Всё рано или поздно заканчивается, закончился и этот развесёлый лес, я благополучно вышел на край обещанной поляны. Поляна действительно оказалась немаленькой. Да и не поляна это вовсе была, а настоящая луговина, поскольку она только с трёх сторон была окружена лесом, а на юге терялась в просторе, который ограничивался только ничего не ограничивающем горизонтом.
   Шест-ургу я увидел сразу: выцветшая, уже непонятно какого цвета тряпка приветственно реяла на его подрагивающей от ветра верхушке. Разгребая ногами и руками пожухлое, но ещё плотное разнотравье – страшную своими ожогами купину неопалимую, осоку, иван-чай, борщевик, душицу, прочие всякие травы-муравы, я пошёл на этот знак и, перейдя луг от леса к лесу, как яхта залив – от берега к берегу, обнаружил на той стороне что-то вроде туристической стоянки. Имелся там навес из почерневших от времени и непогод, но ещё крепких жердей, под ним грубо сколоченный стол и чурбаны-стулья, невдалеке – обложенное валунами кострище. Над мокрыми угольями стоял самопальный треног с обгорелым солдатским котелком. Котелок был до краёв наполнен дождевой водой. По воде плавали сосновые иглы.
   Сообразив, что пришёл туда, куда послали, я кинул сидр на стол, уселся на чурбан и стал ждать. Делать это было нескучно и невесело. Мыслей не было. Вернее была одна грустная, но она застыла как река зимой, и не хотела думаться. И она сама не хотелась думаться, и я не хотел её думать. Такая у нас обоюдная лень с ней случилась к взаимному удовольствию. Если по уму, нужно было бы, конечно, не сидеть сиднем, а наломать дровишек, развести костёр и обсушиться, потому как ноги промокли по самое ни могу, а в ботинках откровенно хлюпало. Но я на эту неприятность забил. Когда же стал озноб колотить, просто достал сигареты и закурил. Две выкурил, третью не успел. Только огонёк высек и к кончику поднёс, раздался такой громкий хлопок, будто где-то рядом взорвали взрыв-пакет. Обратив взор в ту сторону, откуда пришёл звук, я увидел, что возле шеста возник даже не из воздуха, а просто из ничего всадник на резвом жеребце, масть которого можно было бы назвать вороной, если бы не имел он рыжих подпалин вокруг глаз и в районе крупа с правой стороны. На голове всадника сидела чёрная папаха с красной полосой. И бурка, что покрывала его плечи, тоже была чёрной. Ни винтовки за спиной, ни шашки в плечевой портупее я у него не увидел. Сама портупея была, а вот шашки в ней – нет. И вот именно отсутствие шашки, почему-то убедило меня в том, что я вижу перед собой Лёху Боханского, которого до этого видел всего несколько раз, да и то мельком.
   Легко, что говорится по-молодецки, выпрыгнув из седла, коня Лёха привязывать к шесту не стал, хлопнул его ободряюще по холке, дескать, давай пасись, и сразу направился ко мне. Шёл небыстро, но и не медленно. На лице ни радости не промелькнуло, ни огорчения. А когда подошёл, не поздоровался, но и прогонять не стал. Присел напротив, предусмотрительно подложив под зад папаху, какое-то время глядел исподлобья, потом сказал:
   – А ты, дракон, не изменился почти.
   – Про тебя, Алексей Батькович, такого не скажешь, – подхватил я его запанибратский тон. – На первый взгляд – пацан пацаном, даже вон чубчик по-прежнему без единого седого волоса, а приглядишься…
   – Старик?
   – Угу, старик. Натурально. Не ведал бы, что это ты, не признал бы. Хотя ты же теперь великий. У великих, говорят, душа с телом так перемешены, что и не понять, где душа, а где тело. И когда смотришь на великого, не факт, что видишь именно то, что видишь. Ведь так? Или врут?
   Видимо, мой интерес к этой теме показался ему несерьёзным, а может, и сама тема была для него столь мелкой, что не заслуживала слов. Как бы там ни было, он ничего мне не ответил. Покосился на мешок и сам спросил:
   – Скажи, дракон, а Белов мне курева часом не передавал?
   – Откуда знаешь, что это он меня сюда притащил? – спросил я, потянувшись к мешку с харчами.
   – Кроме него про это место никто не знает. Теперь вот ещё ты.
   – Не рад?
 
