
Я закончил читать.
Екатерина любила стихи, и сейчас, завороженная, прижалась ко мне.
- Хорошо! - сказал ведьма. - Ты знаешь, а я тебе, пожалуй, скажу одну очень важную для тебя вещь.
- Какую? - спросил я.
Когда мы подъезжали к Абрамцеву, то действительно увидели милицейский пост, он стоял в полный рост возле ступенек, ведущих с платформы к автобусным остановкам. Около молоденьких ребят в милицейской форме возвышался огромный деревянный щит, напоминавший страшные кадры оккупации из кинохроники. На нем размашисто, крупными буквами было написано: "Автобусная линия до села Радонеж сегодня не работает - ремонт дороги. Открытие памятника переносится!" Милиция подозрительно осматривала каждого прохожего и с недоверием сопроводила и нас своими бесцеремонными взглядами, когда мы спускались по ступенькам.
Шоссейная дорога и в самом деле оказалась перекопанной. Яма была совсем свежей. И мы пошли пешком, другой дорогой, через все Абрамцево.
Но из Абрамцева, как оказалось - не выпускали никого!
Тогда мы снова вернулись в центр поселка. И тут нам повезло! Две молоденькие девочки из абрамцевского художественного училища - знали дорогу. И мы ринулись за ними, как за проводниками!
Шли очень быстро: по пригоркам и оврагам, спотыкаясь об окоченевшие земляные кочки, путаясь ногами в рытвинах с переплетенными корнями. Снега было мало, он изрядно подтаял от недавней оттепели. Наша тропа извивалась вдоль какого-то, казалось, бесконечного забора из колючей проволоки, а за этим забором располагался бесконечный охраняемый объект. Забор тянулся возле русла узенькой, замерзшей речки. Изредка за ним не так далеко от нас возвышались среди голых веток деревьев деревянные часовые вышки. А иногда нам приходилось перелезать забор, чтобы преодолеть наиболее трудные участки пути, где тропа, видимо, подмытая весенними половодьями, отвалилась от забора в речку.
По льду идти мы не решались, и тогда страх пружинил в ногах, хотелось побыстрее перелезть обратно,к речке: так и казалось, что сейчас раздастся автоматная очередь! Но я сдерживал себя и даже специально притормаживал свой ход и начинал громче разговаривать, на что Вика отвечала явно с волнением, и тогда вспоминал, что не я один преодолеваю страх: страх часовых вышек и колючей проволоки...
Теперь мы шли по жилистой тропе в густо ветвистом лесу. Деревья и кустарники, опустошенные осенью и обветренные зимой, казалось, рады были встрече с человеком, и каждая веточка, зависавшая над тропою, будто тянулась навстречу, чтобы прикоснуться к нам.
Впереди шагали юные художницы. Они, крупные, спортивно сложенные, вырвались намного вперед. Я увлекся их напористым порывом к цели и тоже вышагивал нога в ногу сразу же за ними. Я и не заметил, как Вика и Юра отстали от нас и опомнился от забытья только тогда, когда меня где-то издалека, позади, окликнул протяжно приглушенный голос Вики:
- Се-ре-жа! - жалобно позвала Вика.
Я остановился...
Юные художницы скрылись за поворотом и погнались за тропою дальше, а я, отмахиваясь от паривших неподвижно перед моим лицом ветвей, зашагал обратно. Я разыскивал глазами Вику.
Вдруг сердце у меня неожиданно екнуло. Я почувствовал, что Вика там не одна, - с Юрой!..
Через несколько секунд Юра и Вика показались вместе...
Юра нес Вику на руках. Нес мою нежность, и она обвивала его шею мягкими руками. У Вики что-то случилось с ногой! Она оступилась в одной из ветвистых рытвин. Мы усадили девушку на широкий пенек.
Я ласкал и уговаривал ее не беспокоиться.
Юра же, имея диплом медучилища, быстренько стащил с поврежденной ноги сапог, определил небольшой вывих и резко выправил его. Вика вскрикнула.
