– Я тоже здравствую и желаю ему всего хорошего. Передай, Али, ему это.
   – Несомненно, передам.
   За беседой незаметно пролетел час.
   – Спасибо, нам пора, – поднялся Абдула.
   – Куда ты уносишься ночью? Во тьме властвует опасность и злые джинны. Побудь у теплого костра до утра.
   – До утра… Все так мимолетно, и никому не дано знать, что будет утром.
   – Я знаю, что будет утром. Мы проснемся, и караван возобновит свой путь.
   – Ты не знаешь, что будет утром, Али. Это дано знать лишь Аллаху. Или шайтану.
   Абдула крикнул что-то зычное и такое же непонятное. Его слуги встали, прощаясь.
   – Аллах велик! – зычно крикнул Абдула.
   Никто из путников ничего не успел предпринять. Никто не ожидал нападения, так что это была не битва, а кровавая резня. Разбойники без устали орудовали кинжалами и ятаганами, не щадя никого.
   Ужас опустился на землю. Метались в свете костров обезумевшие от страха беззащитные люди, ползали на коленях, умоляя о пощаде, иные пытались сопротивляться, понимая, что пришел их смертный час. Достойная или недостойная смерть косила всех. Те, кто еще недавно разламывал с жертвами лепешки, сейчас рубили без пощады. Суета, крики, ругань, мелькание огней. И в центре всего этого стоял разбойник Абдула – безжалостный и суровый. Недобрая усмешка тронула его губы.
   Али сразу же получил удар сзади и откатился к мешкам. Он мог все видеть, и зрелище наполнило его сердце отчаянием. Ставшая в миг жестокой судьба нанесла ему смертельный удар. И чьими руками! Его родственника, человека, которого он знал с самого детства. Али не мог поверить в это. Этого просто не могло быть.
   Из всех несчастных действенное сопротивление смог оказать лишь долговязый египтянин. Он увернулся от удара ятаганом, могучим взмахом кулака сбил с ног одного разбойника, схватил оружие и вонзил клинок другому нападавшему в живот. Потом снес голову третьему грабителю. Равных ему в бою не было. И неизвестно, чем бы закончилась схватка, если бы однорукий товарищ египтянина, который должен был защищать его спину, не выхватил нож и по самую рукоять не вонзил ему в шею.
   Вскоре все закончилось. На удивление, разбойники не жалели никого – ни женщин, с которыми хорошо можно было позабавиться, ни богатых купцов, за которых можно было получить щедрый выкуп. Летели головы, пронзались сердца, и вот уже нет среди путников живых.
   Тут застывший в неподвижности Абдула очнулся и огляделся. Взгляд его упал на лежавшего без движения Али.
   – Ты жив, Али?
   Караванщик приподнялся и застонал.
   – Зачем, Абдула, ты сделал это? Разве я обидел тебя чем-то? Или когда-нибудь предал тебя?
   – Нет, Али. Я люблю тебя и много лет хранил тебя от напастей. Но есть вещи поважнее!…
   С этими словами он вонзил нож в грудь караванщику. Али исполнилось сорок восемь лет, когда Аллах отвернулся от него.
   Абдула вытер нож, упал на колени рядом с поверженным и прочитал молитву.
   – Мне очень жаль, Али, но я не мог поступить иначе.
   К разбойнику подошел однорукий, единственный оставшийся в живых из каравана, и снисходительно произнес
   – Ты вел себя достойно и заслуживаешь доброго слова.
   – Я знаю.
   Однорукий подошел к мешку, который обронил его товарищ, покопался в нем и извлек древнюю книгу в обложке из дубленой кожи. Бережно полистав, проверяя сохранность страниц, он завернул ее в тряпку и сунул в свою сумку.
   – Дело сделано.
   Потом он шагнул, снял с руки египтянина перстень с хитрой монограммой и приладил его на свой палец…
* * *
   – Откуда ты это знаешь? – негромко спросил Карвен.