Он вновь промолчал.
Развязав тугой, связанный сильными ручищами Бори Харитонова, узел сидра, я выставил на стол гостинцы: медицинскую банку спирта, буханку "Бородинского", шмат сала, пачку чая со слоном на этикетке, коробку разноцветного рафинада, три упаковки сигаретного табака "Taste Mocca Mint" и не очень свежий номер "Коммерсанта". Потом кинул пустой мешок под стол и сделал приглашающий жест рукой:
 
   – Прошу.
   – Благодарю, – кивнул Лёха.
   Первым делом он вырвал от газеты кусок, тем самым на веки вечные отделив хитро-мудрого госсекретаря Райс от мудро-хитрого министра Лаврова, разодрал пачку табаку, быстро скрутил "козью ножку" и закурил с видимым удовольствием. Я тоже закурил. Только свои фабричные, разумеется. Какое-то время мы курили молча. Я ничего не спрашивал, потому как толку спрашивать, если ничего не отвечают. А Лёха просто наслаждался кофейным ароматом дорогого, а главное настоящего, ни наколдованного, табака и, видимо, не хотел ломать кайф. Но когда от самокрутки осталась одна треть, пришелец из Запредельного всё-таки нарушил тишину. Вспомнив об этикете, спросил, не заинтересовано, но вежливо:
   – Как оно, дракон?
   – По-разному, – втерев бычок в каблук, ответил я. – Жизнь – как арбуз. штука полосатая. Но в целом – ничего. А у тебя как?
   – Тоже ничего. Строю помаленьку в силу своего разумения и умения новый справедливый мир.
   – И что, вытанцовывается?
   – Слава Силе.
   – Забавно, наверное, себя демиургом ощущать? – спросил я безо всякой иронии.
   – Ответственно, – ответил он очень серьёзно. После чего показал самокруткой на банку: – Ну что, дракон, отметим встречу?
   – Само собой, – отозвался я с готовностью.
   Тут же сдвинул кружки, вырвал зубами из банки резиновую пробку и, сверяясь с выпуклыми рисками на стекле, разлил по сто. А Лёха тем временем, вытащив из-за голенища широкий черкесский кинжал, ловко порубал хлеб и сало. Затем взял одну кружку, понюхал и спросил:
   – Шило, что ли?
   – Шило, – подтвердил я.
   Покачав обескуражено головой, он поднялся, дошёл до кострища, снял с крюка и принёс котелок. Плеснул воды в свою кружку, быстро накрыл её ладонью и передал котелок мне. Не имея привычки спирт разбавлять, я поставил котелок на стол.
   – Даже запивать не будешь? – удивился Лёха.
   – Занюхаю, – ответил я храбро. И поднял кружку: – Ну что, Алексей Батькович, будем здоровы?
   – Будем, – пообещал великий.
 
Мы чокнулись и выпили.
Лёха закусил солидным бутербродом, а я быстро заткнул отдачу пахучею горбушкой. Затем мы какое-то время прислушивались к себе, ждали, когда расползётся жар по венам, а когда колокольчики зазвенели, пошёл и разговор.
 
   – Что-то от тебя, дракон, Силой тёмной веет, – заметил Лёха. – Неужели в тёмный стан переметнулся?
 
Я обиженно фыркнул:
 
   – За кого ты меня держишь, Алексей Батькович? Нет, конечно. Просто в кармашке артефакт чужой лежит. Вот и вся разгадка.
   – Стало быть, по-прежнему с нечистью воюешь?
   – Это обязательно. Кому-то ведь надо этот мир улучшать.
   – Ты только шибко-то не старайся. А то оно ведь как: чем его бойчее улучшают, тем он гаже становится.
 
