— И что же?
   — Подъем кривой нелинейный. Шкала роста увеличивается. Наконец шкала ожиданий увеличивается на год в течение года. И в этот момент оставшиеся в живых становятся бессмертными.
   — Вероятно. Вполне может быть.
   — Конечно, это не настоящее бессмертие. Здесь все еще возможен фактор смертности от несчастных случаев. Если говорить об одном человеке, — Бенедетта вытащила маленькую черную букву X, — то продолжительность его жизни будет равняться, с учетом разных случайностей, примерно четыремстам пятидесяти годам.
   — Какая радость для этого поколения.
   — Первое поколение, дожившее до этого возраста, станет и первой настоящей геронтократией. Это поколение станет бессмертным. И оно будет полностью предопределять развитие культуры.
   — Что ж, я и раньше слышала такие гипотезы, дорогая. На мой взгляд, это интересная теория, она впечатляет.
   — Когда-то это была теория. Для тебя это теория. А для нас — реальность, Майа. Мы и есть эти самые люди. Мы замечательное поколение. Мы успели вовремя родиться. И мы первые истинно бессмертные.
   — Вы первые бессмертные? — медленно переспросила Майа.
   — Да, и более того, мы знаем, кто мы такие. — Бенедетта села и воткнула шпильку в свою прическу.
   — Тогда почему же вы собираетесь в дешевеньком артистическом баре, как заговорщицы?
   — Нам же надо где-то встречаться, — ответила Бенедетта и улыбнулась.
   — Выбор должен был пасть на какое-то поколение, — с иронией сказала другая женщина. — Вот он на нас и пришелся. Похоже, что на вас это особого впечатления не произвело. У нас и намерения такого не было.
   — Итак, вы действительно верите в свое бессмертие? — Майа посмотрела на каракули на поверхности фуросики. — А что, если в ваших расчетах есть ошибка? Может быть, движение шкалы замедлится.
   — Это могло бы стать серьезным препятствием, — проговорила Бенедетта. Она снова вытащила шпильку и осторожно очертила ею изгиб кривой. — Вот видишь? Очень плохо. У нас останется только девяносто лет.
   Майа посмотрела на основание маленькой роковой линии. Для нее она шла вверх. Для них круто спускалась вниз.
   — Кривая означает, что я никогда не доживу до этого возраста, — с грустью сказала она. — Кривая доказывает, что я обречена.
   Бенедетта кивнула, наслаждаясь ее растерянностью.
   — Да, дорогая, мы это знаем. Но не намерены использовать этот факт против тебя.
   — Нам по-прежнему нужен дворец, — сказала другая женщина.
   — Зачем он вам?
   — Мы хотим разместить там кое-какие вещи, — сообщила ей Бенедетта.
   Майа нахмурилась.
   — Да разве вам мало всего там, внутри, бог ты мой?
   — Что вы имеете в виду?
   — Кое-что, связанное с процессом познания и восприятия. Программные фабрики священного огня.
   Майа задумалась. Проект показался ей крайне бессмысленным.
   — Что это вам даст?
   — Это даст нам возможность изменить самих себя. Даст шанс устранить наши ошибки и не повторять ошибки других. Мы надеемся стать создателями виртуальных миров, заслуживающими бессмертия.
   — И вы действительно считаете, что можете что-то сделать, — но что? Радикально изменить процесс познания? С помощью виртуальности?
   — С помощью виртуальных протоколов, которыми нам сегодня разрешают пользоваться. Конечно, мы не сможем делать ничего подобного, пока за нами следит служба социальной помощи. Ведь они добились своей цели и сделали работу общественных сетей такой безопасной. Но по правилам, о которых они даже не подозревают, — да, мы сможем это делать. И у нас все получится. Да, Майа, мы думаем, что сумеем использовать для этого виртуальность.
   Майа вздохнула.
   — Позволь мне спросить прямо. Ты собираешься открыть мой дворец и устроить в нем что-то неизвестное, незаконное, вредное для сути виртуальной системы?