- Ну, вот и все, малышка, - сказал он и, стоя на коленях перед нею, посмотрел в глаза девушки: выразительно и покорно.
- Пусть Сережа не обижается, - сказала Вика.
И она нагнулась к Юре и мягко поцеловала его щеку.
- Поцелуй моему спасителю, - сказала она...
Вскоре мы оказались на автостраде в километре от окраины села Радонеж. Движения по шоссе почти не было, а многочисленные толпы людей шли туда и обратно, будто прогуливались по Садово-Кудринскому тротуару, но хмурые и говорливые. Изрядно уставшие, мы приближались по этой дороге к селу.
Я на ходу вынул кинокамеру и, приблизив с помощью трансфокатора место людского волнения, отснял несколько метров кинопленки.
В конце шоссе, не доезжая до пригорка, на котором располагался небольшой собор, притормаживали и уже вытянулись метров на сто вереницей автобусы, видимо, их пригоняли из Москвы.
На пригорке расхаживали милиционеры не ниже капитана, а также, сразу узнаваемые по пристальности взгляда и озабоченности в лицах, агенты в штатском. Людей было много. Они собирались кучками и разговаривали.
Митинг уже с час как закончился, мы не успели на него, но зато мы стали бродить от одной кучки к другой, и кое-какие обрывки митинга дошли и до нас. Эхо митинга теперь угасало, вновь подходящие дослушивали его как и мы.
Оказывается, памятник "арестован" по причине того, что он выполнен не из того материала, из которого принято законом изготавливать и устанавливать памятник в стране. Якобы его открытие не было согласовано с властями и что его открытие организовало общество "Память", и что даже духовенство Всея Руси не поддержало этого мероприятия, и что открытие памятника обязательно состоится, но позже, по изготовлению такого же, но из другого материала.
На месте вчерашнего бетонного основания для памятника мы увидели возвышающуюся в полтора человеческих роста груду всевозможных цветов, и вся эта махина из цветов была уставлена свечками, которые горели красными лучиками.
Казалось, что откуда-то с неба, будто из рая, сюда, на землю, рухнула огромная цветочная люстра и угасал ее божественный свет. С другой стороны пригорка, там, внизу, возле рощицы, я увидел группу захвата: человек двести, в специальных комбинезонах, со щитами, в касках, с дубинками в руках.
Люди наперекор всему начали веселиться, танцевать, петь, читать стихи. Милиционеры активно призывали в рупоры всех расходиться. Они вежливо зазывали в автобусы, на которых гарантировался бесплатный проезд до ближайшей станции электрички.
Я снова нажал спуск кинокамеры и отснял все происходящее вокруг.
По моему плечу кто-то похлопал, я повернул голову назад: капитан милиции, представший во всем своем величии, ростом выше меня на голову, тихо сказал:
- Ваши документы, - и мне стало ясно, что он обратился ко мне, а не к кому-то другому, хотя сказал он эту фразу совершенно не глядя мне в глаза, а так, исподволь, чтобы никто не обратил внимания.
Я полез во внутренний карман куртки, достал свой паспорт и подал его капитану, а тот взял документ и так же тихо проговорил:
- Прошу следовать за мной.
- За что? - спросил я. Вика и Юра в это время находились в стороне, возле одной из гудящих людских кучек и увлеченно слушали перекрестные разговоры, и я не решился позвать их, дабы не ввязать в эту ситуацию тоже.
- Пройдемте со мною, - непоколебимо подтвердил капитан мою участь и махнул рукой вдаль. От железного частокола, невысокого заборчика, что окружал весь храм вокруг, отделились два здоровенных человека в штатском и направились к нам.
Я понял, что обстановка осложняется, и тут же повиновался, и покорно пошел в сопровождении капитана навстречу этим парням и тому, что меня ожидало.
Меня завели за храм. Здесь стояла огромная машина радиостанция на колесах, как я понял, когда оказался внутри ее. Капитан предложил мне сесть, переписал данные моего паспорта карандашом на какой-то листок бумаги.