Сообразив, куда он клонит, я строго погрозил ему пальцем:
 
   – Ты, Алексей Батькович, пончик-то с булочкой не путай.
   – Что имеешь в виду? – прищурился великий.
   – Не гоже с больной души на здоровую грех перекидывать.
   – Это чья же больная-то? Моя?
   – Ну а то чья же. Твоя, конечно. Даром, что ли, свалил отсюда так резко.
   В такой неприкрытой дерзости был, конечно, определённый риск, но я посчитал его оправданным. И. надо сказать, не ошибся. Лёха ничуть не обиделся, воспринял мою откровенность как должное, и только одно спросил:
   – Осуждаешь, дракон?
   – Зачем? – пожал я плечами. – Каждый в своём праве. Да и кто я такой, чтоб великого осуждать? Нет, я не осуждаю твой поступок. Но я его и не одобряю. Уж извини.
   То ли Лёха не так меня понял, то ли я выразился не совсем ловко, но великий зачем-то стал оправдываться.
   – Я же, дракон, не просто так сбежал, – сказал он, отведя в сторону глаза. – Я мечту осуществил заветную, новый мир построил с нуля. Мир, в котором нет зла, хулы и горя. Понимаешь?
   – Чего ж тут не понять. Понимаю, конечно. Только скажи, почему ты сюда постоянно возвращаешься, если у тебя там всё так замечательно?
   – Почему? А потому что… Разливай.
   В этот раз я налил по сто пятьдесят. Великий последовал моему передовому опыту, и свой спирт бадяжить не стал. Тосты мы друг другу простили, просо молча чокнулись и дёрнули. Поморщились, как положено, покрякали, а затем Лёха, мастеря себе ещё одну самокрутку, продолжил прерванный разговор:
   – Такое дело дракон. Мир, что я там учудил, преотличный, доложу я тебе, мир. Ни печалей житейских его обитатели не знают, ни страданий душеных, ни болезней телесных. Ничего такого. И солнце там… – Он ткнул уже изготовленной "козьей ножкой" в тяжёлое небо. – Такого вот непотребства сроду у меня там не бывает. Не допускаю. Слежу.
   – И трава там у тебя зеленее, – хмыкнул я. – И вода мокрее.
 
Лёха сунул сигарету в зубы, умело сдвинул её в угол рта и пьяно кивнул:
 
   – Да, представь себе, мокрее. Всё у меня там вот так вот. – Он оттопырил и показал мне большой палец. После чего, внезапно помрачнев лицом, оторвал этот большой палец с характерным хрустом и отбросил в сторону. – А только счастья нет. И любви никакой нет. Пустота одна.
   – Забавный ты, Алексей Батькович, всё-таки человек, даром что великий, – сказал я, с живым интересом наблюдая за тем, как быстро отрастает из его рваной раны новый палец. И с лёгкостью слегка опьяневшего существа стал выдавать на-гора прописные истины: – Откуда счастью взяться там, где горя нет? А любви как вырасти без ненависти? Ты сам-то рассуди. Идеал, он только в уме штука живая и тёплая, а на практике – мёртвецкий хлад. Отчего, скажи, предки ваши из райских кущ улизнули? Дураки, думаешь, были? Отнюдь. Счастья захотели, вместо сытости тупой. Да они и людьми-то только тогда по-настоящему стали, когда взяли на душу первородный грех. Да? Нет?
   По лицу великого ничего не было видно (ни нам смертным читать лица великих), но я прекрасно понимал: произношу вслух то, что он и без меня прекрасно знает. Уже тысячу раз он всё это обдумал бессонными ночами. И понимает в тысячу раз всё лучше меня. Во всех нюансах и подробностях понимает. Только вот беда – понимать-то понимает, однако поделать уже ничего не может. Застрял в тупике. Увяз. И видя, какая жестянка корявая из мечты вышла, убегает от неё на время, дабы, как справедливо отметил высший маг Сергей Архипович Белов, грешного здешнего воздуха чутка хлебнуть.
   Так я полагал ничтоже сумняшеся. А спустя несколько секунд Лёха и сам это подтвердил, сказав с печалью вселенской в голосе:
   – Так и есть, дракон. Так и есть. Прав ты. И по существу прав, и по-всякому. А только что тут теперь поделать? Ничего не поделать. Что сделано, то уже сделано. Ни мерзости же туда здешней подпустить.
   – Почему бы и нет? – воткнул я откровенно.
 
