После ужина к нему подсел Эалстан с просьбой помочь решить какую-то очередную отцовскую счетоводческую задачку. Леофсиг прочитал условия и затряс головой:
   — Я помню, что знал, как это решается, но будь я проклят, если сумею вспомнить как! — Он даже не стал скрывать глубокий зевок. — Я так устал, что уже строчки с трудом разбираю. Какой из меня работник по ночам! Ты даже не подозреваешь, как тебе повезло, что папа решил оставить тебя в школе!
   — Нас теперь там почти ничему не учат, — ответил брат. — Я больше узнаю от отца, чем от мастеров.
   — Нет, ты не понимаешь, — покачал головой Леофсиг. — Тебе же не приходится вместо учебы дробить камень на дорогах. Наслаждайся, пока юн. Потом успеешь устать, как я.
   — А, понимаю. Особенно тогда, когда смотрю, как Сидрок даже не пытается овладеть всей этой бредятиной, которую альгарвейцы вложили в уста нашим мастерам.
   — Если Сидроку так нравится подставлять свою спину мастерам для порки — это его личное дело. А вот если он хочет докопаться до сути — это тоже его личное дело. И я вообще не понимаю, отчего это тебя так волнует.
   — Да потому что он делает что хочет, а я в это время зубрю все, что задали мастера и отец! Вот почему! — вскинулся Эалстан. И, помолчав, добавил почти шепотом: — Значит, бывает и хуже этого?
   — Хуже. Но ненамного, — вздохнул Леофсиг. — Да, пожалуй, что ненамного. — И, тоже помолчав, добавил: — Но определенно хуже для меня. Придется это обдумать.
   Но Эалстана не так-то легко было сбить с темы разговора.
   — Да, конечно, хуже. Тебе бы каунианином родиться. — Он перешел на шепот: — Да ты и сам знаешь. Сколько людей проклинают свои золотые кудри! А сколько других проклинают их за это! — Братишка огляделся и уже почти неслышно добавил: — И кое-кто из таких вот находится здесь, рядом с нами, в нашем доме.
   — Да знаю я, — отмахнулся Леофсиг. — Сидрок просто мечтает стать альгарвейцем. Да и дядя Хенгист тоже. Но ведь это же не главное. Зло не в этом.
   Эалстан протестующе помотал головой:
   — Дело не в этом. Совсем близко, но не в этом. Альгарвейцы сейчас на коне, вот и Сидрок хочет быть на коне тоже.
   — Ну если уж он хочет быть на коне… — Леофсиг беспомощно пожал плечами — Эалстан не был в армии и потому не прошел еще полную проверку на доверие. — Что ж, ты знаешь его лучше меня и должен только радоваться за него, так я это дело понимаю.
   — Большое спасибо, — подчеркнуто поклонился братишка. Но за версту было видно, что благодарности в нем ни на грош. Оба с трудом удержались от смеха, но Эалстан сумел сохранить на лице наисерьезнейшую мину. — Да я лучше ему в морду вмажу, когда он поскачет, чтобы не дать мне решать задачки отца! А дальше — плевать!
   — Вот уж нет! Уверен, ты ему здорово врежешь! А если начнутся неприятности, считай, я на твоей стороне. Уж я-то сумею заставить его заткнуться!
   — Может, я ему и врежу, а может, и нет. Не это главное. Главное — другое. Если когда-нибудь мне придется дать ему окорот, ты должен держаться в стороне.
   Леофсиг нахмурился:
   — Я что-то не понял. А для чего тогда нужны старшие братья, как не для того, чтобы защищать младших?
   Эалстан облизнул губы и решительно произнес:
   — Если ты дашь ему нахлобучку, он может пойти к рыжикам, и тогда ничто и никто не спасет тебя от лагеря. Я в этом, конечно не уверен. Но не уверен и в обратном.