   – Откуда? Меня, Магистра Хаункаса, который и раньше знал немало интересных и поучительных историй, не было здесь более десяти лет. Разве за это время я не мог узнать что-то новое?
   – Значит, утерянной книгой Гурта Проклятого все эти годы владел Лагут?
   – Не знаю, получил ли он ее, но вряд ли она так уж помогла ему. Видимо, пророчества в ней касались или грядущих, или прошедших времен.
   – Пожалуй… Наверное, он очень надеялся на нее.
   – Еще больше на нее надеялся Долкмен. Используя знания о будущем, он хотел, и вполне мог бы, подчинить вас и весь Орден своей воле. Или в крайнем случае уничтожить тебя, Карвен, ибо властолюбия в нем не меньше, чем в Лагуте.
   Я ничего не преувеличивал. Действительно, Мудрым казалось, что утерянная книга Гурта Проклятого с самыми неоднозначными и странными из его предсказаний – ключ к всеобъемлющей власти. Немало лет потратил Долкмен на ее поиски, огромные деньги были затрачены на это, и все-таки он напал на ее след. Он послал за ней двух своих самых верных слуг – египтянина и однорукого. Но ни их, ни книги Долкмен не увидел. Позже у него возникли подозрения, что однорукий попросту предал его, а плодами предательства воспользовался Лагут, но подтверждения этому Долкмен не нашел.
   Когда же я подсунул итальянцу перстень и рассказал о его одноруком продавце, это вполне соответствовало тому, что знал Долкмен, поэтому он поверил мне. Мысль о том, что Лагут перебежал ему дорогу и теперь владеет запретной книгой, наполняла Долкмена яростью и страхом, ибо знание пророчества Гурта давало турку существенные преимущества. Тогда Долкмен решил разделаться со своим врагом. И одна из расставленных им ловушек сработала.
   – Карвен, ты можешь отослать меня прочь из аббатства. Можешь заткнуть уши и прикрыть глаза, чтобы не видеть и не слышать очевидного Но представь себе, что я говорю правду, а это истинная правда. Чего тогда будет стоить вся твоя жизнь? И пробьет ли тогда час Трижды Проклятого и Трижды Вознесенного?
   – Говори дальше.
   – Помнишь ли ты убийство чернокнижника из свиты Лагута?
   – Да. Тогда смерть пришла в эти стены.
   – Его убил Долкмен.
   – Зачем ему было мараться о столь незначительную личность?
   – Да потому, что среди близких Лагута чернокнижник был единственным, кто знал, как выглядит подлинный Камень Черного Образа. Убив его, Долкмен мог лгать, и некому было указать на его ложь. Теперь уже не узнать, как он сумел всучить турку фальшивый камень, якобы дающий право безнаказанно убить владельца Жезла Зари, и убедить в его подлинности. Но в ту роковую ночь Лагут перешагнул порог моих покоев, будучи совершенно уверенным, что несет мне смерть.
   – И одним ударом Долкмен избавился бы от обоих – от тебя, и от твоего убийцы, на которого обрушилась бы вся мощь Жезла Зари, – задумчиво произнес Карвен. – Но почему, если это так, Долкмен думал, что Лагут сам пойдет на убийство, а не пошлет кого-то из своих людей?
   – Во-первых, ничто не могло заставить турка расстаться с камнем. Во-вторых, он люто ненавидел меня и не упустил бы возможности самому вырезать мое сердце.
   – Тут ты совершенно прав.
   – Жезл защитил меня, а разъяренный Лагут в последний миг понял, что он поддался на обман, кинулся в смертельную схватку, жаждая смерти Долкмена, и погиб. И я пред лицом Тьмы клянусь, что сожалею об этом, ибо он хоть и не любил меня, но не было исполнено еще Лагутом все то, ради чего он пришел в этот мир…
   Карвен поглаживал пальцами бархатную подушечку, глядя куда-то в одну точку. Я терпеливо ждал, пока он оценит мои слова и придет к какому-то выводу.