- Ну, давай, - сказал он.
- Что? - недоумевая, спросил я.
- Засвечивай пленку.
Ничего не говоря, я вскрыл крышку кассетного отделения кинокамеры, вытащил кассету, размотал всю кинопленку и подал пустую кассету и скомканный пучок кинопленки капитану. Он взял это у меня из рук и, морщась, как от заразы, выбросил в корзину для мусора, стоявшую тут же, возле железного стола, за которым он сидел.
- Вы сюда специально приехали? - спросил он.
Я понял, что говорить правду ему нельзя, ибо я вырвался с работы всего на два дня, тайком, незаконно, никто из начальства моего об этом не знал!
Теперь надо было выкручиваться и рассчитывать на судьбу. В любом случае я попытался, а что будет, то и будет!
- Нет, - сказал я.
- Как попали сюда? - поинтересовался капитан.
- Я в гостях у друга в Москве, а об открытии памятника узнал случайно, на вокзале... - И... меня отпустили, а я даже не испугался своего зловещего пребывания, но когда вышел из машины и сделал несколько шагов от нее, то вслед себя я услышал:
- Иногда птицы могут и клевать!
Я обернулся и увидел, как мой капитан скрылся в машине, захлопнул дверь. "Может, мне и послышалось!" - подумал я.
Все это произошло настолько быстро, что Вика и Юра даже и не заметили моего отсутствия. Я подошел к ним, но промолчал о случившемся.
Побродив по пригорку еще с полчаса и вдоволь наслушавшись всевозможных разговоров, которые смутно жужжали в моем сознании, мы спустились вниз к автобусам.
Люди наотрез отказывались ехать в них и наперекор услужливым приглашениям направлялись в сторону станции пешком.
У Вики побаливала нога, и потому мы вынуждены были направиться в готовившийся к отправлению автобус. Автобус уже дернулся на месте, и нам пришлось немного пробежаться.
Но тут произошло неожиданное!
Только я и Юра посадили Вику в автобус, как двери его со скрежетом захлопнулись, и автобус тронулся, и поехал, и стал набирать скорость. Я и Юра бежали за ним метров двести, Вика металась по автобусу, но он не останавливался, видимо, такова была установка властей.
В надежде на то, что Вика будет ожидать нас на станции, мы бегло зашагали вслед удаляющемуся автобусу. По пути мы с Юрой обменивались короткими фразами, на длинные не хватало дыхания, надо было спешить! Я видел, как Юра волновался: он постоянно оглядывался назад в надежде, что следующий транспорт догонит нас и все-таки подхватит, подвезет до станции...
Я же в абсолютном спокойствии перебирал ногами, как во сне, и хорошо, что мы стремительно шли, ибо одышка вполне походила на взволнованность и озабоченность о случившемся, и, таким образом, я мог скрывать от своего друга мои чувства.
- Послушай! - обронил Юра на ходу. Он размашисто шагал, раскачивая в такт широкими плечами.
- Что? - тут же отреагировал я на обращение друга.
- Вика тебе кто?
- В смысле? - спросил я, будто не понимал, в чем дело.
- Я имею в виду, - Юра сглотнул воздух, - невеста?
- Не знаю...
- Не понял... - удивился Юра. - А кто же знает?
- Я шучу, - сказал я.
Мы свернули на обочину и пропустили прошумевшую крутыми шинами "Волгу".
- Так все же? - настаивал Юра на продвижении разговора.
- Соседка! - определил я.
Юра замолчал... и уже проплыло справа от нас три-четыре телеграфных столба, как друг снова обратился ко мне.
- А Вика... - задохнулся он от быстрого шага,- сказала, что вы... поженитесь!..
- Нет! - отрезал я.
- Ты опять шутишь? - заволновался Юра и в который раз оглянулся назад в надежде на попутный транспорт.
- Я серьезно! - подтвердил я.