   — Ах вот как, — устало кивнул Леофсиг. — Когда подымаешь камень, под ним всегда копошатся такие белые червячки, знаешь? Чтобы со своей плотью и кровью так поступить… Но ты прав. Он на такое способен. С него станется.
   Леофсиг нервно потер подбородок — его борода была уже густой и окладистой, не то что цыплячий пух Эалстана.
   — Но я не хочу, чтобы он имел надо мною подобную власть. Я вообще не хочу, чтобы кто-либо имел надо мною власть!
   — Я даже не знаю, что тут можно сделать, — растерялся Эалстан.
   — Я уже пугал его не раз и не два, когда он начинал смотреть в ту сторону, — задумчиво продолжал Леофсиг. — Если теперь я испугаю его до смерти…
   Это было уже не предположение, а руководство к действию. До того, как его призвали в армию короля Пенды, он был именно таким, каким его все вокруг считали, — рохлей, бухгалтерским сыночком. Сейчас же его сдерживало лишь одно: надо как следует все просчитать, чтобы ловушка захлопнулась вовремя. Найдя решение, он прищелкнул языком от удовольствия.
   — И если теперь я испугаю его до смерти… Этот поганый червяк со всех лап помчится жаловаться своим разлюбезным рыжикам!
   — Не сомневаюсь, — побелев, ответил Эалстан. — Я просто не знаю, за что хвататься. Может, самое лучшее — это сидеть тихо и не высовываться? Я ведь все время о папе думаю.
   — Все будет в порядке. — Старший брат ухмыльнулся, закусив губу. — Я тоже не желаю вам беды. Да и силы горние мне помогут, надеюсь. — И, саданув себя кулаком в колено, он добавил: — Удивляюсь, почему это дядюшка меня до сих пор не предал!
   — Но он никогда… Ничего такого… — Эалстан окончательно обалдел.
   — Ну и что? — холодно осведомился Леофсиг. — Чаще всего опасны не те, кто болтает на всех перекрестках, а те, кто молчит.
 
   Как и в большинстве елгаванских городов, в Скрунде древние и современные строения прекрасно соседствовали друг с другом. Так, в нескольких кварталах от рыночной площади возвышалась мраморная триумфальная арка, установленная уже на закате Каунианской империи в ознаменование победы древнего императора Гедиминаса над одним из альгарвейских племен — белситами. Надпись на арке восхваляла Гедиминаса как величайшего из живших героев и победителя непокорных племен.
   Но Талсу обращал на эту арку и ее надпись не больше внимания, чем на примостившуюся рядом с ней масляную лавку. Он проходил под ней по нескольку раз в неделю с тех самых пор, как стал настолько большим, что ему разрешили уходить далеко от дома. Он так привык ней, что за все это время так и не удосужился как следует разглядеть на ней барельефы и внимательно изучить гордую надпись. Он даже не знал толком, что именно на ней написано: в его школе не преподавали классический каунианский. Как, впрочем, и в большинстве елгаванских и валмиерских школ — кому нужен мертвый язык?
   Сегодня арка оказалась на пути Талсу только потому, что надо было отнести готовые четыре пары брюк жившему в полумиле от этого исторического монумента постоянному заказчику его отца. И сегодня арка все же привлекла его внимание — вокруг нее бурлила довольно большая толпа. Некоторые были елгаванцами, бОльшая же часть, судя по тесным рубахам, характерным широкополым шляпам, килтам и гольфам, состояла из альгарвейцев.
   — Вы не можете сделать это! — кричал какой-то елгаванец, и соотечественники поддерживали его дружным одобрительным гулом.
   — Эта арка стоит здесь уже более тысячи лет! — надрывался другой. — Сносить ее — произвол!
   И вновь — эхом — одобрительный гул толпы.
   — Они что, арку хотят снести? Но почему? — спросил Талсу у одного из мужчин. — Ведь от нее никому никакого вреда.
   Да он сам, с тех пор как вернулся в Скрунду после поражения елгаванской армии, едва ее замечал.
   Но прежде чем ему ответили, один из альгарвейских офицеров полностью удовлетворил его любопытство.