   – Признаюсь, ты выдумал любопытный рассказ. И твои умозаключения по поводу происшедших событий увлекательны. Но и только. Почему я должен верить тебе? Твой хитрый нрав известен всем. И правдивость никогда не относилась к числу твоих добродетелей.
   – Ну а это что такое? – Я вынул из кармана Камень Черного Образа и бросил на стол.
   Аббат взял камень и присмотрелся к нему.
   – Похож на Черный Образ. Откуда он у тебя?
   – Лагут держал его в руке. Другая его рука сжимала занесенный надо мной кинжал.
   – Это не доказательство правдивости остальных твоих слов.
   Я бросил на стол кожаный мешочек.
   – А это что? – спросил Карвен.
   – Это твоя смерть, брат. Что подумал бы ты, если бы я сказал, что этот яд Долкмен дал мне, чтобы убить тебя.
   Карвен высыпал немного порошка на поднос, потом поднял на меня глаза, в которых был лед.
   – Не слышу ответа… Не хочешь ли ты сказать мне, что я лгу. Ведь это зелье – старый рецепт Лагута, который был уверен, что о нем неведомо никому. Но о нем знаю я и знаешь ты. Сильный, беспощадный яд, случайно изобретенный предками Лагута. Ты бы решил, что я договорился с Лагутом, чтобы утопить Долкмена в море лжи и оговоров. И тогда коли ты действительно владеешь истинным Черным Образом, то просто убьешь меня, ибо коварство и интриги сейчас, как никогда, противопоказаны Ордену.
   – Это опять твои домыслы.
   – Я прав или нет? Ты мог бы подумать так?
   – Ты прав, и я подумал бы именно так
   – Долкмен все рассчитал точно. Если я предам его – погибну. Если я употреблю яд по назначению и отравлю тебя, он тоже ничего не теряет. Ты надоел ему. Ему не нравятся оковы, которыми ты, Мудрый, по праву Хранителя Сокровищ ограничиваешь его устремления. Ему не нравится думать лишь о благе Тьмы. И ему ох как хочется быть всем. После твоей смерти он нашел бы способ расправиться и со мной, хоть это трудно из-за Жезла Зари.
   – Опять пустой разговор!
   – Так тебе нужны еще доказательства? Ты напрасно не веришь моим словам. Они убедительны, и ты знаешь это. Доказательства будут. Хитрый итальянец придет к тебе сам и принесет их. Если ты, конечно, согласишься на невинную хитрость.
   Аббат выслушал мое предложение и с внезапной яростью, которую от него трудно было ожидать, опустил свой кулак на стол. Кувшин, стоявший на подносе, подпрыгнул и опрокинулся, из него потекло красное, как кровь, вино, заполняя поднос словно ритуальную чашу в миг жертвоприношения.
   – Я сделаю то, что ты просишь, Магистр. Ибо живет во мне надежда. Но если я ошибусь в тебе, тогда берегись, Хаункас. Берегись…
* * *
   Следующий вечер мне опять пришлось провести с Карвеном. В нашей неторопливой беседе ничто не напоминало о вчерашних страстях и спорах. Разговор был приятный и неторопливый.
   – Сейчас это кажется непостижимым, но, до того, как проникнуться истинной верой, я вполне искренне поклонялся триединому христианскому богу, – Карвен тяжело поднялся.
   Он подошел к большому сундуку в углу комнаты и начал копаться в нем. Этого времени мне хватило на то, чтобы всыпать порошок в его кубок. Белое вещество растворилось в славном бургундском без следа и пузырьков.
   Мудрый Карвен нашел то, что искал, и положил этот предмет передо мной. Это был большой серебряный с эмалью крест
   – Я получил его из рук епископа Лотарингского. Давно это было. Как глуп и несмышлен я был в ту пору, как смешно выглядел тогда Я всерьез намеревался служить беспомощному и жалкому, распятому грязными и злобными рабами богу. Но я родился под другой звездой. Все было уже написано в книге Судеб. И кем бы я ни удосужился стать – купцом или нищим, философом или мореходом, – должен был настать тот день, когда Истина предстала бы передо мной во всей своей грандиозности.