- Поругались? - поинтересовался Юра, перешагнув большой, угловатый камень на обочине, о который едва не споткнулся я.
- Нет! - сказал я.
- Разлюбил?
- Нет! - снова ответил я отрицательно.
- Ну, хватит... Сереж...
Я промолчал, но тоже оглянулся назад и продолжал идти, и думал: "Сколько же слов людьми было обронено на этой дороге!.. И многие слова теперь дремлют под асфальтом автострады...
Наверное где-то здесь же можно прислушаться и услышать незримо зависшие на века слова Сергия Радонежского, а сейчас сквозь них проезжают автобусы, проносятся "Волги", шагаем сейчас и мы!.."
- Ну, так что? - опять спросил меня Юра.
- Это... Долго объяснять! - сказал я.
- Ясно... А мне Вика понравилась, - застенчиво признался Юра. - Я женился бы... Не раздумывая! - сказал он.
- Ну и женись!.. В чем же дело?! - определил я.
- А что... Женился бы! - подзадорил себя Юра.
- Она хорошая, - сказал я и опять обернулся назад: метрах в ста нас догонял, свирепо рыча, автобус. Мы остановились и стали усердно махать, сигнализируя руками шоферу. Через минуту мы уже сидели в полупустом салоне автобуса и мчались в сторону станции.
- Откуда ты узнал об открытии памятника? поинтересовался я у Юры.
- В литинституте, ребята подсказали, - ответил он.
- Ты что, и в "Памяти" состоишь?
- Нет, но в группе у нас есть люди оттуда.
Мы помолчали и проехали с полкилометра.
- Откуда этот отрывок? - спросил Юра.
- Какой? - не понял я.
- Тот, в твоем письме, - уточнил Юра.
- А-а, - вспомнил я. - Приедем в Москву, расскажу...
Вику Юра заметил первым: она стояла на обочине шоссе. Мы разразились криками на весь автобус так, что ошеломили всех пассажиров! Шофер остановил машину...
Снова мы были все вместе: Юра, Вика и я. Вика очень радовалась! Она хотела меня поцеловать, но я, глянув на погрустневшего Юру, игриво увернулся от поцелуя. Вика рассказала, что она долго протестовала в салоне того, увезшего ее, автобуса, и в конце концов надоела шоферу, и он высадил ее на полдороге...
Теперь, уже не спеша, мы пошли к ближайшей станции электрички, пошли напрямик, через редкий лесок. Юра шел впереди метрах в десяти по тропе, вымощенной деревянными досками, выложенной, видимо, жителями неподалеку расположенного поселка. По всему было видно, что Юра старался не мешать мне разговаривать с Викой. Он, вероятно, еще надеялся на то, что я пошутил, и все-таки примечал я, как он нет-нет, да прислушивается к нам.
- Смотри! - театрально воскликнул я для Вики, так, чтобы и Юра услышал. Он обернулся и глянул на нас.
- Смотри внимательно на деревья! - предложил я все так же громко Вике.
- А что? - насторожилась Вика, озираясь вокруг.
- Ты видишь - это все женщины! И мужчины! А не деревья!
- С чего ты взял?! - удивилась она.
- Смотри, смотри, внимательнее! Деревья с одним-единственным стволом - это мужчины, а деревья, стволы у которых ветвятся на двое, трое, - это женщины, они все закопаны головою в землю, по пояс! Видишь: и две ноги у этих деревьев-женщин, и кривые полоски - между ног!.. Что же эти полоски напоминают, - разыгрывал я ситуацию. - Сейчас вспомню! Минуточку!..
- Вот дурак! - весело крикнула на меня Вика и пихнула меня в плечо с деревянной тропинки.
- А что, разве я не прав?! - выкрикнул я, как бы окликая тем самым Юру и приглашая его в разговор.
- Да, есть что-то похожее, - поддержал меня друг. Он на мгновение оглянулся в мою сторону: я шел неподалеку от деревянного настила: Вика не пускала меня на него и мне приходилось перепрыгивать с кочки на кочку, чтобы не угодить в заснеженные по колено рытвины.