Лёха поморщился:
 
   – А какая тогда разницы между этим миром и моим будет?
   – Никакой. И пусть.
   – Хм, пусть… Скажешь тоже. Выйдет тогда, что я напрасно столько лет…
   – А так, что ли, не выходит?
 
Лёха вздрогнул и удручённо закачал головой:
 
   – Под дых ты меня, дракон. Со всей дури под дых.
   – Не убивайся, Лёха, не раскисай, – попытался я как-то сгладить свою хмельную дерзость. – Всякий опыт, он же не напрасен.
   – Тебе, дракон, легко говорить. Ты-то вон…
   – А что я? Думаешь, Алексей Батькович, у меня жизнь шоколад?
   – Что шоколад, не думаю. Но ты хотя бы уверен в том, что пыхтишь не напрасно.
   – Зря ты так думаешь, – сказал я. – Зря. Есть, конечно, ситуации, когда предельно понятно, что делать и чем это в итоге обернётся. Сам погибай, например, а товарища выручай. Раненых с поля боя обязательно выноси. Подонку руки не подавай, а если взбесится, к миру принуждай непропорциональной силой. Не стучи, не подставляй, не подстрекай. Стариков, детей, женщин в спасательные шлюпки сажай первыми. Ну и прочая, прочая. Здесь всё ясно. Предельно. Делай так, и молодец. – Я вытащил новую сигарету, прикурил от протянутой дрожащей самокрутки и продолжил: – Но бывают, Алексей Батькович…
   – Петрович, – впервые за всё время беседы удосужился поправить меня Лёха.
 
Приняв его поправку к сведению, я кивнул и продолжил мысль:
 