   – И она предстала? – спросил я.
   – Она явилась ко мне в образе странника. Однажды в ненастную ночь ко мне постучал оборванный, но преисполненный гордости и величия путник. Я не мог отказать ему в крове и еде. Он прожил у меня день, неделю. Ненавязчиво, шаг за шагом, повел он меня по темному коридору, открывая одну за другой потайные двери. Он начинал с малого, вел меня по пути знания медленно и уверенно. То, что раньше виделось мне непоколебимым, представало зыбким. А то, что, казалось, рассыплется от дуновения ветра, оказалось на самом деле твердым как сталь. Новые горизонты, новая правда. У меня было чувство, что я знал все это и раньше. Мне казалось, что я не учу новое, а после долгого сна вспоминаю забытое. И однажды я узнал, кто есть мой гость. К тому времени взор мой был открыт и я был уже достаточно разумен, чтобы не испугаться и не возмутиться, а отдаться на волю той силы, частью которой предстояло стать и мне надо сказать, что наставник мне достался лучший из смертных.
   Рассказ Карвена был довольно занимателен Да, волею высокого промысла мы отданы Богу или дьяволу, и обязательно придет такой час, когда станет ясно, кому ты обязан жизнью и что предстоит тебе совершить в подлунном мире. Однако касается это лишь избранных. Большинство же людей слабы духом, на них нет печати судьбы. Они с готовностью одновременно служат и Свету и Тьме, одной рукой множа зло, а другой пытаясь сеять добро.
   – Кто он был?
   – Ты спрашиваешь, кто мой наставник? Великий маг и звездочет Судгар Непокорный Чему же ты усмехаешься, Хаункас? Неужели тебе знакомо это имя? Я знаю, что знакомо. Он, выстоявший во многих боях, погиб в огне, которым был объят Орден не без твоего участия.
   Я попытался припомнить, что мне рассказывал Адепт о событиях, когда стараниями Хаункаса Орден погрузился в междоусобицу.
   – Меня еще долго будут попрекать этим недоразумением, которое произошло больше десяти лет назад. Полно, брат мой, я никого не убил тогда сам, – небрежно махнул я рукой. – Кроме Эразма Любвеобильного, который хоть и был Мудрым, но вместо служения долгу был больше занят интригами и своим гаремом. Остальные же сами вцепились друг другу в горло. И Судгар погиб, пытаясь помешать тому, чему помешать был не в силах, поскольку, несмотря на выдающийся ум и знание природы и людей, не мог понять одного…
   – Что не мог понять великий маг?
   – Скрадывая безделье и борясь с зевотой, я несколько дней провел в хранилище знаний. Там не только смог вспомнить то, что знал когда-то, но и узнал много нового. Ведь такие катастрофы, когда Мудрые, Магистры и челядь Ордена, будто ядовитые тарантулы, жалят друг друга, а в самые ответственные моменты Орден оказывается на грани самоуничтожения, происходят в среднем раз в столетие. Находишь ли ты этому объяснение?
   – Да. Мы не раз подвергались козням наших врагов, чьи методы порой настолько походят на наши, что у меня возникают сомнения, а не порождение ли мы одной силы? Нередко нас мешали внутренние склоки и неспособность найти взаимопонимание между братьями.
   – Именно так. Разрушение заложено в природе Силы. Честолюбие, коварство, интриги – это лишь инструменты, с помощью которых Сила воцаряется в мире. И глупо рассчитывать на то, что инструмент сей не будет обоюдоостр и в мире, и внутри Ордена.
   – Ну и что?
   – Орден вполне закономерно раздирается самолюбием, тщеславием и жаждой власти, злостью и ненавистью, которые точат всех, даже Мудрых Таков закон. Такова природа Тьмы, и разве следует ей противиться?
   – Может быть, в мыслях твоих есть зерно, но истина вряд ли уложится в эти тесные рамки. Братья скованы единой цепью, спаяны единым стремлением, выделены Силой из болота, в котором копошится остальное неразумное человечество.