   — Я бы употребила другой термин — увеличение объема знаний. Так будет лучше, — уточнила Бенедетта.
   — Это какой-то бред, Бенедетта. Не могу поверить, что ты понимаешь, о чем говоришь. Похоже на галлюцинации свихнувшегося наркомана.
   — Геронтократы всегда делают эту логическую ошибку, — отмахнулась Бенедетта. — Компьютер — это не нейрохимия! Нам — нашему поколению — известна виртуальность! Мы выросли вместе с ней. И сегодняшние старики никогда правильно не поймут этот мир!
   — Ты и правда очень серьезно к этому относишься, — проговорила Майа, медленно оглядывая стол. — Если все, что ты мне сказала, верно, что же, ты своегодобьешься. Не так ли? Когда-нибудь ты покоришь целый мир. Навсегда или почти навсегда, я не ошиблась? Не будь такой нетерпеливой. Почему бы тебе немного не подождать? Подожди, когда доберешься до маленькой черной буквы X на этом графике.
   — Если станем проводить опыт даже с кем-то одним-единственным, то мы должны быть к этому готовы. Должны заслужить это право. А иначе окажемся еще большими консерваторами и глупцами, чем сегодняшний правящий класс. Они всего лишь смертные и правильно сделают, если вовремя уберутся на тот свет. Но мы-то не смертные, мы не умрем. Если мы будем следовать традициям, то весь мир умрет от скуки, если возьмем власть в свои руки. И если мы не избежим ошибок, то наше поколение навеки будет жить в этом уютном маленьком раю для сиделок. И тогда мы пропали!
   — Знаешь, вам это никогда не удастся, — резко возразила Майа. — Этот глупый, хотя и экстравагантный жест может только осложнить твою жизнь. Они наверняка обнаружат, что ты здесь делаешь, и тебе не сдобровать. Ты не сможешь сохранять от общества свои тайны в течение восемьдесяти лет. Да взгляните на себя! Вы просто кучка несмышленышей. Я, геронтократка, и то не сумела сохранить свои сокровенные тайны за каких-то три паршивых месяца!
   Другая девушка, до этого почти все время молчавшая, вдруг заговорила. Она начала весьма дипломатично:
   — Миссис Зиеманн, нам действительно жаль, что мы раскрыли ваши секреты. Мы вовсе не хотели вторгаться в вашу личную жизнь и вредить вам.
   — Вам и вполовину не так жаль, как мне, дорогая.
   Ее собеседница сняла наглазники.
   — Мы никому не скажем. Мы узнали, кто вы такая, миссис Зиеманн, но были вынуждены провести расследование. И открытие нас совсем не шокировало. Правда. Вы согласны со мной? — Она обвела взглядом сидевших за столом. Остальные поддержали правила игры, сделав вид, будто все действительно в порядке вещей.
   — Мы современные молодые люди, — продолжала девушка столь же дипломатично. — Мы свободны от предрассудков. Мы вами восхищаемся. Мы просто в восторге. Вы воодушевили нас личным примером. Мы думаем, что вы прекрасное постчеловеческое существо.
   — Как мило! — откликнулась Майа. — Я тронута. Я была бы сильнее растрогана, если бы не понимала, что вы мне льстите. Ради своей выгоды.
   — Пожалуйста, попытайтесь нас понять. Мы не действуем наугад. Мы постарались все предусмотреть. Мы делаем это потому, что верим в главную цель нашего поколения. Мы готовы принять на себя бремя последствий. Да, мы молоды и неопытны, это правда. Но мы будем действовать. Даже если нас арестуют. Даже если нас очень сурово накажут. Даже если отправят нас на Луну.
   — Но почему? Почему вы решили рискнуть? Вы никогда не объявляли об этом по доступным каналам, ни у кого не просили разрешения. Что дает вам право менять порядки в мире?
   — Мы ученые.