- Ну ладно, иди по тропе! - заботливо окрикнула меня Вика, сжалившись. - Не хватало, чтобы еще и ты себе ногу вывихнул! - Я повиновался.
- Вот, слушай, - сказал она, когда я уже снова шел с нею рядом по деревяшкам. - Я сейчас вспомнила! Скажи: ты знаешь, что такое - бесстрашный, бескорыстный, бесстыдный?! - она тоже говорила громко, чтобы слышал и Юра, который шагал теперь метрах в пяти от нас. - В общем, что значит все слова, начинающиеся на "бес"? - договорила Вика.
- Нет! - шутливо ответил я. - Не знаю!
- Ну!... Бес же! Бес! - улыбаясь, вопрошала Вика и как бы пытаясь подсказать ответ интонацией своего голоса.
- Не знаю! - снова ответил я.
- Бес!.. Дьявол значит! Недогадливый ты! - торжествующе выкрикнула Вика и глянула на Юру.
- И что же получается: бес страшный! - Вика хохотала, а я продолжал перечислять, - бес стыдный! Слушай! - остановился я, обращаясь к Вике. - А как же тогда понимать бес корыстный, ведь само слово - бескорыстный - хорошее слово?!
- В том-то и дело, что - нет! - объяснила Вика, забегая вперед меня и, тем самым, притесняя меня с деревянной тропы. Ведь люди, - говорила она, - двойные и корыстные, как ни крути! Двойные и корыстные в своей душе, а бескорыстный только притворяется таким, а на самом деле он - дьявол в маске. Бес корыстный, такой же бескорыстный, как, помнишь, в сказке "Коза и семеро козлят!, - волк шкуру одевал и голосок утончал! "Козлятушки - ребятушки!", а сам о себе думает, о желудке.
- Откуда ты такого нахваталась?! - удивился я.
- Это не я!
- А кто?
- Мария Федоровна!
- Какая Мария Федоровна? - припоминая, спросил я.
- Ну что ты, не помнишь! Соседка моя! Бабушка! воскликнула Вика.
- А-а... - только и вымолвил я с понимающим видом, шутливо оттопырив губы.
- Мудрая бабушка! - отозвался Юра впереди...
До Москвы мы добрались без проблем...
Всю ночь напролет я пробеседовал с Юрой полушепотом, сидя у окна в его комнате в общежитии. Вика сладко спала на Юриной кровати, и Юра нежно, время от времени поглядывал на нее.
На следующий день Юра проводил нас в аэропорт рано утром, я спешил объявиться на работе, так как та запись карандашом моих паспортных данных, сделанная капитаном милиции в помещении радиостанции, помнилась, хотя и холодно, но близко, и мне надо было, на всякий случай, хотя бы упредить сообщение о моем, если таковое последует, задержании. Тогда, по крайней мере, один день можно будет объяснить, как отгул.
О засвеченной пленке я так никому и не сказал...
Надо было кончать с Викой. Всю дорогу в самолете я хладнокровно обдумывал, а точнее, настраивался это сделать. Еще утром, там, в Москве, у Юры, когда мы все втроем завтракали, я сидел молчаливо, и Вика наверное начинала понимать или чувствовать приближение чего-то нехорошего, потому что в самолете она уже совсем расстроилась, ей было неуютно сидеть в тесном кругу моего молчания, а если я и отвечал на ее какие-нибудь вопросы, то очень кратко и сухо...
Но, к моему счастью, все произошло абсолютно свободно, без паники, легко для меня...
Вика мешала мне, она являлась свинцовой привязкой, может быть, именно она больше всего удерживала меня в моем теле! ...
Когда мы оба приехали из аэропорта на такси, и поднялись на Викин этаж, и остановились у ее двери, она уже была готова к убийству...