   – О, Карвен, ты тоже любитель играть словами. Но ты знаешь, что все не так. А не удивляло тебя, что Орден, опутавший всю Землю, влияние которого простирается на огромное количество людей и гигантские расстояния, несмотря на самые тяжелые потрясения, не развалился на куски, не распался, не ослаб?
   – Не удивляет, ибо с нами Сила Его.
   – Ты же знаешь, Мудрый, Сила должна быть проявлена здесь, в материальном мире, Сила должна иметь своих носителей. Без людей даже Камень Золотой Звезды не более чем обыкновенный булыжник. Именно такова цель Ордена – проявить не проявленное. И именно поэтому за десять тысяч лет он должен был бы рассыпаться в прах.
   – Ты поражен тлей неверия. Твоя дотошность не делает тебе чести, Магистр… Хорошо, что следует из твоих слов?
   – Следует то, что мы проводим время за кубком бургундского и задаем друг другу вопросы, на которые не знаем ответа, – рассмеялся я. – Давай лучше выпьем, Карвен. Поднимаю, по светским правилам, кубок за то, чтобы сбылось все, о чем мы мечтаем и чему суждено сбыться.
   Глотая терпкое вино, я искоса поглядывал на аббата. Он поднес свой кубок к губам, пригубил вино, распробовал, поморщился, будто почуяв что-то неладное, потом проглотил содержимое одним махом.
   Мы посидели еще несколько минут, перебрасываясь малозначительными фразами.
   – Старость, – неожиданно вздохнул Карвен, поведя плечами так, что хрустнули суставы. – Когда-то я мог выпить сколько угодно, но годы вынуждают меня довольствоваться малым. Что-то я нехорошо чувствую себя.
   – Вино не крепкое, но ударяет в голову.
   – Пожалуй, что так. Доброй ночи. – Карвен задышал чаще, его лицо стало приобретать синюшный оттенок. И тут в его глазах появилось подозрение.
   – Доброй ночи, Мудрый. Мне жаль, что так вышло. Прощай.
   – Ты… – В эту секунду он понял все и дико уставился на меня, язык уже почти не слушался его. – Ты отравил меня?
   Он попытался встать, уперевшись дрожащими руками о стол. Это усилие истощило его силы, и он упал, уронив голову в ладони, а потом повалился на пол.
   – Мы встретимся в новом круге, Карвен. И ты не будешь держать на меня зла.
   В соседнем помещении, как всегда, грелся у очага горбун и играли в «кости» монахи, которые должны были охранять Мудрого днем и ночью.
   – Мудрый просил не беспокоить Он вздремнул и не хочет, чтобы его покой был нарушен кем-то
   Старший телохранитель кивнул и вернулся к игре. Перед ним уже была груда монет – ему везло.
   Теперь нельзя терять ни минуты. Я чуть не бегом спустился в подвал, ведущий в библиотеку. Вот и нужное место Я нажал на камень – открылся черный проход, из которого потянуло сыростью.
   Я готовился основательно и не один раз обшарил эти мрачные, со склизкими стенами потайные ходы Сеть их была сильно разветвлена, и, в случае если враги возьмут монастырь с боем, чего пока никому не удавалось, братья могли бы продержаться здесь сколько угодно. Никто, кроме аббата, колдуна, а теперь и меня, не был знаком с расположением всех ходов-переходов.
   Я задел лицом паутину и, выругавшись, стряхнул ее. Где-то внизу капала вода Я протиснулся в проход, справа была келья с узким окошком, около которого лежала истлевшая, человеческая рука. Видимо, этот человек в последний свой миг пытался выбраться, кулаками разбить камни, но не смог Кто он был-отшельник, пленник ли, – теперь уже не узнаешь.
   Поднявшись по каменной спиральной лестнице, я добрался до нужного места Отодвинув заслонку, приник глазом к отверстию и смог с трехметровой высоты обозревать все, что происходит в комнате аббата. Тот, кто делал глазок, знал толк в своем деле Из комнаты заметить наблюдение было почти невозможно. Глазок скрывался в медном барельефе, изображавшем библейский сюжет.
