– А, – пробурчал Пушкин. – Это. Ну да. Напишу ужо. Собираю материал.
   – Это я проглотил, ладно, – продолжал между тем Некрасов. – Но всякому терпению рано или поздно наступает предел. Мне не жалко денег; это не те деньги, которые способны меня расстроить; мне жалко, когда они падают в пустоту. В никуда. Короче, Александр Сергеич: с завтрашнего дня все гонорарные и прочие выплаты осуществляются лично через меня. Ключ от сейфа я у Гузмана изыму. Представительские расходы не отменяю, если надо посидеть с автором в ресторации или подмазать слегка кого-нибудь – финансы будут, но в конце каждой недели изволь мне полный отчетец: куда пошло, сколько, коим образом.
   – Кюхельбекер умер, – угрюмо произнес Пушкин.
   – Поздравляю. И давай-ка наведем, наконец, порядок в бухгалтерии. Вот прямо завтра и займемся. На тебе довольно крупные суммы висят, а я до сих пор не знаю, на что они истрачены.
   – Николай, – с трудом проговорил Пушкин, – давай лучше завтра побеседуем. Я уже пьяный и наговорю тебе сейчас всяких дерзостей...
   – А мы уже обо всем побеседовали, – заявил Некрасов и отключился.
   Обернувшийся Соболевский с тревогой заметил, что его приятель уже с трудом держится вертикально. В глазах великого пиита плескался туман – так же, как и в запотевшей рюмке, которую он пытался ровно держать перед собой.
   – Александр, тебе не хватит? – обеспокоено осведомился Соболевский.
   – Отвали, халдей! – злобно огрызнулся Пушкин.
   С этими словами он опрокинул рюмку в себя, практически не промахнувшись.
   – О, горе, – вздохнул Соболевский и от греха подальше отправился в туалет.
   – День такой, – обратился Пушкин к Вяземскому, который, широко раскинувшись за столом, устало обмахивался иллюстрированным рекламным проспектом. – Весь день такой. С утра. Дерьмо. Петр, для чего мы тут? Мы, два орла...
   Вяземский фыркнул, расчищая на столе место, дабы утвердить локоть, но ничего не ответил.
   – А хочешь, я тебе анекдот р... расскажу? – Прижав ладонь ко рту, редактор «Нашего современника» едва подавил рвотный спазм. – Сегодня придумал. Ну, смотри... Идут три быка: молодой, постарше и матерый... И типа видят в долине стадо коров...
   – Знаю я этот анекдот.
   – Нет, ни хрена ты не знаешь! И вот смотри: молодой говорит – давайте, мол, сейчас бегом спустимся с холма и отымеем всех телок...
   – Да-да, а господин постарше возражает: нет, давайте лучше неторопливо спустимся с холма и покроем всех стельных коров.
   – Не перебивать, скотина! Короче, господин постарше ему возражает: нет, давайте лучше неторопливо спустимся с холма и покроем всех стельных коров... А старик снисходительно смотрит на них обоих и говорит: значит так, сейчас мы ме-е-е-едленно спустимся с холма и накроем все стадо...
   – Ну, всё? Знаю я этот анекдот.
   – Нет, не всё еще.
   – Как не всё? Ну и чем же сия оказия закончилась, любопытно знать?
   – Когда они ме-е-е-едленно спустились с холма, в долине уже никого не было.
   Пушкин неуклюже потянулся за оставшейся от Соболевского водкой, попутно сворачивая на бок не в добрый час подвернувшиеся под руку стаканы и бутылки.
   – Вона что, попрыгунья-стрекоза, – насмешливо произнес Вяземский, отдуваясь. – Да ты, никак, лето красное пропела?..
   – И ты туда же, – безнадежно махнул рукой Пушкин. – А еще друг... С французским прононсом в мундире, мать его ети!.. А вот нарочно позвоню сейчас Наташке!
   Он схватил мобильник и начал тыкать непослушными пальцами в клавиши, пытаясь найти в адресной книге телефон жены. Это удалось ему не сразу. Минуло не менее восьми гудков, пока на том конце линии сняли трубку.
   – Наташка, ты где?.. – Пушкин пьяно улыбнулся, хотя конфидент и не мог его видеть. – Наташенька... Наташик, ты знаешь, я... – Язык у него заплетался. – Нажрался?.. Нет... Наташк, подожди... Ну чего ты...
   Он умолк, некоторое время слушал, а затем широко размахнулся и яростно швырнул мобильником об стену. Миниатюрный телефонный аппарат в противоударном корпусе радостно заскакал по мраморным плитам пола.
   – Дерьмо! – страшным голосом прохрипел Пушкин, карабкаясь на стол. – Весь мир – дерьмо, и люди в нем – актеры! – Брызнули во все стороны столовые приборы, хрупнула тарелка с канапе под подошвою великого отечественного литератора. – Колька, хватит дрыхнуть! Поехали к блядям! Давай вызванивай Ксю!
   – Извините пожалуйста, сударь, – деликатно произнес метрдотель, коснувшись локтя Батюшкова, который с умилением любовался беснующимся приятелем, – вы не могли бы попросить своего товарища иметь себя в виду?
   – Он памятник себе воздвиг нерукотворный! – гордо возгласил Батюшков, тыча пальцем в лихо отплясывающего на столе Пушкина. – К нему не зарастет звериная тропа!
   Метрдотель вздохнул – он страшно не любил пьяные скандалы, которые в его работе были печальной неизбежностью, – и дал знак рослым официантам.
   Черный «БМВ» остановился возле крытого ржавым кровельным железом двухэтажного особняка княгини Болконской на набережной Мойки, где Пушкин с женой снимали квартиру.
   Наталья Николаевна Гончарова тихонько проскользнула в дверь и зажгла свет в прихожей. Густой сивушный запах, плававший в воздухе, и болезненный храп, доносившийся из кухни, безошибочно подсказали ей, что муж дома. Быстро скинув туфли и плащ, Наталья Николаевна прошла в гостиную, на ходу раскладывая мобильник и не глядя набирая хорошо знакомый ей номер.
   Абонент отозвался после второго гудка.
   – Да, – тихо проговорила Натали в телефон, прикрывая трубку рукой. – Да. Доехала. Да. Ну что ты меня мучаешь?.. Да. Нет. Нормально. Да. Спит... Когда?.. – Закусив губу, она некоторое время молча слушала. – Поскорее бы, Жора... Да, понимаю... Но я... Я измучилась. Да. Ничего, на мой век хватит. По новому закону об авторском праве наследники получают гонорары еще семьдесят лет после того, как... Нет... А если он тебя?! Жорж, давай не будем... Да... Нет... Черт, я совсем запуталась... Да, хочу. Да. С тобой. Да, завтра. В «Черной речке»?.. Хорошо. Да, буду. Хорошо. Согласна. Да. Тоже. Пока.
   Она сложила телефон, бросила его на диван. Закусив губу, повернула голову в сторону кухни. Прислушалась.
   Нет, показалось.
   Неслышно ступая, Наталья Николаевна двинулась в кухню.
   Пушкин сидел за столом, уронив голову на руки. Он был в ботинках – значит, доехал сам, друзья непременно сняли бы с него обувь, уложили на кушетку и покрыли бы покрывалом. Если только сами не упились до положения риз. Но тогда в гостиной непременно обнаружилось бы еще от одного до пяти болезненно храпящих бесчувственных бревен.
   Поморщившись, Гончарова аккуратно высвободила из-под локтя спящего Пушкина работающий палм и активизировала экран. По экрану побежали строки:
   – Мне скушно, бес.
   – Что делать, Фауст?
   Такой уж выпал вам удел (все-таки предел, может быть? подумать; предел не может выпадать).
   Его ж никто не преступает (удела нельзя преступить! думай, как поменять, скотина!!!),
   Вся тварь разумная скучает:
   Иной от лени, тот от дел (и это правильно);
   Кто верит, кто утратил веру;
   Тот насладиться не успел,
   Тот насладился через меру,
   И всяк зевает да живет —
   И ВСЕХ ВАС ГРОБ, ЗЕВАЯ, ЖДЕТ (вот это воистину хорошо! ай да П-н, ай да с-ин с-н!)
 