   — Вы никогда не ставили этот вопрос на обсуждение, я что-то никогда об этом не слышала. Это не демократично. Вы не получили согласия от людей, над которыми намерены провести эксперимент. Что дает вам право менять сознание других людей?
   — Мы художники. — В разговор вступила еще одна девушка, обратившаяся к ним по-итальянски. — Знаете, я с трудом могу понять этот дурацкий английский. И в Англии самые никудышные политики. Но этой даме никак не сто лет. Это явное надувательство.
   — Ей сто лет, — спокойно принялась настаивать Бенедетта. — И более того, в ней есть священный огонь.
   — Я в это не верю. Могу поклясться, что от ее фотографий пахнет смертью, как и от снимков Новака. По-моему, она очень хорошенькая, но, бог ты мой, любая идиотка может быть хорошенькой.
   — Попробуйте, — посоветовала Майа.
   Бенедетта просияла:
   — Правда? Ты это имеешь в виду?
   — Сделай. Конечно, я это имела в виду. Мне все равно, что со мной случится. Если это сработает или хотя бы покажется, что может сработать, то есть им покажется, что это сможет сработать, то они задушат меня живьем. Но это не имеет значения, потому что они так или иначе до меня доберутся. Я обречена. И знаю это. Да, я ненормальная. Если вы действительно интересовались моей прошлой жизнью, то вам это известно. Делайте, что считаете нужным. И поскорее.
   Она отставила стул, поднялась и покинула их.
   Майа вернулась к столу Поля. Ей было больно, но уж лучше, гораздо лучше находиться под влиянием отрицательного обаяния Поля, чем остаться одной. Поль выпил глоток своего лимонада и улыбнулся. Перед ним на столе лежал новый фуросики. С красивой, в гобеленовой технике, голограммой заката в пустыне.
   — Разве этот закат не хорош?
   — Может быть, — свысока ответил кто-то.
   — Я не сказал вам, что изменил колорит. — Поль постучал кончиком пальца по фуросики. Окраска солнечного заката изменилась. — Был настоящий, естественный закат. Разве сейчас лучше?
   Никакого отклика не последовало.
   — Допустим, вы сможете менять колорит настоящего заката, да и всю атмосферу. Допустим, вам удастся переместить красный цвет наверх, а желтый вниз, если вам так нравится. Сможете ли вы сделать закат красивее настоящего?
   — Да, — ответил один из собравшихся.
   — Нет, — возразил другой.
   — Представим себе марсианский закат в одном из марсианских сайтов телеприсутствия. Закат на другой планете, которую мы не можем непосредственно ощутить нашим человеческим глазом. Разве закат на Марсе будет менее красив из-за механического воспроизведения?
   Нависло тяжелое молчание.
   На лестнице появилась женщина в плотном полотняном пальто и серых бархатных перчатках. На ней была трехцветная шляпа, сверкающие наглазники, белая блузка с распахнутым воротником, на шее бусы из темного дерева. Классически-совершенный профиль дамы обращал на себя внимание: прямой нос, полные губы, круглый подбородок, — ну просто родная сестра статуи Свободы в стиле «от кутюр». Она спустилась по лестнице к бару легкой балетной походкой. Она ступала не просто грациозно, нет, тут было нечто большее. Дама шествовала очень уверенно. На поводке она вела двух белых собачек.
   В «Мертвой голове» воцарилось молчание.
   —  Bonsoir a tout te monde, — поздоровалась незнакомка, остановившись на нижней ступеньке. Улыбка ее была загадочна.
   Поль быстро встал в полупоклоне. Кружок его слушателей спешно разошелся, понимая, что он намерен поговорить с дамой.
   Поль предложил ей кресло.
   — Вы прекрасно выглядите, Элен. Что будете пить сегодня?
   Дама-шпионка села, элегантно расправив свое пальто. — Я выпью то же, что и мосье в скафандре, — сказала она по-английски. Она сняла с собак тонкие блестящие ошейники, как будто собачонки вообще нуждались в ошейниках.
   Поль поспешно махнул бармену.