   Я чуть было не опоздал. Долкмен уже находился в комнате, где очутился благодаря тем же потайным ходам. Еще несколько минут назад он стоял на этой же площадке у этого же глазка и украдкой, с ощущением, что все-таки одержал верх, обманул всех, вышел победителем, наблюдал за мной и Карвеном, терпеливо подслушивая наш разговор и взирая на то, как белый порошок растворяется в вине.
   Итальянец прошелся по комнате, прислушался к какому-то звуку, взял кубок, посмотрел в него, поставил на место и рассмеялся. Он нагнулся над распростертым телом Карвена, провел ладонью над его лицом, определяя, действительно ли тот мертв, нет ли дыхания.
   – Загнулся все-таки, земляной червяк. – Он пнул тело ногой и рассмеялся.
   Некоторое время он колдовал над обшитым медью, изумительно инкрустированным разными видами дерева и камня сундуком. Наконец сумел нашарить нужную пружину, и сбоку отъехала панель, за которой был небольшой тайник, где Карвен хранил самое ценное. Долкмен вынул лежащие там вещи: крупные и дорогие бриллианты, браслет со змеей и солнцем. Он кинул их на стол и снова запустил руку в нишу. Теперь ему удалось найти то, что искал. Он сжал в руке камень, и выражение его лица при этом было таким же, когда он рубился с турком. Неистовство и ожесточение были в каждой черточке его лица, в каждом изгибе его губ.
   – Все-таки Черный Образ был у него!
   Пора было начинать действовать. Момент пришел.
   Я спустился по ступенькам, протиснулся в тесный проход. Впереди мерцал слабый свет. Дверь в комнату аббата Долкмен не закрыл, чтобы при возможности быстрее исчезнуть.
   Как я уже говорил, годы странствий и скитаний развили во мне немало способностей, среди которых было умение почти бесшумно передвигаться. Я подобрался к открытой двери. С этой позиции я вновь мог видеть Мудрого. Он был теперь от меня всего лишь в нескольких шагах. Обернись назад, Долкмен вполне мог бы увидеть меня.
   Итальянец подошел к столу, на котором догорала свеча, и поднес свою добычу к свету, чтобы повнимательнее рассмотреть ее.
   – Проклятие, – выдавил он и сжал камень в кулаке. Вслед за этим последовали выражения, которые я вряд ли решусь повторить в приличном и достойном обществе.
   Я выступил из тьмы и насмешливо воскликнул:
   – Ты прав, брат. Это не Черный Образ. Ты попался на тот же крючок, на который сам хотел поймать Лагута.
   – Я?! Да… – Глаза его готовы были выкатиться из орбит. – Я убью тебя! Плевал я на твоей Жезл1 Мы будем вместе гореть в аду!
   Рука его охватила рукоять длинного кинжала толедской стали, который он постоянно носил с собой. Ярость его была так велика, что в этот миг он готов был отдать свою жизнь за наслаждение увидеть мой труп
   Брат Долкмен, быстрый и опасный, как дикая кошка, бросился на меня Как ни проворен я был, мне стало ясно, что я не успею отразить его удар. Я даже не успевал выхватить свой нож. Единственное, что я мог еще сделать, – отступить назад и хлестнуть его по лицу полой длинного плаща, который так хорошо скрывал в темноте мою фигуру.
   Долкмен отпрянул, и лезвие его кинжала рассекло воздух. Потерял он всего лишь секунду, но ее хватило на то, чтобы нож Магистра Хаункаса, с ручкой, отделанной драгоценными камнями, где изумрудная змея обвивала рубиновое красное солнце, вошел ему в живот.
   Нечеловеческий рев огласил комнату. Долкмен, всесильный Мудрый, сеятель зла, как карты тасовавший графов и королей, один из истинных властителей мира, протянул руки, пытаясь схватить меня, сделал два шага и рухнул всей массой на каменный пол.