   – Но бывают, Алексей Петрович такие моменты, когда не понять ничего. Делаешь так – хорошо, делаешь противоположное – и тоже вроде неплохо. Или, бывает, не вмешаешься – подлец подлецом, а в другой раз в такой же ситуации вмешаешься – всё одно подлец. Вот тут и начинаешь чуять под ногами зыбь, а сердцем – бездну. А иной раз…
   Тут я сообразил, что меня несёт куда-то не туда, потому что уже говорю не я, а спирт во мне, помотал головой и волевым решением подвёл черту:
   – Ладно, проехали. Не буду ныть. И ты не ной. Перестань себе голову морочить несбыточным, закрывай лавчонку, и возвращайся. Нам в Городе порядочный великий позарез нужен.
   – Давно бы вернулся, – уверил Лёха. – Но как подопечных бросить? Что с ними будет?
   – Что будет, то и будет, – рубанул я с плеча. Потом похлопал ладонью по столешнице и сказал: – Этот вот мир давно бог покинул, ничего, крутится всё как-то само собой. И твои подопечные без няньки уж как-нибудь справятся. Вот посмотришь, они ещё там без тебя коллайдер андронный соорудят, чтоб доказать научно, что тебя не было никогда. Так что давай изживи тоску пастуха по овцам, доверься низовому действительному уму и возвращайся. Будешь здесь моральным примером смягчать нравы людские.
   – С кондачка такое не решишь, – растягивая слова, сказал Леха, – тут подумать надо.
   – А чего тут думать? Нечего тебе в Запредельном делать. Факт.
   – Я дракон, вообще-то, не в Запредельном обитаю, – вдруг ошарашил меня великий
   – Да? – озадачился я. – А где? Подожди, дай сам догадаюсь. На другом лоскуте Пределов?
   – Вот именно, что на другом. На совершенно другом.
   – А мне говорили…
   – Думают, что Запредельное на самом деле существует, вот и говорят.
   Тут я окончательно впал в ступор и вышел из него не сразу. А когда вышел, спросил:
   – А что, разве Его нет?
   – Нет, – как отрезал Лёха. И помолчав значительно, стал разъяснять: – Тут ведь как. Профаны думают, что есть только Пределы. Посвящённые верят, что кроме Пределов есть ещё и Запредельное. Высшие маги уверены, что на самом деле есть только Запредельное, а никаких Пределов нет. А великие…
   Я тормознул Лёху энергичным жестом гаишника, и сам закончил логический ряд:
   – А великие знают, что никакого Запредельного нет, есть только Пределы. Так, что ли?
   – Вот именно, – утвердил мою версию великий. – Умный ты дракон. Уважаю.
   – Я, Алексей Петрович, не умный, я догадливый.
   – Всё равно уважаю.
   – Это сколько хочешь. Только скажи, а чем же в таком случае великие маги отличаются от профанов?
   – Только одним, – сказал Лёха и показал мне указательный палец.– У них ещё есть выбор, а у нас его уже нет. Они-то Силы не знают.
   – Та-а-ак, – протянул и хлопнул я себя по коленкам: – Без бутылки тут не разобраться. Разливаю?
   – Погоди, – остановил меня Лёха. – Дай сначала скажу, что там у тебя на руке накарябано. А то вырублюсь, будешь потом скакать как лось подбитый.
   Понятно дело, что от великого при встрече можно ожидать чего угодно, в том числе и разгадки твоих истинных намерений, и я к подобным фокусам был внутренне готов. Но всё равно его проницательность меня потрясла. Всегда потрясает. К такому ни привыкнуть, ни подготовиться нельзя.
   – Выходит, ты в курсе, зачем я пришёл? – смущённо выговорил я.
   – Обязательно, – кивнул Леха. – Как никак великий, а не кукла самоварная.
   – Честно говоря, я боялся, что упрашивать тебя придётся.
   – Это я уловил. И, как понимаю, подпоить решил, чтоб сподручнее было дело обстряпать?
   Это было неправдой. Вернее – не совсем правдой. Поэтому я поводил пальцем перед его носом:
   – Нет, друг разлюбезный, всё не так. Не подпоить я тебя решил, а расположить.
   – Эх, плохо ты меня дракон знаешь, – легонько, по-дружески ткнул Леха меня кулаком в лоб.
   – Я тебя вообще не знаю.
   – Ну-у-у! Пошёл из лога в степь.
   – Правда, не знаю.
   – Ладно, узнаешь ещё, чай не последний день на свете живём.
 
Подёргав себя за лацкан куртки, я спросил:
 
   – Ну и что, мне шкурку скидывать? Или как?
   – Не нужно, – мотнул Лёха головой. – Ты ж не у лекаря на приёме, я и так всё вижу. То, что там написано, на здешний язык можно так перевести: "Жду тебя, дракон, в том самом месте". Всё.
   – Это как понять?
   – А чего тут не понять? Ясно же всё. Как божий день ясно. Ждут тебя где-то, дракон. Ожидают.
   – Понимаю, что ждут. Не понимаю, где ждут. Что это за место такое – "то самое"?
   – Ну, брат, это ты давай у себя спрашивай. Тебе написано, значит, адресок знаешь. Тут я тебе не помощник.
   – А кто меня ждёт, там не написано? Подпись не стоит?
   – Вот чего нет, дракон, там, того нет.
   Затратив некоторое время на то, чтобы переварить полученную информацию, я задумался вслух:
   – Где ждут – не понять. Кто ждёт – не известно. Когда ждут – тоже не сказано.
   – Насчёт "когда" это ты, дракон, глупость порешь, – сказал Лёха. – В Запредельном нет понятия "когда". Там вообще времени нет. Но если так тебе легче будет, считай, что ждут тебя там всегда.
   – Подожди, это место, оно что, в Запредельном находится?
   – Очевидно.
   В свете раннее изложенной Лёхой доктрины его убеждённость показалась мне подозрительной.
   – Я чего-то тебя, Алексей Петрович, не пойму, – поймал я его на нестыковке в показаниях. – Ты же вот только что сказал, что Запредельного нет.
 