   — У нас тут возник небольшой спор об эстетике.
   Элен Вакселль-Серюзье сняла наглазники, сложила их, и они исчезли в складках пальто. Майа изумилась: настоящие глаза Элен — гранитно-серого цвета, поразительно красивые и словно невидящие — внушали куда больший страх, чем любое снабженное компьютерами воспринимающее устройство.
   — Как мило, что вас заботят подобные проблемы, Поль.
   — Элен, думаете ли вы, что сканированный закат может быть красивее естественного?
   — Дорогой мой, техническая революция отменила естественные закаты. — Элен окинула Майю беглым взглядом, а затем уставилась так, будто увидела муху в тарелке. — Прошу вас, не стойте, детка. Присаживайтесь. Мы с вами уже встречались?
   — Чао, Элен. Я — Майа.
   — О да! Вы выступали в дефиле у Виетти и общались в Сети. Да-да, я видела вас. Вы очень милы.
   — Большое спасибо. — Майа села. Элен изучала ее тяжелым, но благосклонным взглядом. У Майи создалось впечатление, что ее просвечивают рентгеновскими лучами.
   — Вы очаровательны, моя дорогая. Вы совсем не выглядите такой злючкой, как на фотографиях этого ужасного старика.
   — Этот страшный старик стоит вон там, около бара, Элен.
   — О господи! — без тени смущения воскликнула Элен. — Я никогда не отличалась тактичностью и, видимо, уже не научусь. И правда, что я себе позволяю? Я должна от всей души извиниться перед вашим другом Йозефом. — Она встала и направилась к барной стойке.
   — Бог ты мой, — медленно проговорила Майа, наблюдая за удалявшейся Элен, — я никогда, никогда не видела такой…
   Поль еле слышно кашлянул — более тихого покашливания нельзя было себе вообразить — и поглядел на ее ноги. Майа осеклась и тоже опустила глаза. Одна из беленьких собачек Элен смотрела на нее с холодным изучающим интересом инопланетянина.
   В баре появилась Бубуль. Трезвая и встревоженная.
   — Чао, Майа.
   — Чао, Бубуль.
   — Наши девочки решили подышать воздухом. Ты к нам не присоединишься? На минуту.
   — Разумеется, дорогая. — Майа бросила на Поля короткий выразительный взгляд, он в ответ бросил на нее такой мужественный, галантный, но предостерегающий взор, что ей захотелось привязать к нему шелковое знамя.
   Майа двинулась следом за Бубуль, пройдя через заднюю дверь бара, а затем одолела четыре пролета крутых ступеней с железными перилами. У Бубуль на руках была обезьяна. И Майа впервые обрадовалась, увидев обезьяну.
   Бубуль провела ее через заваленный всяким хламом черный ход, потом снова вверх по железной лестнице. Она распахнула тяжелую деревянную дверь, и они очутились на скате старой черепичной крыши. Приближалась весна, и пражские зимние облака наконец расступились. Небо освещали весенние звезды.
   Потайная дверь громко хлопнула за Бубуль.
   — Я думаю, что сейчас мы можем поболтать без всяких опасений.
   — Почему эта ищейка явилась сюда?
   — Иногда она заходит, — мрачно ответила Бубуль. — Ничего с этим не поделаешь.
   Ночь выдалась холодной и тихой. Обезьяна что-то огорченно бормотала.
   — Успокойся, мой Патапуфф. Будь умницей, — упрекнула Бубуль своего любимца по-французски. — Сегодня ты должен меня охранять.
   Похоже, что Патапуфф понял ее слова. Он поправил свою крохотную шляпку и посмотрел со всей свирепостью, на которую был способен зверь весом в два килограмма.
   Майа вместе с Бубуль вскарабкалась на конек крыши, где они с трудом примостились на узкой полосе вогнутой зеленой черепицы.
   Дверка снова открылась. На крышу поднялись Бенедетта и Нико.
   — Она что же, всю ночь здесь будет? — встревоженно спросила Бенедетта.