   — Мы можем ее снести, и мы ее снесем! — объявил он на елгаванском. И хотя говорил он с акцентом, понять его было довольно легко. — Она является оскорблением для всех когда-либо живших альгарвейцев и для альгарвейцев, живущих сегодня. Она оскорбляет своим существованием все альгарвейские королевства: само Альгарве, Сибиу и даже Лагоаш, который лишь из-за политических интриг считает нас своими врагами!
   — Да кого может оскорбить правда? — выкрикнула какая-то женщина из толпы.
   — Альгарвейцы побеждают всегда и везде! — напыщенно заявил рыжий офицер. — Их победы — лучшее доказательство того, что каунианский тиран состряпал фальшивку, которую хотел подсунуть своим потомкам! Эта историческая рухлядь давно уже просится на свалку. И мы ее туда отправим!
   Не вступая больше в пререкания, офицер кивнул магу, давая сигнал к действию. Только сейчас Талсу заметил сваленные под аркой ядра и бегущие от них и опутывающие арку силовые шнуры.
   Хозяин масляной лавки выбежал вперед и, закрыв свой домик грудью, выкрикнул:
   — Вы что, хотите обрушить миллионы тонн камня прямо ко мне на крышу?
   — Успокойтесь, — снизойдя до ответа, скривил надменные альгарвейские губы офицер. — Буралдо — один из наших лучших специалистов. Он работает очень аккуратно. С вами ничего не случится.
   — А если я все равно против! — завопил продавец масла. Но в ответ лишь удостоился непередаваемо изысканного и одновременно издевательского пожатия плечами — альгарвейцы были мастера на красивые жесты. Возмущенный хозяин издал отчаянный яростный рык.
   Талсу, не жалея локтей, стал пробиваться в передние ряды. Стоило ему оказаться впереди, как он увидел двух альгарвейских солдат с жезлами наизготовку. Они лишь предупреждали — вид у них был явно не воинственный, уж кто-кто, а он понимал разницу: видел он их в бою и вообще во всех видах. Помахав перед ними брюками, он вежливо спросил:
   — А нельзя мне пройти, чтоб доставить заказ, допрежь вы ее взорвете?
   — Проходи-проходи, — благосклонно взмахнул рукой офицер. Он явно потешался над глупым варваром.
   В тени арки было всегда прохладно, и только за это Талсу прежде обращал на нее внимание. Большинство елгаванцев все же держалось от приговоренной арки в стороне, а у ее подножия собрались одни альгарвейцы.
   — Как можно быть таким толстокожим? — фыркнула ему в спину женщина с соломенными волосами.
   — Простите, сударыня, я тоже не хочу, чтобы рыжики сносили ее, — обернулся Талсу, — но я ничем не могу им помешать. Да и вы тоже. Радуйтесь, что у вас есть время стоять тут и посыпать себе главу пеплом. А вот меня работа ждет.
   Женщина застыла, не зная, что ответить. Судя по покрою и качеству ее одежды, она зарабатывала намного больше, чем он. Сын портного, он всегда умел на глазок прикинуть по тому, кто как одевается, сколько денег у человека в кубышке. Правда, в нынешние времена ее богатый наряд означал скорее то, что у нее альгарвейцы забрали гораздо больше, чем у Траку и его семьи.
   Альгарвейцы начали разгонять толпу.
   — Расступись! Подайте назад! Все назад! Если вы не отойдете, сами будете виноваты!
   — Позор! — выкрикнул кто-то, и толпа тут же объединилась.
   — По-зор! По-зор! По-зор! — скандировали елгаванцы.
   Но даже если в ком-то из альгарвейцев и сохранилось чувство стыда, никто этого не проявил — приготовления к взрыву они вели спокойно и деловито, полностью игнорируя бурлящую за спиной толпу.