   КЮХЛЯ
   КХЛЯ
   ЮХЛЯ
 
   И Я БЫ МОГ
 
   В своем лэптопе запиши:
   Fastidium est quies – скука,
   Отдохновение души.
   Tru-la-la-la – о, вот наука!.. (Психоанализ? подумать)
   Скажи, когда ты не скучал?
   Подумай, поищи. Тогда ли,
   Как над Виргилием дремал,
   А розги ум твой возбуждали? (А на тебя весь день орали? Нет, все скверно; подумать)
   Тогда ль, как розами венчал
   Ты благосклонных дев веселья
   И в буйстве шумном посвящал
   Им пыл la-la-la-la похмелья?
 
   A l’instant, si vous le d?sirez, venez avec un t?moin.
   Распреканальство.
 
   Тогда ль, как погрузился ты
   В (честолюбивые)мечты,
   В пучину темную науки?
   Но, помнится, тогда со скуки
   Как (саламандру)из огня
   Ты вызвал наконец меня.
 
   АФФТАР ЖЖОТ!!! ЖЖОТ!!!
 
   Я мелким бесом извивался,
   Развеселить тебя старался,
   Возил и к ведьмам и к ... (к кому? читатель ждет уж рифмы «розы»!!!)
   И что же? всё по пустякам.
   Желал ты славы – и добился,
   Хотел влюбиться – и влюбился.
   Ты с жизни взял tra-la-la дань,
   А был ли счастлив?..
 
   – ПОШОЛ НАХ, ПРИДУРОК!!!!!!!!!!!!!!!!!
 
   ТРАЛЯЛЯ!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!
   !!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!
 
   Mauvais sujet que vous ?tes, Alexandre, d'avoir repr?sent? de la sorte l'idiot!
   Je connais l’homme des lettres anonymes et dans huit jours vous entendrez parler d’une vengeance unique en son genre; elle sera pleine, compl?te; elle jettera, l’homme dans la boueeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeeee
   pssssssssssssssssssssssst
   . . . . .
   . . . . .
   – Сокройся, адское творенье!
   Беги от взора моего!
   – Изволь. Задай лишь мне задачу:
   Без дела, знаешь, от тебя
   Не смею отлучаться я —
   Я даром времени не трачу.
   – Что там белеет? Говори, сцуко!
   – Корабль испанский трехмачтовый,
   Пристать (в Голландию?)готовый (отчего же в Голландию?а, собственно, отчего бы и не в Голландию?):
   На нем мерзавцев сотни три,
    (Две обезьяны), бочки злата,
   Да груз богатый шоколата,
   Да модная болезнь: она
   Недавно вам подарена...
   После тройной отбивки внизу электронной страницы крупным полужирным шрифтом была набита последняя строчка, выделенная подчеркиванием:
    ВСЁ УТОПИТЬ
   Наталья Николаевна сохранила файл, выключила записную книжку, погасила свет и на цыпочках вышла из кухни.