   Бубуль пожала плечами и чихнула.
   — Я не знаю. Ты и твои подружки так скрытны, что я не могла сказать, даже если бы захотела.
   — Чао, Нико, — поздоровалась Майа. Она спустилась ниже и помогла Нико залезть на конек.
   — Прежде мы близко не сталкивались, — заметил Нико. — Но помню, как вы общались в Сети. Очень забавно.
   — Рада слышать.
   — Я решил, что излечился от сглаза вашей подружки Клаудии. Как бы то ни было, вы мне нравитесь.
   — Очень мило с вашей стороны, дорогой Нико.
   — Как холодно, — пожаловалась Бубуль, крепко стиснув руки. — Конечно, глупо, что из-за вдовы мы здесь прячемся. За пару марок я бы вернулась и надавала ей пощечин.
   — А почему они называют ее вдовой? — полюбопытствовала Майа. Все четверо сбились, как птички, на пике крыши. Атмосфера располагала к доверительной болтовне.
   — Знаешь, для большинства женщин в определенном возрасте секс перестает что-либо значить. Но не для вдовы. Она все время выходит замуж.
   — И все время выходит замуж за одинаковых мужчин, — добавила Бенедетта. — За художников. В высшей степени склонных к саморазрушению.
   — Она выходит замуж за мертвецов в сорок лет, — заявил Нико. — И так всякий раз.
   — Она пытается спасти бедных, одаренных ребят от них самих, — заключила Бенедетта.
   — И ей это удается? — задала вопрос Майа.
   — Шестеро из них уже умерли, — отозвалась Бубуль.
   — Обидно, — заметила Майа.
   — А я ее за это очень уважаю, — сказала Бенедетта. — Она никогда не выходит замуж за успешных мужиков. Она заботится о них, создает условия для работы.
   — И каждый парень в ее постели боится умереть. Каждый! — с улыбкой произнес Нико.
   Бубуль кивнула.
   — Зато потом она продает их работы за очень большие деньги! Создает им репутацию. Та еще штучка! Разве ты не знала?
   — Понимаю, — проговорила Майа. — В таком случае для них это последний шанс. Стоит рисковать. Благотворительность задним числом.
   Бенедетта чихнула и взмахнула рукой:
   — Должно быть, ты гадаешь, почему я позвала тебя сюда.
   — Ну так скажи, — сказала Майа, подперев руками подбородок.
   — Дорогая, сегодня мы хотим принять тебя в нашу компанию.
   — Правда?
   — Но сперва нам надо устроить тебе небольшую проверку.
   — Небольшую проверку. Ну конечно.
   Бенедетта жестом указала в конец крыши, туда, где был бар. Там возвышался широкий металлический круг плоской тарелки. Спутниковая антенна Клауса. Она находилась примерно в двадцати метрах от них.
   — И что? — сказала Майа.
   Бенедетта вынула из волос шпильку, нашла на ней маленькую кнопку, затем осторожно наклонилась и дотронулась до керамической поверхности черепицы. Вспыхнувшие искры взлетели вверх. Крышу заволокла тьма.
   — Распишись в списке наших членов, — сказала Бенедетта и отдала Майе шпильку.
   — Великолепно. Хорошая мысль. Где я должна расписаться?
   — Вон там. — Бенедетта указала на спутниковую тарелку.
   — Иди туда, — подтвердил Нико.
   — Вы имеете в виду, что мне надо пройти по гребню крыши.
   — Сообразительная, — обратилась Бубуль к Нико. Тот согласно кивнул головой.
   — Значит, мне надо просто пройти в темноте по острому гребню черепичной крыши на уровне четвертого этажа, — уточнила Майа. — Вы же этого от меня хотите? Верно?
   — Ты помнишь, — спокойно спросила ее Бенедетта, — свою энергичную римскую подружку? Натали?
   — Натали. Разумеется. А что с ней случилось?
   — Ты просила меня немного присмотреть за твоей подружкой Натали.
   — Да, так и было.