Ее глаза метались по сторонам под непоколебимостью моего взгляда. Ко мне она не прикасалась, а просто - стояла рядом. Нет! Я вовсе не был зло настроен к этой девушке, и я не ревновал! Я должен был выполнить задуманное: убить Вику сейчас.
- Вика, - сказал я.
- Что? - тут же отозвалась она, и в ее глазах еще промелькнула надежда! "Нет!.. - подумал я. - Пора!.."
- Уйди прочь! - резко сказал я и равнодушно впялился глазами в бедную девушку. - Уйди прочь! - сказал я еще раз Вике в упор, и добавил. - Я больше не хочу тебя видеть!..
Вика прислонилась к своей двери и тихо заплакала так, будто доплакивала то, что уже отрыдалось в душе. Так я убил Вику...
Проститутка
И снова одинокий в поселке, опустошенный от суеты дня кинотеатр. Приземистый, доверчивый свет ночника. Я хожу в кабинете по скрипучему полу и думаю. Прошел целый месяц, как Вика убита...
С тех пор я ее даже не видел! Но я до сих пор так и не в силах был покинуть свое тело, хотя и продолжал заниматься энергетическим дыханием и жить по образу, определенному учителем.
Всего один раз, с неделю назад, мое тело, когда я лег было уже спать, разуверившись научиться покидать его, начала сотрясать неведомая мне сила! Будто могучие волны перекатывались от ступеней до макушки.
Тело содрогалось как резиновое, волны словно ударялись в какое-то препятствие и пружинили в голове. Но, не находя выхода - метались по всему телу! И улеглись наконец...
Как в прошлый раз, - не случилось хлопка в макушке (будто вылетевшей пробки), и волны не вырвались наружу, как я ни силился им помочь: будто мою макушку заварили, запаяли, заклеили!..
И все...
И больше ничего, даже подобного, до сих пор...
И все-таки я понимал, Вика, Вика держала меня!..
Она несомненно вспоминала Сережу и мешала ему.. А думала она обо мне все потому, что я сам был в этом виноват, все потому, что где-то что-то никак не могло отключиться у меня в сознании, как я ни настаивал на этом! А может и потому, что я слишком настаивал, хотел опустошенности памяти о девушке и тем только усугублял свою принадлежность к этому, воспитанному мною символу...
Несомненно нужно было построить противоположность, довести свою бессознательную привязку к Вике - до абсурда, до противоречия, до самоотрицания. Надо было сжечь, растворить мыслительную тропу, по которой так долго и нежно прогуливалась девушка в моем сознании.
На любовь ни в коем случае нельзя тратить энергию! Лучше, когда тебя любят, а ты хладнокровен, чем когда любишь ты и сгораешь! Когда любят тебя, - тебе посылают, передают энергию, но этой же энергией, если ты среагировал на нее положительно, связывают тебя по рукам и ногам!..
Неожиданно дверь кабинета резко открылась настежь!
Я встрепенулся!..
Еще бы!..
В двух шагах от меня, я сразу же узнал ее, стояла в разноцветном восточном халате, и кто бы мог подумать, Екатерина!
- Екатерина Васильевна? - пробормотал я и отступил пару шагов назад.
- Не ждали? - сказал она своим осипшим от сигарет голосом.
В этот момент на моей руке прожужжали электронные часы. Машинально я протянул потяжелевшую руку к лицу, чтобы глянуть, который час.
- Не трудитесь, Сергей Александрович, - двенадцать! Самое время, не правда ли?
Я ничего не сказал на это, молчал...
Не шевелившись, стоял я в тупике кабинета...
Нет, я не боялся ведьму, это мое тело, оно упрямилось подчиняться мне...
- Ну, что? - спросила Екатерина.
- А что? - переспросил я.
- От тебя не требуется много, - сказал она. - Но одну-то ты в состоянии сегодня обслужить?
- Тебя? - поинтересовался я.
- Да! - подытожила ведьма. - Пойдем наверх, в библиотеку, попьем чайку.
- Пойдем, - согласился я.