   Едва его горло исторгло последний стон, ветер, упругий, вещественный, будто сотканный не из воздуха, а из морской воды, прошел по помещению, прошелестел по углам, поиграл с огоньком свечи. Раздался треск и грохот. Бронзовый герб ордена, висящий под потолком, раскололся надвое и упал. Душа Мудрого металась по помещению, стараясь, прежде чем устремиться на большой круг, найти и покарать обидчика, но Долкмену это не удалось – ведь мертвым не дано власти над живыми.
   Я обернулся и увидел, что Карвен, оставшийся до этого неподвижным, пытается приподняться.
   – Магистр… – выдавил он.
   Я склонился над ним, помог ему присесть, влил ему в рот из фляги, которую всегда таскал с собой, живительного эликсира.
   Карвен и не думал умирать. Вместо яда я всыпал ему в кубок порошок, который, не нанося вреда здоровью, обездвиживает тело, и всякий смотрящий на него посчитает, что сей человек умер. За день до этого Орзак весьма умело предложил Долкмену заключить союз и заявил, что чувствует – Хаункас собирается что-то предпринять против аббата. Пересказывать придуманную нами сказку долго и ни к чему, но Долкмен был одурачен и убежден, что я решился-таки разделаться с аббатом. Еще Орзак сказал ему, что Черный Образ находится у Карвена, и хранит он его в своем сундуке. Так хитрость итальянца обратилась против него. И так я победил Долкмена«
   Да, я победил двух Мудрых! Я смог сделать это! Ликование и восторг охватили меня. Я опять оказался умнее и сильнее их. О, как восхитительно было ощущение рушащихся под твоими ударами стен, ощущение силы!
   Карвен пришел в себя и тер виски, согнувшись на коротком неудобном ложе И сейчас я видел, что он действительно стар. Аббат откинулся на спинку стула, вперив в меня холодный взгляд:
   – Ты убил его, Магистр… Зачем? – он говорил с трудом, язык еле ворочался.
   – После всего происшедшего тебе все еще не хватает свидетельств его вины?
   – Хватает. Но Мудрый должен быть осужден пред Камнем Золотой Звезды.
   – Конечно, – кивнул я. – Но я оборонялся.
   – Ты все подстроил так, чтобы прикончить его.
   – Ты можешь думать, как тебе угодно.
   – Теперь остался я один. Я и камень. Это тяжело.
   – Нет, нас осталось двое.
   – Нас будет двое. Если тебе удастся пройти через Первые Врата.
   – Нас будет двое… Когда я пройду через Первые Врата.
   – Ты самоуверен. Может быть, тебе это удастся и ты получишь свое имя. Но ты не имел права убивать Мудрого.
   – Ты так считаешь? – я улыбнулся снисходительно. – Нет, я имел право. Ты же знаешь, Мудрый, что Кармагор – это я!
   Карвен нахмурился, и взгляд его уперся в пол Неуместное чувство гордости переполняло меня. Мне казалось, что во мне играет мощь, готовая перелиться через край. И эта роль противна мне. Ну а если… Нет, это просто невозможно!… Но новая мысль все глубже проникала в меня, подобно отравленной стреле, и яд будто струился по моим жилам. Может, действительно есть резон в служении Тьме? Может, это и есть истинное чувство освобождения? Может, действительно мне суждено стать Кармагором?! А вся прошлая жизнь, – жизнь добропорядочного христианина, добродетельного лекаря была лишь маской. И в час Черной Луны Фриц Эрлих станет Кармагором, властелином мира и вершителем судеб человеческих.
   Я ощутил на себе взгляд Карвена. На миг на лице аббата появились испуг и почтение.
   Я все-таки пробил броню его равнодушия. Было в этот миг во мне что-то такое, что рассеяло его сомнения. Он видел в моем лице сбывшиеся надежды, грядущую власть Трижды Проклятого и Трижды Вознесенного, пред глазами его стояли неисчислимые полчища сатаны, которые я приведу на эту землю, и по мановению руки моей они рванутся в страшную и беспощадную битву за этот мир.