   — Я выполнила твою просьбу, — продолжала Бе-недетта. — Познакомилась с Натали. Она бы никогда не смогла пройти проверку. И знаешь почему? Потому что она остановилась бы на середине и поняла, что боится. Страх просто убил бы ее. От темноты и всего другого у нее сильнее забилось бы сердце, и она бы оступилась. Покатилась бы по крыше. К самому краю. Хоп-хоп-хоп — по черепице. А затем слетела бы вниз, на холодную старую мостовую. Если бы повезло, она бы разбилась сразу.
   — Но поскольку ты такая же, как мы, тебе бояться нечего, — подбодрила ее Бубуль.
   — Это только кажется рискованным, — подбодрил Нико.
   — Если бы эта черепица лежала на земле в старом парке, по ней бы прошел любой дурак, — сказала Бенедетта. — Никто не соскользнул бы и не упал. Черепица не опасна. Опасность таится у тебя внутри. В твоей голове, в твоем сердце. Опасно твое «я», а не что-то другое. Если ты владеешь собой, то сможешь расписаться на антенне и вернуться к нам. Это так же безопасно, как попрыгать на кровати. Нет, дорогая, даже безопаснее, потому что в мире есть еще и мужчины. Но пройти под самыми звездами — что же, это в тебе есть или этого в тебе нет.
   — Иди и распишись для нас, дорогая, — напутствовала ее Бубуль.
   — А потом возвращайся и стань нашей сестрой, — проговорил Нико.
   Майа поглядела на них. Они были совершенно серьезны. Именно это они и имели в виду. Именно так они жили.
   — Что же, я не собираюсь нестись туда сломя голову, — откликнулась она, сняла туфли и встала. Хорошо, что Новак немного научил ее правильной походке. Она устремила взгляд на светящуюся тарелку и двинулась по гребню крыши. Ничто не могло ее остановить. Она была совершенно счастлива и уверена в себе. Добравшись до цели, она написала:
   МИА ЗИЕМАНН БЫЛА ЗДЕСЬ
   В свете звезд ее имя очень хорошо смотрелось рядом с другими именами. Она пририсовала картинку. Путь назад оказался труднее, потому что босые ноги замерзли. Черепица больно впивалась в ступни, она замедлила шаг. В голову полезли всякие мысли. Она не упадет, это уже было ясно, но ее пронзила ясная и жуткая мысль, что она может броситься с крыши вниз. В этой мысли было что-то страшно притягательное. Если она была Миа Зиеманн, как только что она о себе заявила, то эта частица Миа Зиеманн больше не находила себе покоя. Эта большая и сугубо человеческая часть Миа Зиеманн и правда устала от жизни и стремилась к смерти, хотя и опасалась ее. Но теперь она стала гораздо сильнее.
   — Мы надеялись, что ты нас поцелуешь, — сказала Бенедетта и пододвинулась, уступая ей место.
   — Я сохраню поцелуй для геронтократов, — ответила Майа и вернула шпильку Бенедетте.
   Чердачная дверь чуть-чуть приоткрылась. Одна из собак Элен выскочила на крышу. У маленькой белой собачки не могло быть никаких дел на этой островерхой черепичной крыше. Но собака и шла совсем не по-деловому. Она заметила их и слегка поскользнулась от удивления. А потом принялась тявкать.
   —  Voici un raton!— воскликнула Бубуль. — Патапуфф, defends- moi!
   Шуршание, вспышка золотистого меха. Приматы изворотливее собак. Проворнее обезьян зверя нет.
   Собака залаяла от страха и с отчаянным визгом свалилась с края крыши.
   — О мой бедный малыш, — проговорила Бубуль, крепко обняв дрожавшего Патапуффа, — ты потерял свою красную шапочку.
   — Нет, я ее видел, — заметил Нико. — Она в желобе.
   Бубуль нагнулась, подняла крохотную шляпку и надела ее на своего любимца. Все молчали, думая о последствиях.