   Талсу успел уйти уже довольно далеко, как за его спиной грохнул взрыв, и он инстинктивно бросился на землю — сработал приобретенный за многие бои рефлекс. А через мгновение раздался другой грохот — подобный обвалу в горах. Это рушились древние камни
   Талсу встал и обернулся, чтобы посмотреть, что получилось у рыжиков. Ударная волна растрепала его волосы, а над местом взрыва висело огромное облако мраморной пыли, полностью закрывавшее всю картину разрушений. Но уже сейчас вид на площадь стал каким-то чужим. А когда пыль осела, вид улицы изменился раз и навсегда. Ничего уже не вернешь. Было больно, словно постоянно ощупываешь языком кровоточащую лунку на месте недавно вырванного зуба. И никто уже не кричал «Позор!». А вдруг этот взрыв поглотил и всех собравшихся у арки елгаванцев, и готовивших ее гибель альгарвейцев? Но Талсу отмахнулся от этой мысли. На обратном пути он все узнает, а сейчас главное — доставить штаны в целости и сохранности.
   На обратном пути он шел уже не торопясь, и в его кармане позвякивало серебро. Облако пыли уже осело, и почти не поврежденная арка лежала на земле. Альгарвейцы действительно знали свое дело: ни один из ближайших домов не был поврежден. Правда, лавка торговца маслом скрывалась от глаз за кучей битого мрамора, но Талсу не пошел смотреть, уцелела ли она. А на вершине рукотворного холма местные мальчишки уже затеяли игру в «царя горы».
   Но долго играть им не дали: тот самый офицер, что так хорошо говорил по-елгавански, завопил: «А ну, брысь отсюда!» И добавил несколько настолько крепких словечек, что пацаны, хихикая, горохом ссыпались вниз и разбежались. Но тут альгарвейцы (кстати, ни один из них не пострадал) начали отлавливать прохожих и создавать из них команду по расчистке завала. И прежде чем Талсу успел смыться, его тоже прихватили.
   — За это хоть заплатят? — спросил он офицера.
   — Пожалуй, так и сделаем, — помедлив, кивнул тот.
   И Талсу весь день напролет перетаскивал с места на место под палящим солнцем корзины с обломками мрамора. Камень грузили в становой караван, который подъехал к месту взрыва как можно ближе. «Как можно ближе» означало, что до стоянки надо было пройти почти полгорода. Во времена Каунианской империи ничего не знали о становых жилах, и потому беспечные кауниане строили свои исторические памятники где попало, вовсе не считаясь с тем, как трудно их потом будет сносить. Когда у Талсу окончательно пересохло в горле, он зашел в одну из таверн на площади и попросил кружку пива. Альгарвейцы не стали ему мешать, но один из солдат тут же встал рядом, чтобы не дать ему сбежать через черный ход. Талсу выругался сквозь зубы: именно это он и собирался сделать.
   Когда на город опустились сумерки, работа завершилась, и Талсу встал в очередь за вознаграждением. Он чувствовал себя выжатым как лимон. Ноги болели — все они были покрыты синяками и ссадинами. А после того, как он уронил на правую ступню здоровый камень, даже пришлось наложить повязку. Руки были не лучше — все в царапинах и кровоподтеках, и к тому же сорвано два ногтя. «Силы небесные! — пробормотал он. — А ведь мы сами заслужили такое обхождение!»
   Когда подошла его очередь, он протянул израненную ладонь за деньгами, и альгарвейский офицер торжественно вложил в нее две медные монетки. Со сверкающими профилями короля Майнардо — брата короля Мезенцио, и теперь, милостью Альгарве, короля елгаванского. Талсу медленно перевел взгляд с подачки на лицо рыжика, но тот лишь скривился:
   — Проваливай! И радуйся, что хоть что-то получил!
   Талсу продолжал пялиться на монетки, все еще не в силах понять: столько платят за час работы, и то в самых худших местах. А ведь он проработал большую часть дня! И он брезгливо протянул свой заработок офицеру:
   — Держи, мужик. Тебе они, видать, нужнее, чем мне.