Он в ответ прищурился хитро:
 
   – А ты что великий?
   – Нет… пока.
   – А раз нет, значит, для тебя Запредельное есть.
   – А что ж ты тогда…
   – Это я тебе для общего развития. Ты дракон, тебе можно.
   – А был бы человеком?
   – Тогда бы ничего не сказал.
   – Почему?
   – Почему? Хороший вопрос. А ты вот скажи, чем отличается ум дракона, от ума человека?
   – Человек может понять то, чего не может вообразить. А дракон может вообразить то, чего не может понять.
   – Во-о-от, – не совсем уже трезвым голосом протянул Лёха. – Вот ты сам и ответил на свой вопрос.
   Взял банку, глянул сквозь неё на свет и разлил остатки спирта по кружкам. А когда чокнулись и выпили, он закусывать не стал и сказал на выдохе:
   – Уважаю я тебя, дракон. Вот ты меня критиковал давеча, а я тебя всё равно уважаю. Ну а ты меня?
   – И я тебя уважаю, – ответил я.
 
Леха ткнул сначала меня в грудь, потом себя и сказал:
 
   – Мы с тобой уважаемые люди.
 
И я не человек, подумалось мне, и ты уже не совсем.
Вслух ничего не сказал. Похлопал Леху по плечу на прощание и пошёл, стараясь идти прямо, по направлению к шесту, который, как я понял, торчал сразу в двух лоскутах Пределов. Не успел я и трёх шагов сделать, как Лёха меня окликнул. Потом зачерпнул из коробки горсть сахара, подошёл, слегка шатаясь, и сунул мне словами:
 
   – На дорожку.
   – Зачем? – стал я отнекиваться.
   Но он, упреждая все доводы, сунул сахар мне в карман куртки и полез обниматься. Обхватил меня крепко и прижал к груди, как брата родного. А когда я сумел от него оторваться, увидел, что стоит передо мной не великий маг и живой бог Лёха Боханский, а кондотьер Серёга Белов. Стоит весь такой удивлённый и косится на машину, из окна которой смотрит на нас не менее удивлённый Боря Харитонов.
 
 
Глава 22
 
 
После того, как я пересказал Архипычу содержание анонимки, кондотьер обмозговал это дело быстренько и заявил, что "то самое место" мне, дракону кручённому, конечно же, известно, просто моё засоренное всякой чепухой сознание не может сходу соотнести его с тем, о котором сказано в послании. Говорил он убеждённо, решительно, не выказывая ни малейших сомнений, а я слушал и думал: до чего ж обидно, когда розы истины расцветают на медоточивых устах мудрейшего из мудрейших, а тебе почему-то от этого ничуть не легче. Даже напротив – во стократ труднее.
Одно место, которое мы, нагоны, между собой называем "тем самым", вернее с заглавных букв – "Тем Самым", я действительно знал, но оно по моему разумению в эту тему никоим образом не вписывалось. Настолько "никоим", что просто караул. На птичьем нашем языке эвфемизм "То Самое Место" означает удивительную точку на пересечении улицы Марата и переулка Гашека, где находится вход в драконье Подземелье. Место это хотя и публичное, но по сути своей тайное, ибо никто чужой о его предназначении никогда не догадывался, не догадывается и не будет догадываться. Вот почему у меня имелись веские причины сомневаться, что пославший записку (кем бы он там ни был – боссом Варвары или господином хомма) ждёт меня именно там. А то обстоятельство, что словосочетание "то самое место" было мной, действующим Хранителем, услышано здесь и сейчас вне служебного контекста, отнёс я к чистой случайности.
 