Когда мы вышли в темную тишину малого фойе, в руках у Екатерины откуда-то появилась зажженная свеча...
Мы поднимались по ступенькам на второй этаж, и две наших тени властно сопровождали нас, проплывая над нами. Вскоре мы оказались в книгохранилищной комнате библиотеки. Здесь, прямо на полу была разостлана кипельнно-белая постель.
Ведьма поставила свечу на стол и обратилась ко мне:
- Садись, попою чайком...
Я послушно сел на стул, но задрал на секунду голову на потолок и глянул на тени, а когда снова обратил внимание на стол, то убедился, что передо мною уже стоит в черной подставке стакан горячего чая. Чай золотисто шевелился в стакане, будто кипел.
- Не бойся, не обожжешься! - успокоила Екатерина.
Я взял стакан, осторожно поднес его к напряженным губам и только хотел сделать крохотный глоток, как чая в мгновение не стало! Даже черной подставки со стаканом не оказалось у меня в руке...
Ведьма неистово расхохоталась!
Потом она подошла ко мне и бесцеремонно уселась на колени.
- Ты хотел сделать глоток? Тебя мучает жажда? Да? Я тебе помогу ее утолить! Екатерина умело стянула с меня свитер. Затем расстегнула и сняла с меня рубашку, освободила меня от майки...
- Ну, что, голенький мой?! - спросила она и, не дожидаясь ответа, сочно вцепилась своими горячими губами в мои губы и гибко обвила руками мою шею. Я сидел, будто вкопанный, и повиновался.
Нацеловавшись, ведьма погладила мою мускулистую грудь, нащупала и расшевелила своими острыми пальчиками смуглые ядрышки моих сосков и принялась покусывать их острыми зубками.
И вот ведьма встала с моих коленей, подошла к постели, остановилась, помедлила секунду-другую и сорвала с себя разноцветно переливающийся халат.
С минуту я продолжал сидеть на стуле, околдованный блеском голого тела ведьмы. Я ощущал, как обсыхают обслюнявленные ядрышки моих сосков...
Я встал со стула и потянулся к ведьме. И когда я обнял ее, она, будто подкошенная, ослабела, обмякла у меня в руках, и тяжесть ее тела начала увлекать меня за собой на постель.
Екатерина ложилась так женственно и уступчиво, но слегка капризничая в едва ощутимых движениях бедер, что, когда я подмял ее тело, у меня все преждевременно содрогнулось, и мне стало не по себе, и я стыдливо оставил Екатерину, и, глубоко вдохнув, лег рядом с нею на спину, и замер...
- Слабачок, - просипела возле моего уха ведьма и пожурила меня, потрепав за щеку.
- Что поделать, - снова вздохнул я. - Я уже месяц не был с женщиной...
- Ладно, на первый раз прощаем, - сказала ведьма.
Где-то с пару минут мы пролежали молча... Я набирался новых сил.
- Екатерина, - позвал я.
- Что, уже?! - обрадовалась она.
- Да...
Прошло часа два - два с половиной. Мы лежали, утомленные, поодаль друг от друга, отдыхая. Приподнявшись на локти, я предложил ведьме:
- А хочешь, я тебе прочту стихотворение?
- Новое? - весело поинтересовалась ведьма в искорках радости.
- Да! - подтвердил я ее догадку.
- Читай!
И я заговорил, снова опрокинувшись на спину, заговорил громко и облегченно и посматривал на почему-то сказочно до сих пор не догоревшую свечу на столе:
Включать сегодня, почему-то,
Электролампу не хочу!
Я запалю огарок, чудо,
Медово-желтую свечу...
Смотрю я влажными глазами,
Как обливается, горя,
Она горячими слезами,
Моя настольная ЗАРЯ!..
Я закончил читать.
Екатерина любила стихи, и сейчас, завороженная, прижалась ко мне.
- Хорошо! - сказал ведьма. - Ты знаешь, а я тебе, пожалуй, скажу одну очень важную для тебя вещь.
- Какую? - спросил я.