   — Ты хоть понимаешь, что я могу с тобой сделать? — взвился офицер.
   — Можете продолжать изгаляться надо мной и дальше. Вот только мне от этого уже ни холодно, ни жарко, — пожал плечами Талсу. — Вы все пытаетесь подогнать нас под свой образец. Стачать нас, даже старых аристократов, вроде как по своей мерке. А как в нас под этот образец будете затачивать — это не нам решать.
   — Подогнать вас под наш образец? — Офицер чуть не поперхнулся от удивления. — Разве в этом дело? Главное в том, что вы должны и будете нам повиноваться! — Он насильно сжал ладонь Талсу в кулак. — Забирай свои монеты. Ты их честно заслужил.
   — Я заслужил раз в шесть больше, — проворчал Талсу и отошел в сторону. Он боялся, что его тут же схватят, но никто не обращал на него внимания. За первым же углом он остановился чтобы отдышаться: его одновременно душили страх и ярость. Надо же быть таким идиотом, чтобы ссориться с оккупантами! Это хороший урок — в дальнейшем он будет всегда держать язык за зубами!
   — Ты где пропадал?! — встретила его горестным воплем мать, когда он ввалился в лавку, в которой нашла приют их семья. Но взглянув на сына, Лайцина чуть не забилась в истерике: — И что с тобой там делали? Тебя что, альгарвейцы палками били или нет?
   — Или нет. Нет. Они просто поймали меня на улице и заставили разгребать каменный завал на месте взорванной ими мраморной арки подле рыночной площади. — Талсу скрежетнул зубами. — Тяжелая была работа. И они таки мне за нее заплатили. Но что взять с этих клятых рыжиков? Я даже не стал с ними собачиться из-за их паршивых медяшек.
   Рассказывать матери о том, как он от этих монет отказывался, Талсу не стал. Работавший в соседней комнате отец с лязгом выронил ножницы.
   — Они что, взорвали имперскую арку?
   Талсу мрачно кивнул, и старый портной беззвучно выругался.
   — Наверное, это и был тот взрыв, что мы слышали утром, — вздохнула Лайцина. — А я все гадала, что это такое было. Да, если бы у нас дела шли получше, уже давно какой-нибудь клиент рассказал бы нам все самым подробным образом!
   — Дела, конечно, шли бы лучше, если бы здесь не хозяйничали альгарвейцы! — отрезал Траку и бросил на сына взгляд, полный негодования, словно тот был единственным виновником того, что елгаванская армия потерпела поражение. — А не хозяйничай здесь альгарвейцы, никто не стал бы сносить арку! Проклятие на их головы! Она стоит здесь со времен империи. Они не имели права разрушать то, что простояло столько веков!
   — Но они выиграли войну, — устало сказал Талсу. В этот момент он словно забыл все то, что воодушевляло его некогда в бою против рыжиков. — И теперь они будут делать здесь все, что им угодно. Вот только они еще большие дешевки, чем наши аристократы. Или, скажете, нет?
   Лайцина и Траку, не сговариваясь, суетливо оглянулись, проверяя, слышал ли, кроме них, слова сына еще кто-нибудь.
   Но Аушра именно в этот момент решила спуститься в мастерскую.
   — Кто это там дешевки? И при чем здесь наши аристократы? — спросила сестра, уловив лишь последние фразы разговора.
   — Альгарвейцы, — процедил Талсу. И подробно рассказал ей, что оккупанты сделали с ним самим и с древним монументом.
   — Ужас какой! — воскликнула девушка. — И что, они теперь по всему королевству такое творят? Так у нас вообще ни одной памятной арки и колонны не останется!
   — Это всего лишь зависть, — вздохнул Траку. — Мы, кауниане, были великим народом уже в те времена, когда они по пещерам в шкурах прятались. И они не хотят, чтобы им об этом напоминали. И нам помнить об этом они тоже не позволят.