   – Нет, – сказал я твёрдо в ответ на все уверения Архипыча. – Ерунда это полная. Сам, Серёга, подумай: если понимать послание в прямом смысле, то выходит, что мы – я и тот, кто руку мою приказал изуродовать – пересекались где-нибудь когда-нибудь и поэтому у нас с ним есть некие общие воспоминания. Но это не так. Уверяю тебя.
   – Ты, Егор, как-то уж больно по-житейски рассуждаешь, – возразил кондотьер. – А тут не житейские пласты вспаханы, тут о-го-го какие пласты вспаханы. Может, он всё, то есть абсолютно всё о тебе знает. И не нужно ему никаких общих воспоминаний. Ему достаточно твоих.
   Это замечание прокомментировать я не успел, потому что в наш разговор вмешался Боря Харитонов. Продолжая рулить, и не отрывая взгляда от мокрой щербатой дороги, он посоветовал простодушно:
   – Ты, братишка, мозги-то включи на полную катушку. Из Города уже лет двести никуда не уезжал, сидишь как на привязи, стало быть, и место это должно быть где-то здесь. Рядом. Быть может, это просто место Силы какое-нибудь? Почему нет? Коса Адмирала, к примеру. Или перекрёсток Маркса и Ленина. Или – чем чёрт не шутит – подземный переход Чёрной Невесты на Лермонтова. Или ещё что-то типа того. Ты копни хорошенько. Копни-копни. Глядишь, что-нибудь дельное на ум и придёт. Только не очень глубоко копай. Глубоко копать – заранее облажаться.
   – Спасибо тебе, добрый человек, – поблагодарил я его искренне за посильную помощь и сочувствие, но тут же и заявил категорично: – Только это всё сразу отпадет. Моментально.
   Боря собрался было привести какие-то дополнительные аргументы, но я его остановил:
   – Погоди, солдатик, не горячись. Я тебе объясню, почему отпадает. Лёха Боханский, опираясь на какие-то одному ему ведомые намёки, которых, к слову, в самом тексте нет, убеждён, что имеется в виду локация в Запредельном. Так что давайте будем исходить из этого.
   Молотобойцы переглянулись, и на несколько секунд в салоне воцарилось молчание. Нарушая его, Архипыч спросил:
   – А как у тебя, Егор, обстоят на данном историческом этапе дела с Запредельным?
   – Да никак, – с максимальной, каковая в таких обстоятельствах только, пожалуй, и требуется, честностью ответил я. – За последнюю сотню лет всего только один… Нет, два… Нет, теперь уже три Образа поднимал. Образ Храма Книги, посещение которого нам, драконам, вменено в обязанность, и ещё два Образа, о которых в силу разных причин сейчас умолчу. Все три эти Образа никакого отношения к данной истории не имеют. И это точно. Они очень личные, чужие там не ходят.
   – Это как сказать, – произнёс Боря тоном бывалого человека. – Иной раз, думаешь – не имеет никакого отношения. А потом так оборачивается, что бац – и имеет. Причём, по полной программе, во все дырки и без предварительных ласк.
   – Может быть, может быть, – проговорил я, уступая его напору. Однако после небольшого раздумья всё-таки высказал сомнение: – Нет, братцы мои, такая вот игра в угадайку мне решительно не нравится. Это путь в никуда.
   И только я произнёс эти слова, Архипыч тотчас выкрикнул какое-то малопонятное, но энергичное словцо и заявил решительно:
   – Ладно, хорошо, раз путь логического перебора – путь в никуда, тогда попробуем решить вопрос иначе. – С этими словами откинул дверку бардачка, покопался там недолго и вытащил узкую коробочку, обитую синим бархатом. Открыл её, подцепил из углубления тёмно-коричневую, почти чёрную горошину и, бережно зажав большим и указательным пальцами, протянул мне между кресел: – На, дракон, глотай.
   – Что это? – напрягся я.
   – Глотай, говорю, не бойся.