   — Нам лучше вернуться. Ты не знаешь, есть ли тут другой выход? — обратилась Майа к Бенедетте.
   — Я специалист по выходам, — ответила Бенедетта.
 
   Вчетвером они сели в метро и разъехались по домам. Как им казалось, это было самым мудрым решением. Майа отвезла Бенедетту к себе домой. Ей нужно было поговорить с ней о многом. Уже в два часа ночи они устроились в белом меховом кабинете немного поесть. В это время Новак позвонил ей по мобильному телефону актрисы. Экран был пустым и вызывал только голосом. Новак терпеть не мог синхронное видео.
   — Больше ты не будешь встречаться в «Голове», — сердито заявил он.
   — Почему?
   — Она оплакивала свою собачку. Клаус тут ни при чем. Это было жестоко и глупо.
   — Мне жаль, что так вышло, Йозеф. Все произошло совершенно случайно.
   — Ты скверная девчонка и все только расстраиваешь.
   — Я не хотела этого. Поверь мне.
   — Элен понимает тебя гораздо, гораздо лучше, чем ты когда-либо сможешь ее понять. Она прекрасно держалась, совсем не злилась, но как она страдает! Она не позволит себе необдуманных поступков. — Новак вздохнул. — Сегодня вечером Элен была груба со мной. Ты можешь поверить в это, девочка? Это трагедия — видеть знатную даму вне себя от горя. На людях. Понимаешь, это значит, что она боится.
   — Мне жаль, что она была груба.
   — Если бы ты видела ее в молодости, Майа. Великая покровительница искусства. Женщина со вкусом и редкой проницательностью. Она бескорыстно помогала всем нам. Но вокруг нее всегда толпились прихлебатели, они ею пользовались. Она кормила их долгие годы. А они ей ничего не прощали. Конечно, они ее разочаровали. Но она простила тебя, знай это. Она может защитить тебя от куда больших опасностей. Она поддерживает молодых людей из сферы виртуальных миров. Элен до сих пор верит.
   — Йозеф, — спросила Майа, — ты звонишь мне из своего дома?
   — Да.
   — Ты не думаешь, что линию прослушивают?
   — У Элен есть такие возможности, — сказал Новак, понизив голос. — Но это ничего не значит.
   — Мне жаль, что я устроила ночью такой тарарам. Ты меня ненавидишь, Йозеф? Прошу, не сердись на меня. Я боюсь, самое худшее еще впереди.
   — Дорогая, я вовсе на тебя не сержусь. Мне жаль, но я должен признать: ты не сделала ничего, чтобы на тебя сердиться. Я очень стар. У меня не осталось ничего, кроме иронии и гордости, ну еще, быть может, бесполезной доброты. Боюсь, что ты становишься настоящей злючкой. Но я-то совсем не зол, мне не за что тебя ненавидеть. Ты всегда будешь моим любимым маленьким чудовищем.
   Она не знала, как ему ответить, и повесила трубку.
   — Он и в самом деле обидел меня, — призналась она Бенедетте и заплакала.
   — Ты должна расстаться со старым дураком, — заявила Бенедетта, дожевывая кусочек пирожного. — И поехать вместе со мной в Болонью. Сейчас же, этой ночью. Наверняка есть какой-нибудь поезд. Это самый красивый город в Европе. Там такая архитектура, там коммуна и маленькие легкие самолеты. Ты увидишь аркады, они так красивы. У нас в Болонье потрясающие виды. Сходим с тобой в Институт красоты. Ты увидишь, как мы работаем.
   — А я могу снять то, что вы там делаете?
   — Ну что же…
   — У меня получаются такие скверные снимки, — мрачно проговорила она. — Йозеф Новак не делает плохих фотографий. Иногда они великолепны, иногда просто странные, но плохих снимков у него нет. И никогда не было, он вообще не делает ошибок. А я… У меня нет ни одной хорошей фотографии. И суть вовсе не в том, что у меня плохая техника. Я могу научиться технике, но я по-прежнему