   — А знаете, помнить о том, что ты потерял, намного проще, чем о том, что всегда было рядом с тобой, — вдруг сказал Талсу, разглядывая свои израненные ладони. — А что до меня, то я запомнил накрепко.
 
   Гаривальд так до конца и не понял, с чего это инспекторы, вывезшие полдеревни и забравшие многих мужиков, не забрили в армию конунга Свеммеля и его. Разве что собирались пройтись по деревне попозже с более частым бреднем. Тогда бы точно забрили. Но человек полагает, а силы горние располагают, так что они сильно ошиблись, потому как, прежде чем они вернулись, альгарвейцы развернули наступление.
   Ваддо каждый день орал на площади, что армия Свеммеля наступает, а альгарвейцы и прочая зувейзинская и янинская сволочь бежит без оглядки. Это он по хрусталику такое якобы слышал. Староста даже не поленился несколько раз снова притащить свой кристалл на площадь, дабы весь Зоссен мог послушать последние фронтовые сводки. И правда, староста не лукавил, хрустальный шар громогласно вещал то же самое.
   Вот только однажды над деревней с севера появился косяк драконов. И были они размалеваны зеленым, белым да алым. Нет, ядер они не бросали, от них вообще никому никакого беспокойства не было. Только кружили и кружили над головами, что твоя мошка, скотины. И оттого в груди накапливалась тоска и страх.
   — Да если мы побили энтих альгарвейцев, откуда же эта погань на наши головы взялась? — как-то спросил Гаривальда Дагульф, и шрам на его щеке нервно задергался. В тот день они пололи грядки, а полоски у них были рядышком.
   Прежде чем ответить, Гаривальд привычно оглянулся — не подслушивает ли кто, и лишь затем горячо зашептал соседу на ухо:
   — Коли ты думаешь, что стекляшка тебе правду скажет, так ты и Ваддо тогда поверь. Выйди на площадь с открытым хлебалом — уж он тебе наложит!
   И оба расхохотались, чтобы скрыть тревогу.
   — Ой как я хочу, чтобы конунг снова с нами поговорил, — добавил Гаривальд. — Его благородие, выходит, пинков не замечают. Ой как мне это по нраву.
   — Это точно, — согласился Дагульф. — Да все эти городские — плесень, соврут — недорого возьмут, — и сплюнул в жирную унавоженную землю.
   А меньше чем через неделю через Зоссен стали отступать войска в сланцево-серой форме. Одни солдаты говорили, по-городскому растягивая слова, другие могли изъясняться только по-фортвежски, третьи же говорили как люди — на понятном Гривальду и его односельчанам языке. Но на каких бы языках они ни разговаривали, все рассказывали вовсе не то, что показывали по кристаллу.
   — А Херборн-то пал, — всхлипнул один из солдатиков, прихлебывая воду из кувшина и жуя кусок черного хлеба, который ему принесла Аннора. Парень был тощим, таким тощим, как разве что крестьянин к концу жатвы.
   — Лишь силы горние знают, сколько наших ребятушек положили рыжики на западе. Все, что я могу сказать, так это счастье мне выпало огромное, клятая моя жизнь, что я не посередь них лег!
   — А вот хрусталик говорит, что там еще идут бои, — протянул Гаривальд. Ежели взяли Херборн — столицу Грельцкого герцогства, некогда бывшего суверенным государством, а теперь являвшимся зеницей ока Ункерланта, то это как подлый удар под… под ложечку. Даже верить в такое было противно.
   — Да засунь себе знаешь куда эту вашу стекляшку! — вскипел солдатик. — Да если бы мы все еще стояли в Херборне, да если бы нас альгарвейцы не прищучили как следует, думаешь, я бы с тобою сейчас разговоры разговаривал?!
   И от избытка чувств он сунул недоеденную горбушку в мешок, за ней полетела фляга, и, утерев грязный нос замызганным рукавом, солдатик встал и, не оглядываясь, пошел на запад. Большая часть ункерлантской армии отступала по полям. О том, что они вытоптали большую часть будущего урожая, солдаты не думали.
   Крестьяне не могли этого вынести, и некоторые бросались на защиту своих угодий. Кого-то из них солдаты просто в упор не замечали. Другие, как племянник Ваддо, считавший, что родство со старостой дает ему особые права, пытались сопротивляться. Солдатам было не до полей, не до деревенских старост. Озлобленного крестьянина просто сбили с ног и от души отпинали. Но мужик оказался крепким — он сумел подняться на ноги и попытался дать отпор. Тогда его снова сбили с ног и на сей раз били уже всерьез. Солдаты давно ушли, когда их жертва, хрипя, постанывая и спотыкаясь, притащилась в деревню.
   — Они сказали, что, если я скажу еще хоть слово, они меня сожгут жезлами! — плакал здоровенный детина.
   И глядя на его избитую морду, Гаривальд тихонько шепнул Дагульфу:
   — Вот ты все спрашиваешь… А говорить много вредно для здоровья.
   И друг понимающе кивнул в ответ.
   На закате в деревню вступил еще один взвод. Они тоже отступали, но по-солдатски, единым отрядом. Это-то их и погубило.
   Гаривальд допрежь не раз видал альгарвейских змеев в полете, но в бою увидел впервые. И рад бы был, кабы не видел такого никогда в жизни. Сначала они забросали отступающий отряд ядрами, а потом пошли пикировать, сжигая на лету все, что еще дышало и кричало. А когда смолкли дикие вопли заживо зажаренных людей, с поля потянуло паленым мясом.
   А одно из разрывных ядер по нечаянности угодило в дом на окраине деревни. Так вот, от него ничего не осталось. Совсем ничегошеньки. А вдова, которая там жила, с тремя детьми аккурат в тот момент в доме находилась. И вся ее семья тоже.
   Все время, пока длилась эта бойня, Ваддо скорбно молчал. Затем он встрепенулся и хрипло чирикнул, указывая на дымящиеся останки только недавно вошедшего в село отряда:
   — Мы должны похоронить этих героев!
   — Интересно, а что было бы, кабы они не вышли на околицу, а все еще гуляли по деревне, когда змеи прилетели? — пробурчал Гаривальд. — Кто бы тогда, я интересуюсь, хоронил нас?
   Но Ваддо бросил на него такой злобный взгляд, что крестьянин, к своему собственному удивлению, спасовал и быстро ушел домой.
   А на следующий день четыре конные пары приволокли ядрометы. Их установили на околице леса и тут же пустили в дело. Альгарвейцы наступали. Гаривальд сначала пытался не замечать их, но получалось плохо. А вскоре не заметить стало просто невозможно, потому что альгарвейцы стали метать ядра по деревне.
   На полях взбухали земляные тучи, осыпаясь воронками. И Гаривальду впервые стало по-настоящему страшно: ведь это же хлебушек! Как теперь Зоссену пережить эту зиму? Если ему только доведется ее пережить.
   И тут над толпой остолбеневших в своей скорби крестьян раздался голос одного из них, из тех, кто понюхал пороха в Шестилетней войне:
   — Да очухайтесь вы, обормоты! Сейчас вас всех взрывами разнесет! И ваши дома тоже! Хорошо если двери сортира устоят!
   Сам кричавший давно уже лежал на земле, прикрыв голову руками, и сразу было видно, что он знает, что говорит.
   Во всяком случае, Гаривальд ему сразу поверил и тут же побежал к своему домику. Он надеялся, что у него еще есть время вырыть хоть маленькую, да «щель». Так солдатики называли окопы, которые им так и не пригодились. И тут же рядом взорвалось ядро. Гаривальд упал, оглушенный и покатился по земле. И все остальные тоже попадали на землю, не в силах сдержать криков ужаса. Кричали все, кроме одной женщины — она тоже упала, но вдруг ее голова дернулась и вывернулась вовсе непонятным образом. Встать ей уже было не суждено.